Фабула Фатума;

— Так о чем ты хотел поговорить со мной? — спрашивает 1789, когда сын возвращается к нему, оставив истинного в машине.        Мирон одаривает папу непонимающим взглядом — он хотел? Это же омега попросил Славу посидеть в машине, пока они поговорят о чем-то важном. Но потом вздыхает. Да, его папа знает его наизусть, в отличие от отца. Поговорить им действительно есть о чем.        Фёдоров опускается устало на один из огромных камней, декораций к образу «Капернаума», чтоб он до основания прогорел. Локтями упирается в колени, подпирая сложёнными ладонями подбородок. Взгляд синих глаз поднимает на папу, который осторожно присел рядом, обнимая сына, как в детстве. — Что случилось, мой мальчик? — ласково спрашивает омега, поглаживая того по предплечью. — На работе проблемы? — Да лучше б на ней, — мягко отзывается Фёдоров. — Со Славой, — тянет Мирон, бегло хватаясь взглядом за машину. Он там точно доволен своим одиночеством. — Я всегда выкладывался на полную, пап, — честно говорит Фёдоров. — Пап, я клялся не обижать его. И себе, и родителям его. Но иногда… я с ума хочу сойти, честно. У него есть всё, готовить не нужно, убираться тоже… я ведь просто любви его хочу. Когда запах его чувствую, мир разом становится немного лучше, — уже нежнее продолжает Мирон, вспоминая запах истинного. Глаза прикрывает. Папа понимающе улыбнулся. Он-то явно лучше всех знал, что значит хотеть любви, но не получать её.        Фёдоров глаза прикрыл, тыкаясь носом в плечо папы. Из-за метки отца запахи других альф к нему не лезли. И слава богу. Это в детство возвращало, на душе становилось легче. Точно не было совсем никаких проблем. Ну, только необходимость жевать брокколи напротив отца за ужином. Или есть манную кашу на завтрак.        Забрать бы папу из этого ада. Его не хватало в жизни. Оставайся он по старому адресу, Мирон бы даже с отцом общался, деньги бы давал, коль нужно, не обращал бы внимания на измены отца на этих ужинах. Только бы папа был счастлив. Без посещения альф. Без знания, каково это, быть внутри «Капернаума». — Ну что ты, Мирош, — тихо тянет папа, понимая, что это ещё не конец истории. Он ждёт продолжения, поглаживая сына по спине и плечам. — Я рядом. Может, и не физически, но я правда всегда рядом с тобой. Прямо вот здесь, — тихонько шепчет омега, касаясь местечка ровно под сердцем тёплой ладонью. — Я детей от него хочу, — тихо продолжает Мирон, — а вместо этого.. мы даже не целуемся, пап. Он не обнимает. Он злится. Слава считает, что я использую его и выброшу, сдам в места для неугодных, как ошибку молодости. И он вечно хочет воевать с миром. Он меня не хочет, — рассказывает Мирон то, что ест ему душу уже двенадцать месяцев.        Фёдоров делился происходящим в его доме только с единственным близким другом — Ваней. Тот, может, и не разделял его мнения о чрезмерной нежности и бережного отношения, но и не пытался переубедить, «исправить». Тот своим партнёрам был безоговорочно верен, но и не желал найти того самого единственного, истинного, о семье не думал. Евстигнеев жил в своё удовольствие. Не так и узнаваем, от запаха не шарахались. Но зато полностью счастлив. Мирон вообще не помнил его страдающим. И он не был тем альфой, который наслаждался публичным обладанием омеги. На ужинах, когда альфы прилюдно «издевались» над омегами, Ваня вместе с Мироном только закатывали глаза.        С ним он делился, что год не было секса. Что Слава не касался его, не обнимал. Они и не целовались. Так, Мирон умудрялся чмокнуть того в переносицу, в макушку, в уголок губ бегло. Но у Славы тут же было настолько тухлое выражение лица, что лучше бы и не целовал! Ощущение, будто Мирон был не самым завидным альфой в городе (по мнению ведущих изданий!), а кем-то несуразным, совершенно невыгодной партией.        