Возрождённая

Пошла скучная и спокойная череда дней. Лекарь и его помощница, мисс Оливия, были единственными посетителями покоев Атанасии и единственными, кому она всецело доверяла. Они приносили в её комнату уют и спокойствие, были доброжелательны и терпеливы, с улыбкой сносили любые капризы раздражённой пациентки, которая спустя несколько дней сменила настрой, и теперь вместо ворчания их встречала робкая улыбка. Такой прогресс в настроении ощутимо облегчил страдания девушки, а чужая помощь и доброта помогли смириться с мыслями о том, что она очутилась в теле оригинальной Атанасии и что народ славит её избранницей Богини. Атанасия со временем перестала вздрагивать от каждого шума, но по-прежнему таила в душе страх перед императором. Её тело восстанавливалось потихоньку: помогали настои лекаря, лечившие растяжение шеи и облегчавшие отхождение ко сну; а маги, когда она спала, лечили что-то внутри неё, отчего чувствительность и контроль над телом возвращались. Это не могло не радовать, но что было не так с маной? Принцесса ощущала внутри себя, где-то в области груди, щекотание, похожее на ощущение пробирающего смеха, но не могла понять, что это. Стоило ей об этом сказать мистеру Эльмиру, как тот невесело покачал головой и обо всём рассказал магам, на что они развели руками, ничего не объясняя. Как бы не пыталась девушка добиться признания, что не так с её магией, лишь натыкалась на стену, которой противиться не могла в силу своей слабости. Девушка была уже счастлива тому, что её оставили в покое: ни Феликса, ни императора, ни Дженит. Леди Оливия сама хорошо справлялась с ролью дуэньи и отгоняла от покоев принцессы всякого, кто приходил без позволения, а лекарь делал всё, чтобы не только напоить девушку, но и поднять её настроение своими старомодными шутками и ненавязчивой заботой. За две недели Атанасия немного пришла в себя, смирилась с окружающей действительностью, могла немного ходить по комнате, не спотыкаясь или падая, но слегка покачиваясь от слабости, и даже веселиться в компании двух её компаньонов. Улыбка на её лице хоть и появлялась, но казалась слишком холодной для полноценного выражения эмоции – только некое её подобие. Как-то раз Атанасия пришла в себя раньше времени и прежде слухом заметила, что в комнате не одна, а услышав разговор, не стала открывать глаза. — Я проверил её ману – всё в порядке. Конечно, кое-какие всполохи всё ещё наблюдаются, но это не так страшно, как недавний выброс, — мужской голос послышался сбоку, очень близко и звучал обыденно. — Это хорошо. Теперь вопрос в другом: как нам сообщить императору о том, что его магия в теле принцессы вытеснила прошлую и заняла прочную позицию, влияя на состояние? — другой голос – женский – звучал обеспокоенно, так, будто именно этому человеку придётся отчитываться. Атанасия с недоумением слушала, осознание только что сказанных слов до неё не доходило, а в груди что-то щекотало, словно одобряя. — Отчётов будет достаточно. Просто напишешь заключение двухнедельного обследования и контроля и отошлёшь с рыцарем. А там пускай сами разбираются, что делать. — С ума сошёл, Фредди! Ты хоть знаешь, с кем мы имеем дело?! Ты понимаешь, насколько это серьёзно? — женщина зашлась в громком шипении, послышался стук, а затем чьё-то нервное покашливание. — Хватит, Бетти! И ты тоже остановись, Фред. Новость серьёзная: мана правителя каким-то образом проникла в тело и сознание принцессы и начала вытеснять ту, что принадлежала ей, а затем укрепилась настолько прочно, что её не отодрать, и стала распространять токсины. — третий голос, совсем юный, звучал задумчиво и тихо. Воцарилась гнетущая тишина. — Ты не совсем прав. Твои так называемые "токсины" были нужны лишь для того, чтобы укрепиться и подчинить чужую волю, из-за чего и произошёл второй прорыв, но потом они исчезли, будто их и не было. — Верно, последствия мы исправили, но теперь страшно подумать, что будет с принцессой. Несмотря на то, что нам не удалось выяснить, каким образом мана правителя проникла в тело, это не отменяет того факта, что теперь эта юная и несчастная девушка полностью подчинена воле императора. — О да! Ты прав, Дэрри. Такое трудно произнести, не то, что сообщить нашему повелителю. Такая власть над телом и разумом не принесёт ничего хорошего. Эх, бедная девочка... Атанасия уже откровенно недоумевала, но оставшиеся зачатки благоразумия и воспитания не позволили ей поступить опрометчиво, раскрывая себя тогда, когда маги наконец-то произнесли что-то, касающееся лично её. Однако эта информация всё никак не могла занять закономерное место в памяти девушки. Для неё куда важнее оказалось другое: новость о том, что император способен управлять её разумом и телом. Это мысль билась непокорным вихрем в