Средство от Разбитого Сердца

«Влечения – это мифические существа, величественные в своей неопределенности» - З.Фрейд. Фрейд считал влечение к человеку — напряжением, нервозностью. Эти ощущения действуют как сила для устранения источника возбуждения. Они подавляются. Ну так вот, этот старый пень ни черта видно о влечении не знал. Покуда настоящее страстное влечение, исходящее из недр проклятой душонки, подавить крайне сложно. Я бы сказал, почти невозможно. Сдержать порыв, усмирить демонов, так и норовящих наброситься на предмет вожделения, овладеть им, вкусить его. Чёрные волосы. Наслаждение для меня штука простая: сигареты и книги. Больше ничего не требуется. Серые глаза. Секс? Нет. Зачем нужен секс? — это короткое, глупое, бессмысленное времяпровождение. Я бы использовал его исключительно в своих целях, для выгоды или ещё чего… — Поцелуй меня. Я никогда не испытывал влечения к человеку. Неважно, что там писал этот Фрейд: меня никто не привлекает. Но тут вдруг появляется она. Такая нелепая, дурная, суетная, сумбурная… сладкая, манящая, живая. И во мне зарождается странное, дотоле неизвестное мне чувство теплоты в районе груди. Оно тягучее, разливается по венам. Оно появляется от ее сиплого меццо-сопрано, от легкого взмаха руки, свежего румянца на суховатых впалых щеках. В ней нет ничего привычно красивого. В ней есть боль, страдание. Она редкостная извращенка и крайне неприличная девушка, до абсурда нетерпеливая и наглая, как бабки на рынке. Но это все делает ее манящей, в такой непривычной странной манере, которую я не в силах осознать. Она напоминает мне инфернальницу, такую демоническую, пожалуй, даже странную в особой манере девицу. В ней нет ничего святого, но в то же время именно в ней я разглядываю своего рода божество. И ведь не то чтобы я игумен, но она манит. В моей голове нет ни одной человеческой мысли, кроме мыслей о ней. Она смотрит на меня так, словно я что-то значу. С Луной я чувствую, словно умираю; без неё же — я вовсе не живу. Все эти месяцы только ненависть и враждебность посещали мое мертвое засушенное сердце, однако ж это лучше, чем абсолютная пустота, царившая в нем долгие годы. И вот он здесь — предмет моего вожделения. Тянется ко мне, желает меня. Но внутри царит исступленный страх. Словно я могу быть отвергнут единственным человеком, заставляющим мое сердце биться, заставляющим меня верить в то, что я ещё человек. Моя ненависть и недоверие позволяли мне оставаться человеком. Ежели я буду отвергнут Луной — погибну. Оттого я отталкиваю девушку в плечи, чуть грубо, но не нарочно. Она вспыхивает, широко раскрывает глазёнки и сжимает губы в тонкую линию. — Прости, — бубнит девушка, потупив взгляд в пол. — Я лучше пойду, — встаю с кровати, сжав в руке злосчастный тюбик от мази, чуть не выдавливая содержимое наружу. — Виктор, постой! — за мое запястье хлипкой хваткой цепляется девчушка и с жалостью смотрит мне прямо в душу. — Останься со мной. Сегодня мне особенно грустно. — Но, Луна… — Прошу тебя, как друга. — Друга? — вопросительно вскинув бровь, спрашиваю. — Мы кто угодно, но уж точно не друзья. — Тогда останься со мной, как мой враг. — Как поэтично. В таком случае, я вынужден остаться с тучей людей, Луна… — Ты никому не враг, Виктор. Мой. Только мой. Один вздох, и меня окутывает оно самое — чёртово фрейдовское напряжение и нервозность. Всё-таки он был прав. Этот старый пень.