Мирон знал, как много омег хотели быть на месте Славы. Они бы и любили, и целовали, и обнимали, и пытались бы создать уют дома. Согласились бы на ребёнка. Но они все не те. Фёдоров ещё тогда давно, в театре, во время антракта отдал Славе своё сердце. Безоговорочно. И тихо беседовал с его отцом, что Карелин обычно ест, что тому нужно в доме. Спрашивал, есть ли у них кто на примете для омеги и клялся доказать любым способом, что он самая лучшая партия для их сына. Бескомпромиссно.        Сначала Славе приходилось терпеть проявляющиеся в новостях сюжеты, где обсуждались все слухи и сплетни об личной жизни Фёдорова. Там впервые и встретилось страшное слово «Капернаум». Ходили слухи, что Мирон Янович влюбился в одного из камелий борделя и не может его выкупить. Но позже на интервью с владельцем эта информация не подтвердилась. Тот заявил, что Фёдоров регулярно ходит к своему кровному родственнику. Подробнее тот рассказать не может из-за контракта о неразглашении личности. Мирон же никак не подтвердил и не опроверг эту информацию. Лишь на одном интервью, необходимым для важной сделки, когда Слава уже переехал к нему, Фёдоров наконец заявил, что нашёл свою половинку. Что влюблён, счастлив и никогда не променяет своего омегу на кого-то ещё. Тогда внимания стало меньше: кто-то не захотел зря тратить время на Мирона и быстрее найти хорошую партию. А когда на всех ужинах они стали появляться вдвоём — в интернете всё больше было вопросов: «что такого умеет Слава, что не умеют все остальные?».        А Мирон рассказал бы. Слава единственный омега, кто может послать его. Но это не то, что держит рядом с ним. Мирон не фанат «добиваться», он бился лицом об стол, когда слушал беседы из серии «альфы охотники, хотят догонять, добиваться». Нет, альфы и омеги — люди. И всем на деле хочется любви. Рядом со Славой его держит то, что он его истинный. Запах этот родной. Внешность его. Шутки. Разговоры! Какие же мысли живут в его голове! Просто великолепно.        Перед глазами в памяти всплывает лицо Славы, и Мирон вздрагивает влюблённо. Красивый. Просто, блин, невероятный. И такой далёкий! Хотя, казалось бы, до машины не так долго идти. — Мирош, — тихонько зовёт папа, поглаживая сына по плечу. Вот сидит уже взрослый, всего достиг, чего хотел, стремится к новому. А рядом с ним все равно спокойнее. Как-то особенно. — Омеге жить очень тяжело, — объясняет он. — Его доставали в школе, его наказывали родители, — перечисляет 1789. — Он откроется тебе, если ты всё сделаешь правильно. — В том-то и проблема, — говорит Фёдоров, поднимая глаза на папу. — Я без понятия, как правильно. С каждым своим словом я думаю, что делаю только хуже. — Слушай сердце, — тихо советует отец. — Оно у тебя большое, доброе. С самого детства. И оно любящее, Мирон. Ты единственный на свете альфа, который умеет вот так любить. — А если он меня никогда не полюбит, пап? — тихо спрашивает Мирон, смаргивая своими длинными ресницами влагу с глаз. Одна слеза всё равно предательски побежала по щеке вниз. — Он тебя уже любит, — отрицательно покачивает головой 1789. — Просто не показывает это. Но всё ещё обязательно будет. Надо просто подождать.        Высказываясь Ване, Мирон отвлекался: тот шутил обычно смешно, проводил классные аналогии или советовал, как отвлечься от запаха омеги, в предверии течки. Евстигнеев работал фотографом. Видеть и чуять ему приходилось разное. Но был принцип и не один, поэтому в своих половых партнерах тот был крайне разборчивым.        