Призраки прошлого

      До Псебе дошли только к часу дня, хотя вышли из лагеря в шесть утра. Ромка и Игорь температурили, Сашку на последнем участке пути пришлось нести – на ступню он вообще ступить не мог. Они успели даже на автобус до Туапсе и не пришлось вызывать дядю Мишу. Дома оказалось, что у тёти Иры съехали оба постояльца, так что Василиса отправила всю компанию туда, забрав себе только мужа. Каринэ обработала ему ногу, перевязала и велела лежать и ногу не нагружать. У Ромки начался кашель и потекли сопли, зато температура упала до тридцати восьми; Каринэ прослушала его фонендоскопом, хрипов в лёгких не услышала, напоила ромашкой с липой, и только после этого смогла взяться за Игоря.       Его поселили в меньшей комнате. Когда Каринэ вошла к нему, он уже спал, наполовину раскрывшись и отвернувшись к стене. Дыхание было учащённым, однако на ощупь у него были всё те же тридцать восемь.       – Игорь, – она чуть потрясла его за плечо, – дай послушаю тебя.       Он открыл глаза, похоже, толком не проснувшись, и послушно лёг на спину. Каринэ повесила себе на шею фонендоскоп, задрала ему майку и пощупала круглый шрам от пули парой сантиметров выше того шрама, который он получил от разрушившегося двигателя. Кожа вокруг была красной и горячей.       – С какого расстояния стреляли? – полюбопытствовала она, помня, что у того парня, что им привозили весной, вся нога была разворочена, а здесь лишь аккуратный кружок да небольшой хирургический надрез. – И из чего?       – Пистолет Макарова, метров с двадцати, – он сонно усмехнулся. – Была зима, на мне была дублёнка, а во внутреннем кармане лежала записная книжка и толстая пачка сторублёвок. Пуля попала в них, они погасили её энергию. В меня она вошла на четыре сантиметра.       Так и подмывало спросить, зачем в него стреляли, но она сдержалась. Это уже ничем не обоснованное любопытство.       Никаких шумов у него в лёгких не было – Каринэ тщательно прослушала и грудь, и спину. Она опустила Игорю майку, вынула фонендоскоп из ушей и пошла намочить холодной водой полотенце. Когда она вернулась, Игорь, чуть раскинув руки, уже спал.       Каринэ сидела рядом с ним, прижимала компресс к воспалённому месту, слушала его учащённое дыхание. И хотелось сидеть вот так до бесконечности, смотреть на его взлохмаченные пепельные волосы, на трёхдневную щетину, на усталый вид… Смотреть и чувствовать, как щемит сердце, как на глаза наворачиваются слёзы, удерживать себя, чтобы не прилечь рядом, не обнять его, не уткнуться лицом ему в грудь…       Он женат, у него дети. А она, Каринэ, не принесёт ему ничего, кроме травм…       Игорь проснулся поздно вечером, когда тётя Ира и дядя Миша уже пошли спать. Каринэ сидела за столом на террасе, забравшись на стул с ногами, пила чай и читала выкопанные из недр тётьириного книжного шкафа «Записки юного врача». Уже спала дневная жара, настольная лампа давала приглушённый неяркий свет, вокруг неё вилось несколько мошек и одна бабочка, по дороге время от времени проезжали машины. Игорь, ещё примятый со сна, однако выглядевший лучше, чем утром, спросил, нет ли чая; есть он отказался. Каринэ сходила на кухню, вскипятила чайник и поймала себя на том, что чувствует себя почти счастливой от того, что вот так за ним ухаживает. И вроде, ничего особенного она и не делала – всего-то заварить и поставить перед ним чашку с чаем, уточнив лишь, сколько ему сыпать сахара. Будь это кто-то другой, она бы делала всё то же самое. Внешне всё было бы то же самое. Только ни дядя Миша, ни братья не вызывали вот такого желания заботиться о них…       Игорь сидел напротив неё за столом, медленно пил горячий чай, смотрел, как Каринэ переворачивает страницы. Только Каринэ видела, что Игорь на неё смотрит, заставляла себя не смотреть на него, и из-за этого всё внимание уходило на себя и на Игоря, а не на прочитанное. И куда и зачем врач из книги поехал во время вьюги, она уловить не смогла. Надо будет потом вернуться к началу рассказа и перечитать.       – Можно задать вопрос? – спросил вдруг Игорь, держа в ладонях уже наполовину пустую чашку с чаем.       Каринэ посмотрела на него и перевернула книгу страницами вниз. Судя по его виду, вопрос касался отнюдь не завтрашней погоды и не цен на виноград.       Что ж, рано или поздно эти вопросы он должен был задать.       – По паспорту ты Каринэ, или официально твоё имя другое?       Он начал с имени. Обратил ли он внимание, что вся её родня носит обычные русские имена, а у неё с какого-то перепугу армянское, или заметил, что она вздрагивает при имени «Илона» – не имеет значения. Имеет значение, что он задал этот вопрос.       Только отвечать на него – очень долго…       Она посмотрела на порхающую вокруг лампы бабочку, затем перевела взгляд на Игоря.       – Да, – ответила она, – официально по паспорту я Каринэ.       Наступила пауза. Игорь ждал продолжения, чётко уловив в её ответе недосказанное «но». Каринэ ждала следующих вопросов.       – Но? – Игорь нарушил молчание первым.       Каринэ невесело усмехнулась:       – Имя можно поменять. Можно поменять даже фамилию и отчество. Когда я в четырнадцать лет получала паспорт, я писала заявление, чтобы сменить имя, фамилию и отчество. Родителей у меня нет, с семи лет меня растили тётя Ира и дядя Миша, и я хотела носить их фамилию и отчество по дяде Мише. И паспорт я получила уже с новыми фамилией и отчеством.       – И именем, – Игорь заметно помрачнел. – А до четырнадцати лет тебя звали Илоной.       – По документам я была Илона, – уточнила Каринэ. – Только с семи лет меня никто так не звал.       Бабочка перестала кружиться вокруг лампы. То ли села где-то, то ли улетела. За садом проехала машина.       – Девятнадцать лет назад, – вздохнув, начала Каринэ, – моя семья пошла в поход в горы. Мать, отец, семь моих сестёр и я. Мне было тогда семь лет. Куда именно мы пошли – неизвестно. Сейчас я уверена, что куда-то в те места, где сатанинская зона. Было это в конце июля. А пятого августа Виталь Саныч нашёл меня на железнодорожных путях недалеко от Чинар…       Настольная лампа моргнула, где-то далеко на улице включилась сигнализация машины.       – Что произошло? – нахмурился Игорь.       – Я не помню. Все воспоминания как отрезало. Первое, что я помнила – это как Виталь Саныч шприцом набирает из ампулы лекарство. И рыжего кота помню, у него на телевизоре лежал. Вот представь мои чувства, – криво усмехнулась она. – Куча людей, врачи, милиционеры, меня спрашивают, кто я, что случилось, а я ничего не помню. Как стена. Ни как я там очутилась, ни где я была, ни кто мои родители, ни даже как меня зовут. Вообще ноль. А через несколько дней… Это больница была. Я стояла в коридоре, и кто-то кого-то через весь коридор позвал: «Карина!» И у меня в голове щёлкнуло – Каринэ. Я не была уверена, что это моё имя, но это имя было знакомым. Все остальные имена были чужими, а это было знакомым. И именно не Карина, а Каринэ. Вот все и решили, что меня зовут Каринэ. Потом, когда установили мою семью… Нас, сестёр, было восемь, но по возрасту и внешности я могла быть только кем-то из трёх младших. Меня спрашивали, какое имя мне знакомо – Леона, Лиана или Илона. Но мне все эти имена были незнакомыми.       Сигнализация замолчала, в саду вспорхнула какая-то крупная птица.       – Потом нашли родственников, проводили генетические экспертизы для установления родства. Поднимали медицинские и стоматологические карточки. Меня возили в школу, где мы все учились, чтобы учителя определили, кто именно я из сестёр… В конечном итоге решили, что я Илона. Но это имя было мне чужим, я психовала, что хочу быть Каринэ. Вот меня и стали звать Каринэ. Хотя откуда я взяла это имя – не знаю. В моей родне есть армянские корни, среди соседей и в школе тоже были армяне, но с таким именем никого не было.       