Десять лет и один день

      «Вздрагивая при каждом шорохе, Элизабет, крепче зажмуривая глаза, пыталась уйти в небытие и забыться, убедить саму себя в том, что только ее веки распахнутся, как она окажется на Черной Жемчужине. Но раз за разом ее ждали лучшие друзья последних дней: железные решетки, разодранная одежда некогда короля пиратов и боль. Такая жгучая, словно ром, но совсем не вкусная, словно соленая вода. Физическая и психологическая боль, слившаяся воедино. Каждый стук сердца отдавал колющей болью в голове и жуткой тяжестью в груди.       С неприятным скрежетом решетка распахнулась, заставляя Эл в тщетной надежде поднять голову и приглядеться, стараясь рассмотреть в приближающейся фигуре Джека. Но она понимала — это не он. Стук каблуков раскрыл незнакомку еще на подходе, но вера все же побеждала здравый смысл, поэтому Лиззи до последнего не хотела видеть в трюме дочь Черной Бороды. — Подруга, что за проблески надежды в глазах? — Тич не нравилось выражение лица пленницы. Она подошла и схватила Эл за подбородок, приставляя к горлу крюк для ловли акулы. — Простите! — отчаянно затряслась девушка. — Хорошая ты моя. Воспитанная какая… — неожиданно Анжелика коснулась языком щеки героини и провела дорожку до виска. — Губернаторская дочка. Даже на вкус такая. Соленая вода может скрыть твое происхождение, как и запах морского бриза, но не от меня, сеньорита. — Пожалуйста, не трогайте меня… — шепотом пробормотала Эл, пытаясь отвернуться от своей похитительницы. — Тогда я скажу, чтобы тебя трогала команда, — оскалилась волком бывшая Джека. — Только представь, — она наклонилась над ухом и стала нежно нашептывать Элизабет, — изголодавшиеся мертвецы, не чувствовавшие женское тепло годами. Как думаешь, у них вообще есть… — Тич посмотрела сначала прямо в глаза Эл, а затем скосила взгляд вниз к полу, — un verga? У Салазара должен быть. И еще у парочки его подчиненных. А ведь они не чувствуют усталости, только… голод. Тебя снова и снова будут насиловать, как последнюю портовую pindonga. Так что, может все же разрешишь мне себя потрогать?       Ответом была гробовая тишина, ежесекундно прерываемая стуком сердца Эл и ее учащенным от страха дыханием. — Я не слышу ответа, сеньорита. Или ты все же рассматриваешь идею немного joderse с кучкой мертвецов? А ты извращенка, милая. — Нет! Вы можете… — у Лиззи в горле будто застрял ком. — Вы можете потрогать меня. — Звучит, как одолжение — так не пойдет, — Анжелика наклонилась к лицу героини, схватила ту за горло, чтобы передавить сонную артерию. Жгучее дыхание испанки обжигало Эл, словно расплавленный металл. — Проси меня. Умоляй к тебе прикоснуться, глупая puta, иначе я лично расскажу Джеку, как тебя по моему приказу натягивали несколько мерзких, смердящих как тухлая рыба мертвецов. — Госпожа, прошу, прикоснитесь ко мне! Пожалуйста! — сквозь слезы прокричала Элизабет. Как только эти слова покинули уста девушки, ее больно сжали за бедро и грудь, пока губы облизывались языком визави. — Жалкая, — оторвавшись от процесса, прошептала испанка. Затем резко встала и направилась к выходу. — Ни чести, ни гордости — только страх и подчинение. И как ты понравилась Воробью?       Лиззи оставалось только плакать, ведь Анжелика была абсолютно права. От прежнего энтузиазма и авантюризма не осталось и следа. Была лишь совершенно сломленная и разбитая девушка, которой не хватает сил даже зареветь. Слезы просто блуждали по безэмоциональному лицу, скатываясь на холодный мокрый пол.       Следующие дни прошли туманно. Ее каждый день психически и физически мучала Анжелика: раздевала догола и просто смотрела; выводила обнаженной на палубу, дабы показать ничтожность пленницы команде Салазара, что жадно пожирали смущенную девушку глазами; приставала и трогала в самых разных местах».       