голове, никак не уходящая из неё и заставляющая принцессу чувствовать заново страх. Атанасия даже не задавалась вопросом, откуда взялась власть, которой не было раньше; она даже не смогла подумать о том, как же эту власть обернуть вспять, чтобы сковывающие цепи спали с сердца – всё это заменил страх и неопределённость, они владели в эти минуты так ярко и неизбывно, что вытеснили абсолютно все разумные мысли. Но девушка не могла полностью поддаться им, проигрывать в чувстве ужаса – или это тоже происки чужой маны? Как будто услышав мысли, урчащий до этого комок больно сжался, словно высказывая свои недовольства относительно недоверия хозяйки. Приливающая теплота к груди была слишком утомительной, но вместе с тем удивила Атанасию, не перестающую чувствовать замешательство от борьбы противоречий внутри – рассудок против эмоций. А теперь ещё и некий комок, доставляющий беспокойства. Но принцесса была измучена переживаниями и чувством накатывающей истерики от всей абсурдности происходящего и злого смеха Вселенной, а может и Богини. Чувство слабости ещё не прошло, и девушка достаточно легко скользнула в сон, прежде чем маги, ещё некоторое время совещавшиеся, ушли. Накатывающая темнота, ползущие по стенам тени, движущиеся силуэты под ногами. Мрак, плетение узоров – колдовских, ужасных и некрасивых. Повсюду сырость и влага на оградах. Темно, страшно, неуютно – руки дрожат, тело вздрагивает, холодеет, на щеках выступает лихорадочный румянец. А впереди мелькает тёплый огонёк, похожий на огарок свечи – последний оплот надежды. Там свет, там нет теней и дикого ужаса, нет одиночества и страха, там хорошо, и счастье мелькает повсюду. Ей хочется добраться до него, хочется почувствовать, как налёт кошмара спадёт с окованного тела, как в сознание ворвётся веер радуги из всех оттенков радости. Только вот плоть немеет, не слушается, разум бьётся в клетке, что-то оплетает сердце и глаза пеленой из бесовских созданий, показывающихся в уродливых формах и смеющихся над жертвой. Ей хочется кричать в голос, сорвать голосовые связки, но докричаться хоть до кого-нибудь. Но звуков нет, их невозможно выдавить изо рта – печать запрета не позволяет. Страшно, темно... А свет вдали всё соблазнительно мелькает, не приближаясь, зазывает. Он становится с каждым мгновением всё меньше, и отчаяние нарастает – исчезнет ведь и не вернётся, оставит в клетке из кошмаров. Медленно - медленно всё исчезает, растворяется, а выхода всё нет. Почему не слушается тело, почему разум не закроется, не отгонит ужасных тварей? Почему это происходит с ней? А потом совсем близко, почти перед лицом, возник голубоватый огонёк. Он весело проносился по пустому пространству и рассеял большинство кошмаров, а потом от него отделилась нить, которая замкнулась в области сердца пленницы. Она не испытала никакой боли или даже ощущения единения, просто ей стало легче и не так страшно. Эта нить, словно судьба, повела её к исчезающему свету. Рука тяжело поднялась, а глаза расширились от придыхания – вот-вот станет хорошо... Но свет вспыхнул чрезмерно ослепительно, ослепляя её... Атанасия проснулась резко. Её слегка затошнило от картин сна, и она быстро схватила с тумбочки, стоявшей недалеко от кровати, кувшин холодной воды. Вода освежающим потоком омыла горло и смыла остатки сна. Теперь стало намного легче. Рассвет только занимался, окрашивая небосклон в тусклые цвета радуги: розоватый, бледно жёлтый, сине-голубоватый. Птицы ещё не пели, а деревья не покачивались на ветру, находясь в сонном мареве и ожидания наступающего утра. Всё в природе застыло, будто толком не проснувшись, и такая картина навевала сонные мысли и красоту неоценимую, застывшую во времени, прекрасную как никогда. Девушка медленно сползла с кровати: тело ещё плохо слушалось, но после упражнений и лекарств оно стало более подвижным, чем в первый день. Атанасии захотелось открыть окно и впустить свежий, по-утреннему освежающий воздух в душную комнату. Но оказалось, что сил в руках не хватало, и они всё время соскальзывали с ручки. Окно было громоздким и сильно скрипящим, но никто не обращал на это внимания. Девушка разочарованно опустила руки и двинулась к подоконнику, чтобы присесть и понаблюдать немного за пейзажем, пока не придёт лекарь. Однако и тут сил не хватило – слабость лишь усилилась, заставляя мышцы очень сильно заныть, а голову пронзила боль, перешедшая в ноющую. Атанасия едва устояла на ногах и решила не испытывать судьбу. Затем ей подумалось, что можно постоять на балкончике – но и это оказалось нереальной задачей, поскольку дверца была заперта на замочек. — Аргх! — все планы рухнули, и принцесса топнула ногой, но затем едва не взвыла от боли. Ей уже давно не было так досадно. В прошлой жизни отец заботился