Игорь некоторое время молчал, чуть прикусив нижнюю губу и глядя в чашку с остатками чая. В каком-то из соседних домов заиграла музыка.       – Ты вспомнила, что случилось? – хмурясь, спросил он.       – Нет. Потом вспоминались некоторые моменты, но слишком мелкие и разрозненные, чтобы по ним можно было восстановить события. Про некоторые я даже не уверена, что это с того похода, а не из какого-то предыдущего. Помню заколку, которую у меня украла сестра. Помню, что вернулась искать куклу, отстала от своих и потерялась. Помню женщину с красивыми волосами, и что рядом с ней было безопасно. И помню ещё, что в меня стреляли. Одной пулей ранили, – она повернула правую руку, демонстрируя Игорю длинный белый шрам немногим выше локтя. – И ещё одной, мне сейчас кажется, убили ту женщину. Но кто стрелял и зачем – не помню. И стреляли специально или попали нечаянно – тоже не помню.       Не помнить – не помнила. Только не избавиться от стойкого ощущения, что целили именно в неё. Или сначала в женщину, потом в неё. Но это точно была не случайная пуля.       – Ты сказала, – в голосе Игоря прозвучали одновременно непонятные и обречённость, и надежда, – что тебе имя «Илона» казалось чужим. Следователи могли ошибиться? И ты на самом деле не Илона?       Почему ему так важно это имя?       – Нет, – покачала она головой. – Только три младшие сестры были кудрявыми – у всех остальных волосы были прямыми. У Лианы и Леоны передние зубы уже сменились на постоянные – а у меня все ещё были молочные. И методом исключения получалось, что я Илона. И учительницы тоже сказали, что я Илона.       Игорь долго смотрел в стол, покусывал нижнюю губу и молчал. Потом поднял голову и посмотрел на неё с внезапной усталостью и обречённостью:       – Виталий Александрович и твои братья говорили, что ты умеешь влипать, но я не думал, что настолько… Был у меня знакомый, Адам...       Каринэ вздрогнула. Игорь кивнул:       – Да, тот самый, о котором говорили призраки. Мы не особо общались, но сначала общаги были недалеко, потом я купил дом, ему по наследству тоже перешёл дом недалеко от меня… В общем, мы пересекались. Адам был неплохим парнем, но в колледже он попробовал наркотики и с тех пор стал сначала нюхать, потом колоться. Периодически он пытался завязывать, срывался, лечился, опять завязывал, опять срывался… А потом после… лет семи, наверно, наркоманского стажа вдруг завязал и года три к наркотикам не прикасался. И как-то под водку он рассказал, что стал сатанистом, и что у сатанистов нашёлся действенный способ избавить его от зависимости. Вернее, не от зависимости, но наркотики перестали доставлять удовольствие. Как он рассказывал, колет дозу – а от неё не эйфория, а жуткие боли и кошмары. Он тогда мне сказал, что нужно было поехать в особое место, там совершить определённый ритуал и принести жертву…       – Какую? – сразу уточнила Каринэ.       – Про жертвоприношения он рассказывал много и туманно, – Игорь посмотрел на неё всё с той же болезненностью. – Кого именно приносил в жертву Адам… Он говорил, что козла, а там кто знает. Но рассказывал, что особенно ценны человеческие жертвы, причём насильственно умерщвлённые, а не умершие своей смертью. Лучше всего – взрослые, которые сознательно отдают свою жизнь на дело сатаны. Остальной градации жертв я не помню. Помню ещё только, что дети до семи лет в жертву не годятся, за исключением мертворожденных.       Живо вспомнился мертворожденный ребёнок, могилку которого они нашли под деревом. А потом вспомнилось и то, что когда её родители пошли с детьми в поход, ей, самой младшей, как раз исполнилось семь лет.       Может, их всех принесли в жертву? Но тогда тот или те, кто это делал, должны были знать, что Каринэ уже есть семь лет.       Кто это мог знать? Родители, родственники… Хотя и любой посторонний мог выведать возраст Каринэ без особых усилий. Спроси её саму – и она бы ответила.       – Адам, кстати, мне и рассказал, что просто так рисовать перевёрнутые пятиконечные звезды нельзя; если нарисовал – её нужно подкрепить жертвой. Жертвой в идеале человеческой, но если нет человека, подойдёт и козёл, а если нет козла – то любое животное.       Каринэ почувствовала, как у неё нехорошо засосало под ложечкой. В родительском доме она нашла как минимум десять перевёрнутых звёзд. Неужели под каждой из них под полом или между досками закопана жертва?       – Года три, может, даже четыре, – продолжил Игорь, – всё было хорошо. Он не кололся, работал, собирался жениться. А потом стал постепенно сходить с ума. Говорил, что ему снятся призраки и требуют выполнения обещаний, которые он им давал. Потом стал утверждать, что они преследуют его наяву. Стал дёрганым, нервным, мог шарахаться от пустого места и кричать, что там стоит призрак. Мог пустому месту кричать, что никуда он не пойдёт и ничего делать не будет…       Каринэ опустила голову. Ей повезло. Она была ребёнком, когда её начали преследовать призраки, а ребёнку многое могут списать из того, что не спишут взрослому. У неё было время, чтобы привыкнуть к кошмарам, тем более психика ребёнка гораздо более гибкая, чем взрослая. У неё были тётя Ира и Виталь Саныч, которые догадались, что психиатрический учёт ей ни к чему, и помогли научиться скрывать, что она видит призраков. А у не известного ей Адама ничего этого не было.       – Кончилось тем, – закончил Игорь, – что он где-то достал пистолет Макарова и начал отстреливаться от призраков. Это было на улице. Один прохожий погиб, я и ещё один были ранены. Адама забрала сначала милиция, потом передала в психиатрический диспансер, и насколько я знаю, последние несколько лет он там жил постоянно. Сначала ещё были периоды просветления, потом уже нет. Сегодня, когда мы вернулись, я позвонил его знакомым, и мне сказали, что он с неделю назад умер.       «Адам умер… умер…»       – Это он… его призрак стрелял в тебя?       – Да… Так вот, – он на мгновение прикусил губу, – он рассказывал, что когда приносил первую жертву сатане, обещал найти «завершающую жертву»…       – Как? – вздрогнула Каринэ.       В каждом её кошмаре мёртвый серый человек, обойдя столб, произносил одну и ту же фразу: «Укажи завершающую жертву…»       – «Завершающую жертву», – невесело повторил Игорь. – Тогда он думал, что это просто какая-то последняя жертва, а оказалось, конкретный человек. Сколько-то лет назад – сколько именно, он сам не знал – глава сатанинского ордена совершал великое жертвоприношение, чтобы открыть врата сатане в этот мир. Но оно сорвалось, потому что жертва то ли убежала, то ли была похищена. И ритуал не был завершён. И ему нужно было эту пропавшую жертву найти. Всё, что он о ней знал, это то, что её зовут Илона.       Каринэ почувствовала, как внутри у неё всё холодеет. Их семью всё же принесли в жертву, и только она, Каринэ, каким-то образом смогла убежать. И непонятный обход столба, что снится ей с семи лет, после которого её преследуют призраки – получается, это в реальности кто-то совершает ритуал, чтобы найти её?       – Адам говорил, что искал эту Илону, ритуал как-то должен был указать на неё. Потом сказал, что вроде как нашёл. А потом на неделю беспробудно запил и всё время твердил: «Я не могу». И где-то ещё через пару недель достал Макаров и начал стрелять по призракам.       Выходит, он как-то нашёл её, но не смог поднять руку? А сколько ещё других сатанистов тоже пытаются найти её? И у кого-то ведь хватит решимости убить…       Рано или поздно до неё дотянутся. Призраки ли, сатанисты ли… Игорь не всегда будет рядом. А даже если и будет – от пули с расстояния в двадцать метров его волны не спасут.       Стрекотали в саду кузнечики, пахло цветами и яблоками. Тёплый лёгкий ветерок колыхал листья деревьев.       Вот так сидеть, вдыхать напоенный влажной хвоей и цветами воздух и осознавать, что любой такой вечер может стать для неё последним. Будет ли это пуля от сатаниста или ритуальный нож от призрака – не имеет значения. Потому что в любом случае после смерти ей один путь – в сатанинскую зону вечным неупокоенным призраком.       