Под оглушительный вопль, Элизабет проснулась. Кошмары ей снились каждый день на протяжении месяца, причем одни и те же, с одной единственной разницей — падение как человека все время было разным. Она сама внутренне не могла точно определить, в какой конкретно момент сломалась, ведь просто боялась признаться в том, что это произошло почти сразу. — Дж-е-е-ек, можешь войти? — уши все еще болели от выстрелов впритык, однако легкий крик не сильно их тревожил.       Дверь в каюту распахнулась и вошел Воробей, а затем Карина. Дочери Барбоссы надоело быть в неведении о состоянии подруги, поэтому решила проведать ее, пусть и под осуждающий взгляд капитана и пару угроз получить пулю в ступню. — Извини, Лиззи, но остановить Ворону мне не удалось, — вздохнул Джек, чуть помяв шею. — Карина, я рада тебя видеть! — с несвойственной в последнее время открытостью произнесла Элизабет, приобняв подругу. — Привет, Эл, и я тебя тоже рада видеть, — она обняла ее в ответ, нежно поглаживая по спине и шепотом, дабы не услышал Воробей, произнеся: — Как ты? — Лучше, — лаконично ответила героиня, чуть вздохнув. — Теперь оставишь нас? Слазай в воронье гнездо, там ты будешь как дома, — с насмешкой сказал капитан, жестом указав на дверь. — Пусть останется, вы оба должны знать, — девушка вдохнула воздуха из форточки, дабы наполнить легкие свежим морским бризом, и развернулась. — Вот, что произошло месяц назад, когда я была в плену.       Ей потребовалось месяц, чтобы убедить себя рассказать о тех страшных моментах жизни. Тридцать дней она собиралась с остатками сил, пыталась рассказать свою историю отражению в зеркале и вот, наконец, нашла в себе последние капли воли.       Чем больше рассказывала Эл, тем выше поднимались брови у Карины и тем сильнее искажалось в ярости лицо Джека. Впервые он настолько зол, что готов почти прибывший к Трезубцу корабль развернуть, найти Анжелику и убить голыми руками. — La encontraré y la mataré de la manera que másteme! [Я найду ее и убью так, как она боится больше всего], — когда Джек переходил на испанский, это означало крайнюю степень злобы, доведенной до кипения и приправленной яростью. — Боже мой, Элизабет, — мисс Барбосса смотрела в лицо подруге и старалась не выдать хоть малую жалость к ней. Она понимала, что Эл нужно время, а не глупая жалость, особенно спустя месяц.       Наступила гнетущая тишина, которая была красноречивей всех слов вместе взятых. Только по выражением лиц — даже не так — по дыханию можно было понять все, о чем человек там думал.       Дыхание Джека сбивчивое. Втягивает немного воздуха, а выдыхает целые легкие. Казалось, что еще мгновение, и из ноздрей пойдет густой серый дым, словно от хорошей табачной трубки.       Карина дышала так, что грудь, пережатая корсетом, сильно вздымалась вверх, отчего любой бы ее кавалер потерял голову. Это было дыхание, полное сострадания и страха. Страха за психическое сострадание подруги и страха, что ее вновь похитят. Второго такого кошмара Эл точно не выдержит.       И только дыхание Лиззи выражало нечто позитивное — освобождение. Груз, что она тянула на себе столько времени, наконец спал. Это чудесное чувство эйфории, когда накрывает с головой положительные эмоции. Освобождение… — Джек! — в каюту вбежал Уилл, запыхавшись так, что еле мог вдохнуть.