Высказываясь папе, Мирон отпускал немного ситуацию. Становилось легче. Спокойнее. Отца скоро позовут обратно. И вряд ли разрешат задержаться. «Капернаум» заботится о состоянии омег. Особенно тех, кто перешагнул определённый порог в возрасте. — Когда перестанут уединяться… куда отправят? — спрашивает Мирон, понимая, что деньги, пересылаемые им на содержания отца, не перекроют потери. Его вывезут, когда он станет самым невостребованным среди других камелий. — Не знаю, — пожимает плечами 1789. — Но наши туда не особо хотят. Думаю, там долго не живут. — До сих пор не знаю, на кой черт он сдал тебя сюда. Мог бы оставить на мне… я бы справился, — тихо шепчет Мирон. — Что ему не хватало? Он и так изменял, ты не делал ему мозги… зачем? — Я ему нужен был, только чтоб ты хорошим человеком вырос, — улыбается папа, — ты был делом его жизни. Его «продолжение». Он понимал, что родитель из него не очень, поэтому нужен омега, способный это возместить. И это был я. Я был его истинным, и он просто позволял любить себя. А когда тебе стало пора вылететь из гнезда, он отпустил и меня. Поверь, его тоже ест совесть. Иначе бы он не приезжал сюда. — Но можно было бы… — Мирон, перестань, — одергивает его папа. — Ты просто не хочешь, чтоб итог был таким и пытаешься выдумать невозможное. Трать ты молодость на меня, ты бы не стал тем, кем являешься. Ты готов променять меня на статус, на безопасность Славы? — Я бы хотел взять от жизни максимум… — Так нельзя, Мирон. Мы всегда чем-то платим. И мы не всегда готовы платить именно эту цену. Но так и есть. Жизнь просит что-то действительно ценное за свои дары. Я — это прошлое твоего отца, я — это твоё прошлое. А вот Слава и ваша семья — это настоящее и будущее, работай над ней. — Спасибо, — только и может выронить Мирон, крепко обнимая папу, поднимаясь с камня. — Пообещай мне кое-что важное, — просит тихо папа, и Мирон с готовностью кивает. Даже не зная, о чем тот попросит. — Приезжайте ко мне, когда будете ждать малыша. Хочу увидеть тебя самым счастливым. — Обещаю, пап. Обещаю.        Альфа обнимает родителя на прощание. В следующий раз он приедет сюда только с беременным Славой. Ну, или с другим крайне важным событием для него самого.        Отведя папу внутрь, Мирон возвращается обратно в машину. Разблокировал двери, уселся поудобнее, пристёгиваясь. На Славу поворачивается, но спешно выезжая с территории. Находиться рядом с «Капернаумом» — это выше сил Фёдорова. — Не сильно скучал? — спрашивает Мирон, глазами цепляясь за боковое зеркало, надо здесь аккуратнее выезжать. — Нашёл журнал, — отзывается Слава. — Вообще не скучал. Находишь время читать за рулём? — Ты же знаешь, что я не читаю, если оказываюсь за рулём. Евстигнеев забыл или личный водитель, — отзывается Мирон, не любящий все эти приступы ревности. Ему нужен был только Слава, и он постоянно это доказывал. — О чем хоть в журнале речь? — О Фёдорове, — вздыхает Слава, поймав на себе выжидающий взгляд Мирона. — От отца о сыне. Почитай на досуге. Увлекательное чтиво. Посадил бы его лет на пятнадцать, — зло заявляет Карелин. Действительно. Посадить. Мирон сам был не против как-то «отомстить» отцу за то, что его папа находится в доме терпимости. Но, к сожалению, статус не позволяет вступать с собственным отцом в открытую конфронтацию. Для этого мира повод слишком… глупый. Незначительный. — Что же такого обо мне рассказывает мой отец? — спрашивает Мирон, косясь от светофора на лицо своего омеги. Красивый жуть. Озорные искорки так и вылетают с каждым взмахом ресниц под лучами солнца. Серо-голубые глаза. Морщинки небольшие в уголках. Улыбочка хулиганская. Господи. За что же его истинный такой красивый?        