***

После поздней обедни в компании Кинг я собрал вещи и отправился за несколько сотен километров от Лондона, в ненавистную усадьбу Беккетов, что я порой умудряюсь называть домом. Это имение может быть чем угодно, но не домом. Хотя, кто я такой, чтобы судить, в чем заключен смысл в понятии “дом”. Это нечто мне неизвестное, неощутимое. Угловатым мальцем я вырос сам себе отроком, я не был удосужен выучиться “домашней” жизни. Не было у меня ни пирогов с вареньем, ни доброго слова. Бывали мгновения, когда я молил, чтобы отец мой был иезуитом, а стал он в конечном счете закоренелым казуистом. Эта игра слов только кажется забавной: досталось мне от жизни солоно. По прибытии в имение меня снова окутала неприятная ностальгия. Это чувство для меня – нечто абсолютно новое. Мне даже на секунду подумалось, что почву этим человеческим чувствам заложила во мне Луна; если так подумать, до встречи с ней я был не способен быть человеком, соответственно и ощущать себя одним тоже. Хмурые тучи застилают небо, подкидывая капли дождя, точно монетки. Пробегаюсь по мощенной дорожке, ведущей к главному входу в здание, и отворяю тяжелую свинцовую дверь. Она издает протяжный скрип, точно мышиный писк, и наконец громко ударяется о дверной упор. Это было мое зычное: “Я дома!”. Никто не выходит навстречу, дом встречает меня закупоренным воздухом, витающей в воздухе пылью и приветливыми разводами от мыла на витражных стеклах. Прохожу в главную комнату, где раскидистый штофный диван и монументальный мраморный камин. Забавно лицезреть пафосный кивот в углу комнаты, на котором в печальной симметрии стоят иконы, словно отцу, проживающему в этом доме, действительно есть хоть какое-то дело до Бога, однако ж я не осуждаю: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. А в этом доме я точно чужой. Наверное, меня бы скорее огрели плетью на эшафоте, чем искренне пригласили за стол. Я бродил по дому в поисках старой слепой пианистки, что присутствовала в ту роковую ночь в имении, то ли по чистой случайности, то ли намеренно. Но в отцовском доме многие вещи происходят не запланировано. Быть может человек он прескверный, плотоядный и умный, но последние годы он себя тяжко запустил: обрюзг, вместо кадыка у него теперь висит мясистый кошелек, а вместо плоского живота – футбольный мяч, а главное – он словно потерял рассудок, утопая в своей ядовитой бесчеловечности, ведь всякий человек станет походить на демона, если позволить ему погостить у себя. Отец же не просто дал демонам погостить, он разрешил им поселиться в нем. К нему выражение “ум-то у тебя не черт съел” не подходит. В целом результат, конечно, на лицо – он обезумел, стал абсолютно не собран и глуп. Или от постоянного ощущения власти в своих руках, в какой-то момент даешь слабину и позволяешь нерациональным вещам случаться, например – не заметить, что работники все еще в здании во время изнасилования мелкой девчонки. Надеюсь, именно глупость и погубит старого юродивого извращенца. Выглядываю через окно в раскидистый сад, который когда-то создала моя мать. То были недолгие, но приятные деньки, когда сад цвел, а я знал, как улыбаться. Сейчас же за садом никто не ухаживает, он каждое лето горит под нещадным солнцем, а зимой на землю ложится тяжелое снежное покрывало, ломая хрупкие ветви кустовых роз… да и улыбаться я окончательно разучился. Детей надо поливать так же, как и растения в саду, иначе вырастут нежеланные сорняки. Среди этих самых сорняков, спрятавшись под ракитой, стояла пианистка. Старая женщина крепко сжимала кружку с горячим содержимым, от которого в воздух взмывали облака пара. Я подхватил садовые галоши и выскочил на улицу под уже проливной дождь. Пока жирные увесистые капли барабанили по крыше навеса, я устроился подле старухи, опершись о колонну. Она стояла тихо, почти неподвижно. На глаза ее были надвинуты круглые пластмассовые солнцезащитные очки, хотя на улице и пасмурно. Сколько себя помню она всегда их носила, а я, будучи ребенком, позволял себе задавать некультурные вопросы. Тогда пианистка тепло улыбалась, всего несколько морщин посещали ее лицо, когда она хлопала меня по плечу своей белой тростью. Сейчас же женщина кажется вдвое меньше, морщин на ее коже стало больше, некогда