— Земля! — Трезубец… — задумался Воробей, пока на его лицо натягивалась улыбка. — Тогда, чего же мы ждем? Спустить шлюпки и отдать сигнал Гектору. — Есть, капитан! — четко произнесла Карина и вышла на палубу. — Мне тоже надо идти, — сказал Джек, пытаясь обойти Уилла в проходе. —Оу, извини, — он отодвинулся и дал дорогу капитану. В каюте остался только Тернер и Элизабет. — Привет, Эл, — грустно улыбнулся он, тяжело вздохнув. — Здраствуй, Уильям, — она опустила глаза, стараясь не встречаться глазами с его взглядом. — Я хотел сказать тебе, — он задумался, а затем сел на скамейку, что стояла в уголке каюты, и продолжил, — вернее, сказать и спросить. Когда с меня падет проклятие, и отец заберет мое бремя, я уйду. Навсегда. Ты никогда обо мне не услышишь и никогда меня не увидишь. — Жаль, что все так обернулось… Ну, с нами, — Лиззи переборола себя, поставив стул напротив мужчины и взглянув прямо в его глаза. — Ты хороший человек, Уильям. Дурной, этого не отнять, но хороший. Уверена, наш сын гордился бы таким отцом, однако… — Однако, я остался собой, а ты — собой. Я, мечтавший о доме, и ты, мечтавшая о море. — Именно, — щелкнув костяшкой, произнесла она.— Ты мне нравился, Уилл, я тебе говорю правду. Я тебя любила и боготворила, но… мы же чертовски разные. По правде сказать, ты ведь никогда не любил меня по-настоящему, как и я тебя. — О чем ты говоришь? — резко встал с места Тернер. — Я любил и продолжаю любить тебя! — Сядь, пожалуйста, — он послушался и опустился обратно на лавочку. — Ты любил губернаторскую дочку, любил ее этикет, любил спасительницу из лап Барбоссы. Я любила свободного сына кузнеца, вольного идти куда заблагорассудится. Любила запах калёного металла. Любила сына пирата. Но вот в чем причина всего — мы не видели друг друга настоящими. Я — энтузиастка, любящая приключения и ром, полная противоположность губернаторской дочке, король пиратов. Ты — проклятый домосед, мечтающей о семье, не живущий ежесекундно мыслей о море, как у меня, Джека или Карины. Ты любил не меня, а я любила не тебя.       Уилл молчал. Долго. Как ему тогда казалось, но на деле прошло меньше десяти секунд, за которые он смог понять то, чего не понимал десятилетиями. Ему не хотелось этого признавать, но Лиззи была права во всем. Истину всегда тяжелее всего принять тем, кто знал правду, но кормил каждый день себя сладостями из надуманных мыслей. Его Элизабет, которая была губернаторской дочкой, способной одним взмахом веера вскруживать головы проходящим мужчинам, давно умерла. Тогда, в Порт-Рояле, когда команда Жемчужины разыскивала проклятое золото. В тот момент, его Элизабет погибла, возродившись, как бы смешно не звучало, самой удалой пираткой Карибского моря — Лиззи.       Мучало Уилла и другое — когда он сам так изменился? В какой момент его жажда приключений утолилась, оставляя лишь голод. Голод по семье, близким и родным, которых у него никогда не было. Неужели с тем самым моментом, когда парень освободил отца из плена Дейви Джонса, все его идеи и мысли были забиты лишь только семьей? — Мне нужно… уйти, — он встал, чуть отряхнулся и чуть прикрыл от усталости глаза. Усталости, наверно, на весь мир, что так любит поизмываться над ним. — Так вот, мой вопрос. — Я вся в ожидании, Уильям, — она тепло улыбнулась. — Ты правда любишь Джека? — он старался это максимально скрыть, но дрожь в голосе была заметна Элизабет. — Нет, — вдруг ответила она. — Я живу им. Дышу, если угодно. У меня два моря: то, что за бортом и Джек. Я никогда не думала, что найду живое воплощение всех моих идеалов и стремлений. Я отыскала, Уилл. И надеюсь, что и ты сможешь однажды. — Я тоже на это надеюсь, — холодно бросил он и хлопнул дверью каюты.       Ну, все закончилось лучше, чем я полагала. Я верю, что у нас с ним все получится. Порознь. Найдя Трезубец мы покинем навсегда друг друга. Это должно меня расстроить, ведь он, тем не менее, мой близкий человек, так почему на душе стало так легко? Как же я себя за это ненавижу…       Неожиданно, словно по зову сердца, Эл решила подойти к шкафу со своей одеждой и одеждой Джека и взглянуть внутрь. На нее смотрел, словно ласково зазывая в свои объятья, женский пиратский костюм, состоящий из высоких сапог, штанов со множеством карманов, белой рубашке и кобуры, походящей на жилетку, для двух пистолей. На одном из сапог красовалась капитанская шляпа, наподобие той, что носит Воробей.       