Каждый раз, когда Мирон смотрел на Славу, он хотел расцеловать его. От губ припухлых, которые складываются в такие притягательные улыбки, до кончиков длинных и тонких пальцев, таких аккуратных, буквально музыкальных. Мирона в детстве заставляли играть на пианино, оперируя тем, что у него аккуратные и длинные пальцы. Фёдоров послушно ходил на занятия, но сути это не меняло: ему медведь на ухо наступил и станцевал на нем под тот самый ненавистный «Осенний Вальс» Шопена. Но на Славе бы он сыграл, как на самом драгоценном музыкальном инструменте.        Истинность давала о себе знать: Мирон инстинктивно понимал, куда стоит дотронуться, чтоб сорвать с губ вздох, что подарит ему шумный выдох, а когда Слава прошепчет: «ещё». Но пока это всё остаётся только во снах и фантазиях, так уверенно преследующих мужчину накануне течки омеги. Пока Карелин сам, на трезвую голову не решит, что он хочет — лезть нельзя. Совесть не позволяет. А у Славы, блин, выдержка обзавидуешься: ни к чему не стремится даже во время собственного тяжёлого периода, ну и тем более во время гона Мирона. Ничего лишнего. Как будто в церкви. — Что ты совершенно не ценишь семью, — вздыхает Слава, открывая статью, от которой ложью веяло за километр. — Что у тебя горит во лбу звезда, что ты забыл свои корни, что не можешь одолжить нуждающемуся отцу денег. Он, кстати, проигрался.        Мирон очень сдерживается, чтоб не ругнуться на родителя. Но молчит. Не ему оспаривать мнение о себе же. К тому же, в мире, где собственного папу можно сдать в дом терпимости, коли ты единственный альфа в семье, такие ценности вовсе не имеют значения. Институт брака слаб. Альфы не видят необходимости расписываться, если они все равно в любом случае могут менять партнеров, как перчатки. Омеги о таком перестали мечтать. Фёдоров бы хотел свадьбу, но только тогда, когда согласие Славы было бы абсолютно честным и искренним. — Вот это честное и независимое мнение от главы семьи, — мягко, но не без яда проговаривает Мирон, немного сильнее вдавливая педаль газа.        Объятий Славы в такие моменты хотелось больше всего на свете. Чтоб воспользовался своей этой «омежьей магией» и одним касанием успокоил бурный нрав. Фёдорову в такие моменты не хотелось даже какого-то продолжения. Только бы Карелин просто обнял, окутал своим запахом, шептал бы что-то нежное о любви на ушко. Но нет. Мирону не по статусу такое хотеть, Славе не по характеру такое делать. Тот был слишком ядовитым. Даже веры в парочке добрых слов не было совершенно. — Он дурак, если думает о тебе плохо, — мягко замечает Слава, поднимая глаза на Мирона, но тут же опуская их на свои ботинки, чтоб не пересечься взглядами. — Ещё недавно ты плохо думал обо мне тоже, — вздыхает Мирон, — я ведь альфа. Страшный и ужасный альфа, который, чуть ли что, откусит твою ручку по локоть, — продолжает он, обгоняя машину. — Ты симпатичный, — возмущённо замечает Слава. Ого. Комплимент. — И я всё ещё думаю, что от альф можно ожидать всё, что угодно. Но всё-таки твой отец наговорил ерунды желтой газетёнке. Это полнейший бред. — Мой отец по жизни любит просто наговорить ерунды, — пожимает плечами Мирон. — Поэтому я вас до сих пор и не познакомил, — замечает он, сверкнув синими глазами. — Я и не особо хочу с ним знакомиться, если честно, — замечает Слава. — Мне важны твои корни, но… не после 1789 в «Капернауме» и слов о тебе в этом поганом журнальчике, — Карелин бы и жёстче сказал, Мирон уверен, что тот просто боится ранить светлые чувства к родителям. Иногда ведь совсем не важно, какой козел твой отец, важно, что он всё ещё тот, кто тебя воспитал.        