о её удобствах и не упускал случая сделать ей приятное или выполнить любое желание. "Ты забыла, что сделал он? Клод мне больше не отец!" Атти пришлось вернуться в постель, но спать не хотелось, а делать было нечего – и она придумала развлекать себя чтением стихов или красивых словосочетаний вслух. Но эта игра быстро закончилась, а девушка погрузилась в нерадостные воспоминания. Порой ей казалось, что всё происходит не с ней, что она лишь зритель в чужом спектакле боли и страданий, но в следующие минуты приходила другая мысль – а что, если это сон? – которая никак не могла оправдать реальные ощущения. В первую очередь Атти казалось, что она ненавидит отца за то, что тот не поверил, не смог узнать в ней свою дочь, а в следующее мгновение уже не могла сказать, что чувствует к нему, поскольку ей вспоминалось, в насколько похожих ситуациях они оказались: Клод с амнезией вернулся к изначальному восприятию вещей и был, видимо, неприятно ошеломлён изменениями в жизни, которые, как он думал, не происходили; а она тоже попала в обстановку, где всё ей и знакомо, и незнакомо, но что на её памяти не могло произойти. Эти мысли в последние две недели не давали покоя, меняя восприятие принцессы об императоре. И всё-таки Атти могла бы стопроцентно сказать, что боится его, и это обстоятельство никак не способствовало улучшению восприятия Клода. После прорыва маны она стала воспринимать происходящее менее остро и более осмысленно, но при этом не могла больше быть собой, как ни старалась. Влияние ли это чужой маны или нет, но факт есть факт. А потом у неё возникла непереносимость прикосновений: любой, кто касался её, оставлял на голых участках кожи ярко-алые пятна, горящие огнём и нестерпимо зудящие. После первого такого случая мистер Эльмир провёл ряд манипуляций и предписал всем касаться либо через ткань, либо надевать на руки перчатки. Это, конечно, относилось только к нему, Оливии и магам, поскольку больше никто не приближался к принцессе. — Девочка моя, потерпи немного, и я обязательно найду средство, — часто приговаривал добрый и старый лекарь, когда приходил на очередной осмотр пациентки, а потом бубнил про себя: "Откуда взялась эта напасть? Ведь у принцессы с детства такого не было". Атанасия всё слышала, но тоже ничего сказать не могла, поскольку просто не понимала, каким образом воскрешение меняет её жизнь. С Оливией Пресли, юной ученицей старого лекаря, девушка подружилась быстро. Оливия была дочерью пекаря, но при этом имела блестящее образование – по книгам, которые закупала на свои скромные сбережения и читала по нескольку раз, заучивая особо важные моменты. Простолюдинам не полагалась классическая школа, они учились ремеслу у мастеров либо у семьи, но юная девушка смогла осилить учёбу в двойном масштабе, и её заметил мистер Эльмир – тогда же она стала его ученицей. Оливия в скором времени получила звание помощницы и новый статус. Атанасия в некоторой степени завидовала внешности подруги. Рыжеватые волосы с золотистым переливом блестели, словно начищенное золото, прямо струились и доходили до лопаток. Девушка предпочитала их собирать в миленький пучок на голове, чтобы они не мешали работе с лекарствами, но из-за этого она казалась старше своих лет. Иногда она оставляла волосы распущенными, как просила Атти, только завивала кончики – и тогда она становилась доброй версией ведьмы, только без шляпы и фамильяра. Слегка загорелое лицо и острый носик добавляли пикантности в целом, а тоненькие, словно нити, бледные губы придавали небольшую экстравагантность облику. Мисс Пресли была единственной подругой Атанасии, и она же просвещала её обо всём, что происходит в мире, рассказывала о том, что интересовало принцессу. Мистер Эльмир был только доволен их дружбой, но сам ничего не рассказывал о том времени, когда приходил проверить здоровье наследницы до казни: судя по всему, это была довольно больная для него тема... Атанасия тихо вздохнула: как хорошо было бы, если бы о ней забыли, и она смогла сбежать в другой город, а там научилась бы какому-нибудь делу – и жизнь пошла бы достаточно спокойная. Только вот магии нет, а как скрыть цвет глаз – она не знает: не было никаких причин для этого. Девушка ещё раз протяжно вздохнула и решила сильно голову не забивать, а попробовать смириться и плыть по течению, надеясь на лучшее. Пока она не поймёт, как обстоят дела с императором, составлять план побега глупо. Атти передёрнуло, когда вспомнила свой первый день и реакцию Клода – страх всё-таки не желал уходить. Очень скоро ей надоело просто лежать и пялиться в потолок, да и мысли не приносили утешения, а лишь нагнетали обстановку. Пройтись по комнате, пораньше выполняя упражнения, показалось хорошей идеей. Только не в следующую минуту.