Возрождённая

— Цветы распускаются в саду, весна на задворках, алеет небо и гроза подступает. — Ты открыл дверь в рай и в ад, пускаешься вдаль, отдаляешься, как лето от зимы, смотришь туда, откуда сам родом, и видишь то, что не видят глаза мои. — Не ведать что-то – не значит быть глупой; расстояние – незримо и безлично, увидишь только годы, но не узнаешь цену. Ты – та, что в моём сердце навечно и та, что ненависть взрастила, покуда из памяти не исчезла. Бог и Дьявол – нам судьи, но не те, что рассудят и не те, что отдалят; Да пребудет с нами благословение! Долгие минуты незримого контакта, долгие секунды падения – Атанасия больно ушиблась, но слёзы сдержала. Взгляд отца холоден и недоволен, он сам стоит и наблюдает, как дочь поправляет ночнушку, как медленно встаёт, слегка шатаясь, и выпрямляется неестественно прямо, подбираясь как от ожидания нападения. Она смотрит прямо и холодно, но страх в глазах и волнение очевидны – в топазовых омутах всполохами проносятся, только подавляются от незримой воли. Атанасию слегка потряхивает. Чувство беззащитности и тревоги, жертва в своих ощущениях – это всё не нравится девушке, заставляет её быть слабее, чем она есть на самом деле. — В-Ваше В-Величество, — голос задрожал, словно сдерживал ненужные порывы и звуки, приносящие только досаду. — Добро пожаловать. Могу я поинтересоваться, что вы здесь делаете в такой ранний час? Как видите, я не одета и не могу принять вас достойно вашего положения. — она говорила заученные слова из уроков этикета в прошлом, стремясь подавить ненужные эмоции и вновь стать собой, не видеть ничего и не замечать изменений. Надо только подождать, надо только понять, что происходит – и тогда наступит шанс для побега, для того, чтобы мир вернул привычные очертания, чтобы жизнь не казалась чередой чёрных полос, из которых складываются худшие сценарии судьбы. Атанасия была уверена, что смогла бы преодолеть все препятствия, что изменила бы свою жизнь, предоставь ей возможности сделать это. Клод молчал, видимо, что-то обдумывая, но ничего не скажешь по лицу. Наконец он сдвинулся с места и подошёл к дочери, наклоняясь, словно в приступе задумчивости, так странной для него. — Ты удивила меня и смогла заставить народ взбунтовать. Я думал, что, наконец, избавлюсь от тебя, от жалкого напоминания той танцовщицы, но ты по-прежнему вставляешь мне палки в колёса и никак не хочешь исчезать. Кто ты? И откуда в тебе моя мана? — мужчина смотрел очень пристально, оттого становилось ещё страшнее, но он не касался и не пытался идти на контакт – даже казалось, что весь этот разговор лишь монолог, направленный на то, чтобы устрашить, чтобы сломить. Однако Атанасия понимала, что слышит правду, от которой не сбежать, не скрыться и не выплакать – ужасная истина в маленьком мирке девушки, не имеющей семьи. Клод был очень прямолинейным с теми, кого не считал соперниками или врагами – это единственная черта, которую можно было бы восхвалять, если бы не бестактность многих его слов. — Тогда почему ты не отпустишь меня? В Хуале или Анрисатской Республике я была бы свободна и далеко от тебя, — совсем тихо спросила девушка. Весь этот разговор уже начинал её утомлять и чувствовать себя плохо. — Какая глупость: ты член императорской семьи – я не могу тебя отпустить. Клод заинтересованно сверкнул глазами и только поэтому не стал дальше развивать тему, выливая весь ушат своего недовольства и ненависти. Эта девчонка выводила его из себя, действовала ему на нервы дерзкими словами – однако казалась куда интереснее, чем прежде. Напуганный зайчонок? Возможно. Но что-то, неуловимое пока, изменилось, оно чувствовалось в атмосфере, вокруг неё, и маячило перед носом, заставляя искать. Атанасия всегда казалась отчаянной и несколько боязливой девчонкой, мечтающей завоевать его сердце – но не такой, как сейчас. — Я хочу, чтобы ты в следующий четверг пришла завтракать вместе с нами. Дженит уже давно ждёт случая поговорить с тобой. Атанасия вздрогнула и хотела что-то сказать – только вот Клод так же стремительно ушёл, как и до этого заходил. Она неловко опустилась на кровать, поражённая, усталая и совсем измотанная эмоциональным накалом. Ей совсем не верилось, что император и в самом деле простил её вежливые слова, кажущиеся дерзостью, и ушёл так просто, будто и впрямь простил. Ей хотелось верить, что это тот же самый мужчина, что был её отцом, что беспокоился, когда она болела, исполнял все её желания, когда она росла, что никогда не терял памяти и не пытался убить. Трудно смириться с изменениями, трудно подавить инстинктный страх перед более сильным человеком, трудно знать, что она лишь песчинка в чаше его любви. Что с ней делает этот мир? — Я любила да возненавидела. От ненависти – в далёкие леса доверия, а оттуда прямиком в ад на земле – жаркую пустыню любви. И что со мной делает время? И что мною управляет, когда небо сменяется пустотой, а жизнь – небытием? Когда я упала? Когда впала в немилость Богов? Когда же грех превратился в рай, из которого не было выхода и сил найти его? *** Дженит последние дни после казни сестры чувствовала себя нехорошо и как могла пряталась от отца, прикрываясь тем, что она слишком больна, чтобы повелитель увидел её в таком виде. Это всё отговорки, но Клод не настаивал – его любовь прощала все выходки дочери, а дерзость лишь поощрялась, поскольку служила доказательством близкой связи между ними. Он регулярно посылал придворных лекарей, а с ними разнообразные безделушки и драгоценности, но младшая принцесса не могла на них смотреть и всегда приказывала подарки сложить в маленькой кладовой, считавшейся её личной сокровищницей. От одного только их вида у неё повышалось давление и бледнело лицо, что служило явным признаком деятельного волнения. С Атанасией она не виделась с самого момента казни, нет, даже до неё – с того дня, когда её заковали в цепи и бросили в темницу, как какую-то преступницу. Клод долго не решался наказать в виду отсутствия достаточных улик и пылкого исступления младшей дочери, которая умоляла оставить в покое сестру. Подтолкнула его очень банальная вещь – призрак какой-то неведомой доселе жизни, где старшая дочь поразительно часто дерзила его копии и так же поразительно прощалась за это от него самого. В этом было что-то таинственное и ужасное, словно две жизни отзеркаливали друг друга, только кривовато и неверно. Но сны эти всё же сильно беспокоили и нарушали привычный распорядок жизни. Дженит хотела как можно скорее видеть воскресшую подругу, но упорная Оливия отвергала все её попытки, аргументируя запретом самого доктора – главного лекаря Атанасии, приставленного к ней с самого детства. Девушке ничего не оставалось, как уходить в надежде в следующий раз не застать строгую помощницу лекаря, однако они всё равно рушились. Тяжесть на сердце разрывала душу, а совесть мучила по ночам, подсылая ночные кошмары, где сестра предстаёт умирающей без всякого лица или в таком ужасном состоянии, что Дженит неизменно подскакивала на кровати, с шумом втягивая воздух и бледнея ещё больше, чем прежде. Служанки и стражники каждый раз вбегали в волнении, но находили только испуганную и измученную девушку, они звали лекарей, а затем возвращались каждый к своей работе. — Ваше Высочество, вы не должны так волноваться – это вредит вашему здоровью. Посмотрите, что вы сделали с собой: худы, как простолюдинка, бледны, словно смерть, и румянца никакого, а кожа, кожа-то – непорядок, даже ароматные ванны не справляются! Доктор Гилдерой говорит, у вас душевная болезнь и он не может с этим справиться. Но ведь так тоже нельзя! — юная служанка Бетти, самая любимая из всех и наперстница принцессы, причитала так, словно была старушкой. Бетти очень любила копировать мадам Терезию – главную в Изумрудном дворце, которая не выносила молодых девиц и бранила их, как только подвернётся случай, но неизменно рассудительную, по-своему пылкую, когда дело касается приличий и здоровья, а также самую ворчливую на свете. Поговаривали, что она когда-то была кормилицей самого императора, и поэтому её поставили командовать над всеми слугами, а также финансами дворца – эти слухи привели к тому, что многие относились к ней с подобострастием или благоговением, будто перед ними сам император. Старая Терезия никак не отреагировала на слухи, по правде говоря – она совсем о них не знала, поскольку все слуги тщательно скрывали свои разговоры, даже изобрели систему передачи новостей, которую трудно засечь. Немногие подражали мадам, как Бетти, которая по своей юности была бесстрашна и вынослива, словно орёл в небе, и которая настолько любила свою госпожу, что и сама прежде не замечала своего подражания, когда думала, что ведёт себя как обычно. Но Дженит всё замечала и в тайне от неё шутила на этот счёт с Атанасией, когда они собирались пить чай в комнате, а не на улице. Сестра понимала её как никто другой, к тому же каждый раз встречала с улыбкой, которая облегчала совесть, и с таким незамутнённым счастьем, что порой Дженит забывала, как на самом деле живёт её сестра. Просить отца о снисхождении было страшно – боязнь утратить его любовь и привязанность были слишком сильны, а представление рисовало страшные картины одиночества и тоски. Совесть мучила, но разум отказывался следовать её доводам, предпочитая ничего не замечать и просто плыть по течению. Но недавнее происшествие и последующая казнь заставили вспомнить о страданиях сестры, о её безутешном горе по семье. Атанасия была похожа на Дженит: она тоже с самого начала не имела семьи и только мечтала о ней – разница была только в том, что Дженит