Пойти в сердце сатанинской зоны одной – это гарантированно умереть: может быть, она выдержит простых призраков, но тому, который с ритуальным ножом, противостоять не сможет. Повести с собой братьев и Игоря – это поставить под угрозу их здоровье и жизни. Сегодня они отделались головной болью, температурой и волдырём, следующий раз последствия могут быть тяжелее. Тем более, они не дошли до эпицентра. Каково будет там?       Что делать? Смириться и ждать, пока до неё доберутся? Пойти одной и сгинуть? Рискнуть жизнями дорогих ей людей?       Куда ни кинь, всюду клин…       – Ты когда, – после долгого молчания спросила Каринэ, – собираешься назад в Краснодар?       Игорь в упор посмотрел на неё.       – Это вопрос или намёк? – уточнил он.       – Это вопрос. Я хочу метнуться домой.       Вернуться в тот дом в Яблоновском и посмотреть, не закопали ли под перевёрнутыми звёздами кого-нибудь…       Игорь потёр ладонями лицо, провёл ладонью по небритой щеке.       – Поехали, – кивнул он. – Хоть завтра. Всё равно в ближайшие дни мы никуда не пойдём.       – «Мы»? – она горько посмотрела на него. – Тебе охота опять соваться туда?       Он чуть прищурился:       – Будь моя воля, я бы к тому месту и близко не подходил. Но одну туда тебя отпускать нельзя, твои братья не все удары смогут принять на себя. Я, по крайней мере, сразу чувствую, если защиту начинает тянуть, и успею принять меры до того, как станет поздно.       – Зачем тебе туда лезть? – она почувствовала, как в горле набухает ком. – Это сейчас мы легко отделались. А когда пойдём в самое сердце, там будет ещё хуже.       – Да, – с какой-то злостью согласился Игорь. – Там будет хуже. Поэтому без меня тебе идти туда нельзя. Иначе будет как прошлые разы, когда я чувствую, что с тебя тянет защиту, и ничего не могу сделать. Представь, каково было мне, когда ты звонок за звонком не снимаешь трубку! А защиту тянет, и хрен его знает, где ты и во что вляпалась!       – Игорь, – она почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. – Не надо тебе это. Лучше уезжай…       Он резко протянул руку и сжал её запястье.       – Какая причина того, что ты меня опять гонишь?.. Если уж на то пошло – какая причина того, что ты меня тогда отшила?       Каринэ опустила голову.       – Тебе опасно со мной… Помнишь, как в апреле у вас взорвался двигатель и в тебя попали осколки? Это из-за меня…       Пусть знает, что она псих. Пусть сбежит от неё. Без неё он будет в безопасности.       Она переживёт. Она сильная…       – Мы тогда пошли в поход и застряли в сатанинской зоне. Ты знаешь это… Мне тогда снился сон. Снился тот призрак с ритуальным ножом, и я во сне… Мне… Он тянул с меня твои волны, и я не могла ему сопротивляться. И я во сне позвала тебя. Ты пришёл и оттолкнул его. Правым плечом, и он уколол тебя в бок тем ножом. Потом осколки двигателя попали тебе точно туда, где… прикоснулся призрак… И ещё… Я псих, Игорь. Такой же псих, как твой Адам. Такой же псих, как тот мальчик, про которого ты говорил, которого твоя прапрабабка достала из ритуала и который видел призраков. Я вижу призраков. Они преследуют меня с семи лет. Не постоянно, но приснится мне ночью кошмар – и я их вижу. И когда-нибудь я тоже могу достать пистолет и начать на улице от них отстреливаться…       Слёз не было. Застряло на ресницах пара слезинок – и всё. Она сказала. Сейчас он встанет, пойдёт за машиной в Сашкин гараж – и уедет. Или уедет утром. И поступит правильно.       Где-то далеко, на грани ощущений, торжествующе ухмыльнулся призрак с ритуальным ножом.       После показавшейся бесконечной паузы Игорь глубоко вздохнул, и Каринэ почувствовала, как он мягко проводит ладонью по её волосам, а затем так же мягко, но настойчиво пригибает её голову к столу. Она положила голову на его вторую руку.       