теплое лицо осело и пожелтело. – Здравствуйте, – вымолвил я, простояв в тишине добрые тридцать секунд. Старушка тихонько хихикнула, словно маленькая девочка. – Долго молча стоять собирался? – спросила она, шустро повернув голову в мою сторону, словно деревянная кукла. – Я сразу поняла, что это ты приближаешься, Виктор. Я помню, как звучат твои шаги. Слова женщины заставили меня улыбнуться, в ее компании я ощущаю себя свободно, даже улыбаться словно и не стыдно вовсе. Когда как в Хериоте даже ухмылка кажется мне чем-то непростительным: сотни осуждающих взглядов студентов бросаются на меня, точно дикие разъяренные животные. В стенах академии я обречен быть несчастным виновником не моих грехов. Это, наверное, край аморальности, но благодаря тому, что женщина слепа, я имею удовольствие вдоволь себе лыбиться, как идиот. – Я скучала по тебе, мальчишка, – промычала старушка своим хриплым контральто. – И я по вам, Гоушен, – улыбнулся я, хоть она и не увидит. Старая азиатка снова выдавила забавный смешок. – Пожаловал чего? Отец твой не в городе. Я тут совсем одна, не считая тех безмозглых охранников. – Мне нужна ваша помощь. – Я знала, что ты придешь за этим, – понуро опустив голову, пробормотала пианистка. Она молчала еще с минуту, без устали тыкая носком туфли вязкую лужу, образовавшуюся на кафеле из-за протекающего навеса. В воздухе витал неприятный по вкусу флер, он напоминал железо. Ах, быть может я просто прикусил губу от волнения. Ладони потели, я яростно вытирал их о вельветовые штаны, но усмирить учащенное тяжелое дыхание никак не мог. Во мне говорила природа моего воспитания – я не умею просить о помощи, даже когда для меня это категорично. Вырастая в доме, полном злобных собак, ты не учишься говорить, ты учишься гавкать. Этого я делать не хотел, потому и молчал в тряпочку. Диалоги даются мне с трудом. Легче заучить философский талмуд, все это кажется мне кариозной глупостью. Говорить. Старуха тяжело вздыхает и без особого надрыва отвечает, тихонько перебирая засохшими тонкими губами: – Я вынуждена отказать тебе, Виктор. Не потому что я не люблю тебя, сынок, а потому что боюсь. Если твой отец узнает, что я была в ту ночь в доме – не доживу я до своих ста лет. – А что насчет меня? – от возмущения я рубанул воздух, выдохнув. – Я и до двадцати вряд ли доживу таким пароходом. Мне правда… – проглатываю язык в самый главный момент, из меня не вытащишь просьбы даже щипцами. Я перехожу на другую ноту, дав себе секундную передышку. – Мне правда нужна ваша помощь. Гоушен неодобрительно кивает головой, все еще тыкая эту злосчастную мерзкую лужу. Часть ее белого балахона касается земли, окрашивая ткань в неприятный оттенок желтовато-коричневой слизи. Так и я себя сейчас ощущаю. Как слизняк. – Я знаю, что ты хороший мальчик. Я ловила стук твоих каблуков, тайно пробирающихся к слугам в спальню. У тебя большое сердце. Ничто его не отравит, – она поднимает голову в мою сторону, утвердительно кивнув. – Даже твой отец. – Это значит, что меня можно оставить на произвол судьбы? – Виктор, не всем выдается возможность родиться в доме с деньгами, так и мои дети были неудачливы. – Я родился в доме, полном разъяренных диких собак, Гоушен. И знаю происхождение вашего имени, – я с омерзением взглянул на женщину, – вы были неоспоримой частью этого домашнего общества. Пианистка с удивлением вскинула брови, спросив: – И что же оно означает? Мое имя. – Остатки собачьего корма. Женщина улыбнулась в ответ на мою вспыхнувшую обидчивость. – Во времена, когда я родилась, в Китае было принято давать детям имена с глупыми, некрасивыми значениями, чтобы отогнать злых духов. Люди верили, что злые духи посчитают, что этих детей не любят родители и обойдут их стороной, – пояснила Гоушен, не обращая внимания на мою ядовитую язвительность. – Так и я своих детей называла. Сыновей моих зовут Тедань и Гоудань: “железное” и “собачье” яйцо. – Вы меня своим сыном не считаете, Гоушен? – Считаю, – утвердительно ответила старуха, взяв продолжительную паузу. – Тебя зовут Виктор и у этого имени прекрасное значение, однако злых духов оно не отгоняет. Поэтому я буду твоим талисманом: пойду с тобой на суд. Немного собачьего корма не помешает, я правильно понимаю? – улыбнулась она.