смогла её обрести, а она нет. Всё то время, что старшая сестра находилась в руках заботливого мистера Эльмира, Дженит не находила себе место и постоянно требовала вызвать лекаря с целью расспроса о состоянии больной. Но пожилой мужчина отказывался говорить больше, чем требовалось от него, но успокаивал тем, что принцесса идёт на поправку и скоро можно будет её навестить. Дженит это успокаивало лишь наполовину, однако она не перечила, понимая, чем вызвано такое недоверие – приказы императора превыше всего. Она с нетерпением ждала момента, когда сможет снова пить чай с сестрой и весело болтать как раньше. Клод знал об этом её желании и поэтому решил снова, как и всегда впрочем, сделать подарок: прислал с посыльным записку о назначенном в четверг завтраке, куда прибудет и Атанасия. Это успокоило окончательно, но вместо беспокойства за сестру появилось чрезмерное волнение. Дженит больше не хотела терять ту, с которой ей было хорошо, которая понимала с полуслова и которая приносила яркие краски в монотонные будни. Смерть и несправедливое обвинение, дамоклов меч над головой и одиночество у задворков – настолько испугали её, что придали смелость сопротивляться желаниям правителя. И одно из них – молчаливый протест против визитов отца до того, пока сестра не поправится и не встанет на ноги. Кажется, император этого не заметил, занятый другими мыслями, иначе обязательно применил бы "кнут". Как бы не дерзила Дженит – у этого поступка были свои границы, через которые переступать чревато неприятными последствиями. К счастью, Клод просто не понял, из-за привязанности поверив в отговорки дочери, хотя считал это простыми дамскими недомоганиями, при которых женщины часто впадали в состояние неконтролируемого страха за здоровье, хотя ничего серьёзного не было, и инстинктно начинали симулировать, не осознавая этого. Таких "дамских проволочек" следовало игнорировать и по возможности давать свободу воображению дам, которые вскоре утомлялись от собственных переживаний и начинали изображать, тоже неосознанно, выздоровление от болезни. Плохая погода с промозглыми ветрами – одна из причин возникновения такой "женской болезни". А поскольку погода уже несколько недель стояла самая отвратительная, то Клод без труда поверил в нездоровье дочери. А вот Бетти и Терезия стали беспокоиться: одна – за здоровье госпожи, не понимая причины его расстройства, а другая – нарушением правил приличия. — Госпожа, должно быть, вы простудились, и это спровоцировало упадок сил, иначе, почему вы так беспокоитесь, так терзаете себе душу? Я волнуюсь, ведь вы так бледны. О чём же вы переживаете? — часто приговаривала Бетти, чуть не со слезами на глазах. — Ваше Высочество, вы ведёте себя неподобающе леди. Что подумают обо мне, когда увидят или услышат это безобразие? Я ведь отвечаю здесь за порядок и приличия! Принцесса, вы должны вести себя как почтительная дочь и не расстраивать Его Величество, — с другой стороны наступала в своей строгой и непримиримой манере мадам Терезия. Дженит стоило больших усилий не втянуть голову в плечи от стыда: раньше никаких протестов не было и переживать из-за ворчания главной управляющей было незачем, поскольку все манеры она усвоила ещё при жизни в доме Альфиосов. Но Дженит с блеском выдержала испытания и ни словом не обмолвилась о своих переживаниях, лишь постепенно теряя аппетит от навалившихся проблем. Пережитые события начали давать свои плоды, и девушка действительно заболела. Но она не собиралась показывать своей болезненности и попросила главного мага поставить заглушки на комнату, говоря, что ночные кошмары будят её верных людей и заставляют попусту волноваться. Поверили ли ей – непонятно, но заглушающее заклинание было наложено и стало скрывать то, чего не следовало слышать другим. Для предосторожности наложили ещё дюжину защитных барьеров. Таким образом Дженит скрывалась ото всех и от себя в том числе. Однако письмо отца о семейном завтраке настолько застало девушку врасплох, что она не поверила, пока другие не подтвердили, что всё правда, а потом так весело смеялась и улыбалась, что налёт болезненности вмиг с неё слетел. И хоть принцесса всё ещё чувствовала себя не очень хорошо, она была намерена это скрыть, чтобы, не дай Богиня, завтрак не перенесли! В этот раз, в великий день – четверг! – она собиралась не только пообщаться с сестрой и, наконец, внимательно к ней приглядеться, но и сделать всё, чтобы Атанасия переехала в её дворец, где бы они вместе жили. Это станет первым шагом – сестре обязательно нужен уход и присмотр заботливой девушки, а также комфорт и много прислуги. А потом она решит вопрос о содержании, платьях, учителях и тому подобное, лишь бы Атанасия больше не уходила из её жизни и всегда была рядом, как верная подруга и преданная сестра.