А вокруг кипели белыми вихрями волны…       – А сейчас выслушай меня, – его голос над её головой прозвучал спокойно. – Во-первых, после сатанинской зоны даже если бы я сомневался, что призраки существуют, мне пришлось бы в них поверить. Во-вторых, я призраков видел не только там. Когда Адам устроил стрельбу на улице, и я словил пулю в грудь, я видел их вокруг него. И видел, что он стрелял не в людей, а в них. А когда пришёл в себя в реанимации, один из них ещё двое суток пасся около меня. Я уже думал, что свихнулся, или что мне вкололи какую-то психотропную дрянь. Потом мать рассказала, что у нас в роду призраков видят многие, и чаще всего эта способность проявляется после серьёзной физической или психологической травмы. После того случая время от времени я призраков наблюдал, особенно на кладбищах и особенно около свежих могил. Так что насчёт этого можешь быть спокойна – я такой же псих, как и ты. Разве что меня не пытались приносить в жертву. И в-третьих. Если ради тебя мне нужно будет пожертвовать целостностью своей шкуры – я это сделаю. Во сне, не во сне – не имеет значения. Потому что целостность твоей шкуры мне дороже.       Каринэ вытянула голову из-под его руки и посмотрела на него.       – Игорь, – тихо сказала она. – Вопрос может стоять не в целостности шкуры, как ты выразился, а жизни. Твоей.       Она чувствовала, что её начинает мелко колотить.       – Я это понял, – очень спокойно кивнул он. – За свою жизнь я постоять смогу. И за твою тоже. Каринэ, – остановил он её, заметив, что она собирается возразить, – всё. Вопросы моей безопасности мы не обсуждаем. Я взрослый человек, мужчина, в конце концов. И хреновый из меня будет мужчина, если при необходимости защитить женщину я буду отсиживаться в кустах. Вот когда станет вопрос твоей безопасности, тогда и поговорим.       Каринэ не ответила. Игорь чётко дал понять, что тема закрыта.       – Это была единственная причина? – уточнил он, поняв, что с этим вопросом они разобрались.       Она покачала головой.       – Сколько ещё?       – Одна…       – Какая?       Челюсти начала сводить судорога. В глазах темнело.       – Ты женат.       Ей показалось, что он едва заметно отшатнулся, застыл и посмотрел на неё так, словно бы у неё внезапно отросли козлиные рога или она заговорила по-марсиански. Потом прикрыл глаза, потёр веки пальцами, снова посмотрел на неё и вздохнул:       – Каринэ, я разведён.       В ушах зазвенело, тело отдало резкой слабостью.       Только бы не свалиться в обморок…       – В больнице я слышала, – Каринэ казалось, что её собственный голос доносится, как из бочки, – как Вика и… Её мать ей говорила, что папа оставался сидеть с Тимошкой, чтобы она могла приехать к ней. И что вы собираетесь идти в театр…       Игорь уверенно помотал головой:       – С Викиной матерью мы развелись, когда Вике было четыре года. То есть двенадцать лет назад. Сейчас она замужем вторым браком. И «папа», который сидел с Тимошкой и собирался с нею в театр – это не я. Это её второй муж. У нас был конфликт – она хотела, чтобы Вику удочерил её второй муж. Я, естественно, был против. Дело дошло до мордобития и едва не дошло до суда. В результате мы договорились, что ни она, ни Денис не требуют с Вики, чтобы она называла папой Дениса, и не пытаются лишить меня родительских прав. И сейчас если Вика говорит «папа» – это я, а если её мать говорит «папа» – это её отчим.       Как сразу всё становилось на свои места. И равнодушие Вики к тому, что папа работает во вторую смену, и удивление, что Игорь на работе. И сама вторая смена, хотя у него только дневные и ночные. И Викино восклицание в телефон, что он её муж, а у неё есть папа – мать и дочь не Игоря делили, они говорили о разных людях!..       – Больше причин нет? – дав ей переварить известие, уточнил Игорь.       Каринэ как в прострации покачала головой.       – Тогда иди сюда…