Мирон кивает. И не познакомит он их никогда. Зная отца, тот ранит Славу словами очень просто и быстро. И даже не поймёт этого. А Фёдоров за истинного готов грызться. Никому не даст его обидеть. Никогда. — Константин, — тихо говорит Мирон, вертя в голове то самое «1789» из уст Славы, приклеенное к папе администрацией «Капернаума». Точно штрих-код к товару. Просто убого. — А? — испуганно спрашивает Карелин.        Слава, конечно, не похож на омегу, который все свои силы вложит в семейный очаг. Он, в принципе, не похож на омегу. Но ему всегда было страшно почувствовать, каково это, быть преданным единственным человеком, которому ты был нужен? Поэтому «а», испугано вылетевшее из рта при звуке чужого имени, было почти истеричным. Если Мирон скажет, что оговорился, у Славы точно предательски вытечет слеза. — Так зовут моего папу, — поясняет Мирон, не отрывая взгляда от дороги. Моргает, чтоб не концентрироваться на одной точке, ведёт взгляд в зеркало заднего вида. Им ведь не нужно лишнее происшествие на дороге, а если долго смотреть в одну точку перед собой, то периферийное зрение иногда отключается. А если оно исчезает, то моментами случаются плохие вещи. — Его зовут Константин, не 1789, — наверное, это самое искреннее, что Мирон говорил Славе. Имя родителя он буквально отрывал от своего сердца. — А почему он стал именно 1789 там? — спрашивает Карелин, боясь упустить шанс поговорить с более искренним, чем обычно, Мироном. — Знаешь, я мог бы придумать классную историю на эту тему, романтичную, — нервно смеётся Мирон, пожимая плечами. — Мол, сыграть на том, что это год взятия Бастилии, что это первые президентские выборы в США, да много чего, — Фёдоров правда придумывал для Славы версию. Более красивую, чем есть на самом деле. Не такую страшную, чтоб не травмировать омегу. — Но всё намного проще, Слав, — немного с горечью произносит Мирон. — Он обслуживает 17 и 89 помещения, — холодно выдаёт мужчина, когда внутри у него от боли орет каждая клеточка. Из-за отца у его папы, человека, научившего альфу любить, вместо имени стали номера помещений, где он «работает». — Отсутствие букв обозначает, что он не выезжает на дом, так бы стояли буквы районов, куда омега может приехать. И… через год у него появится звёздочка. Мало пригоден. Из-за возраста. И, если клиентов станет сильно меньше, а их станет, сколько бы денег я бы не переслал, его все равно перевезут в другое место. И никто не знает, где оно, потому что ни одна живая душа не захочет там оказаться, — довольно горько завершает Мирон, смахивая стеклянную корочку с глаз. Сможет ли он выполнить обещание и привезти к папе беременного Славу, будучи абсолютно счастливым? Рассказать об этой просьбе Карелину — глупая идея: это ведь станет обыкновенной манипуляцией, которая никого счастливым не сделает, только подорвёт их отношения. Поэтому Фёдоров молчит о слове, которое дал. — Мне так жаль, Мирон, — тихо тянет Слава, желая хоть как-то помочь, но у него ничего не выходит. Экспериментальным путём он выяснил одно: если хвататься за локоть, альфа даже внимания на вас не обратит, следственно, не успокоится.        