Эл прикрыла свои глаза лишь на секунду и погрузилась в воспоминания.       «Лиззи лежала на плече Воробья, ласково накручивая его дреды себе на палец. Джек нежно гладил ее по плечу, периодически опрокидывая бутылку с ромом себе в рот. Песок хорошо чесал его спину, отчего хотелось замурлыкать, словно котенку, но при даме показывать себя с такой стороны он не желал. Все же — перед ним сама дочка губернатора Ямайки, а такие только и ждут проявления чувств и эмоций от мужчины. Вот пусть с раннего и понимают, что их влажные мечты останутся таковыми.       Элизабет устроилась на Джеке, словно на десятке удобнейших перин. Нога ее была закинута на его ногу, а золотые волосы аккуратно лежали на его груди. От легкой небритости многих девушек воротит, но она буквально гладила своей щекой его щеку, чувствуя приятные покалывания от щетины. — Не жалеешь? — вдруг произнес герой, смотря на ее макушку. — Мы посередине Карибского моря, можем завтра умереть от жары, дизентерии или еще чего, а я все еще многого не попробовала в свои-то восемнадцать. Поэтому нет — не жалею. — Провести первый раз с грязным пиратом, да еще и в таких обстоятельствах, — его лицо искажала улыбка, — это недостойно губернаторской дочери. — Засунь себе в зад эти твои «достойности», — огрызнулась девушка, но вставать с плеча Джека не собиралась. — Лишиться ее с тобой — не худший расклад из всех. Я могла бы ее вовсе не терять, но тогда бы умерла, не узнав, какого это — заниматься любовью. — Ох уж эти подростковые бунты, — хмыкнул Джек. — Тогда ответь мне — кто же ты такая? — Что? — Раз ты не губернаторская дочка, тогда ответь мне… — Воробей задумался над прозвищем, — Лиззи — кто ты такая? — Я… — ответа у нее не было. Ее жизнь, наконец, в ее руках, но так предательски подставляет Эл, не находя ответа на свой вопрос. — Я пиратка. — Смешно, — рассмеялся Джек, но вмиг посерьезнел и достал из рядом лежащей кобуры пистоль. — Там один патрон, ты знаешь, — она кивнула головой, — тогда на — держи, — он протянул оружие девушке, — убей меня. Как последняя мерзавка, каковыми мы и являемся. Убей меня и протяни на острове чуть дольше — меньше ртов кормить. Убей меня и дотянешь до того момента, как приплывут твои спасители. Убей меня и докажи, что ты и вправду пиратка, — его серьезный голос не давал повода усомниться в сказанных словах, что пугало девушку еще больше.       Вот она встает с его плеча, берет в руки пистоль и направляет на улыбающегося во все тридцать два зуба пирата. Секунда сменяет другую, а та — третью. Как бы просто не было спустить курок, она этого сделать не смогла. — Как я и думал, — рассмеялся Воробей, пряча пистоль обратно в кобуру. — Да ты, оказывается, пустословка. Глупая жалкая девочка, не спеши становиться тем, о ком знаешь только по сопливым романам. Быть пираткой — это всегда переступать через нормы, мораль и право. Через саму нравственность для достижения собственной выгоды. Повзрослей для начала, прежде чем мнить себя пираткой.       Он развернулся и, положив руки под голову, моментально уснул. Гневное и, одновременно с этим, печальное лицо Элизабет смотрело на спину капитана Воробья. Боль от обиды, которая пройдет только в том случае, если как-то уравновесить чашу весов. Сделать так, чтобы и он был в обиде. Повернув свою голову в сторону погреба, она заметила, что Джек забыл его закрыть, и на ее лице пробежала легкая ухмылка». — Я выросла, Джек, — Эл протянула руку к пиратскому костюму, — и поняла, кем являюсь. Я — пиратка.