Скоро они уже будут дома. Осталось совсем немного. Пара поворотов, подземная парковка, лифт и квартира. Звучит, как почти идеальный маршрут. «Только бы не взорваться до его завершения», — думает Мирон. Слава тоже переживает о своём альфе. Он никогда бы не подумал, что разговоры о родителях могут вывести вечно сдержанного Фёдорова на такие эмоции. Так значит, вот где та самая больная точка. — Наверное, это глупо, — внезапно продолжает Мирон свою мысль, не обратив внимания на Славу, тщетно державшего его за собравшуюся ткань на локте. Омега даже кожи не касался, поэтому Фёдоров его не чувствовал. — Мне стоит отпустить, а не беречь имя отца, как самое драгоценное, что у меня есть. Ведь это же так логично, — тянет альфа, паркуя свою машину во дворе дома. — Ведь это то, что от меня требует время и опыт. Просто отпустить дурацкое имя и признать, что моего папы для мира больше не существует. Есть 1789, и он, как и остальные, просто обычная… да сука, — ругается Мирон, ударяя ладонью по рулю.        Слово не срывается с языка, просто не выходит, зато альфа срывается с места и вылетает из машины, точно она только что стала осквернённой. Слава тихо радуется, что мотор уже заглушен, и выходить можно. Он также торопливо вылетает следом за Мироном, слушая, как тот нажимает на ключах кнопку блокировки. Фёдоров чуть ли не трясётся от злости.        Слава впервые застал альфу именно в таком состоянии. И вообще не знал, что с этим можно делать. Курсов поддержки истинных в школе не было, к сожалению, были навязчивые одноклассники, которые тряслись от злости не из-за несправедливости жизни, а из-за того, что им кто-то не дал.        Слава пытается хоть что-то с собой сделать, хоть как-то найти применение к своему телу. И единственное, что он придумывает, это кинуться к Мирону с объятиями, пока ошалевший альфа ещё даже ключи от машины не убрал в карман.        Слава и объятия. Искренность. Он ведь сам это сделал. У Мирона сердце удар пропустило. И он уже более храбро, чем раньше, уложил руку на чужую талию, прижимая к себе, а ладонь пряча в волосы. Мягкие, но непослушные. Носом гладит место, которое Славе пришлось саму обрабатывать после ссоры. Местечко, где могла бы быть метка, но под бинтом красовалась рваная рана. Надо будет перевязать её ему дома.        Мирон гладит рядом носом, вдыхая поглубже мягкий омежий запах. Слава — это пряный запах кардамона, это душистый чай с мелиссой и долька молочного шоколада. Этот запах сам по себе успокаивает. Но когда сам Слава жмётся ближе, носом своим вжимается в плечо — это точно ток по телу.        Мирон никогда не ощущал себя к нему ближе, чем в эти секунды. Точно кирпичная ограда эмоциональной дистанции, которую омега так долго выстраивал, на самом деле из стекла. А Фёдорову моментами казалось, что эта стенка из стали. И надломить её — почти синоним к «невозможно».        Альфа поддаётся порыву. Слава молчит, просто физически пытается показать, что он рядом, что он на его стороне. Даже, если выйдет миллион таких статей, даже, если настоящее имя папы Мирона навсегда растворится за стенами «Капернаума». Они на одной стороне баррикад. Карелин мелко дрожит под руками альфы, запах намного сильнее бьет в нос. Вот она, магия приближающейся течки.        Фёдоров глухо стонет от собственного бессилия перед жизнью, перед запахом омеги, который так сильно бьет в нос и расплавляется по лёгким. Он кончиками пальцев нежно берет чужой подбородок, приподнимая лицо истинного, и заглядывает в открытые и блестящие серые глаза. Солнце снова бросает на радужку озорной лучик, который от ресниц рикошетит на губы и, кажется, прямо Мирону в сердце. Альфа тянет его на себя, чувствуя, как дыхание чужое струится по щеке, как горный ручей. Остужает кипящую от злости голову. Фёдоров тянется и, прикрывая собственные глаза, впервые касается чужих губ, используя своё право истинного.        Слава совершенно не умеет целоваться. Мирон знает, что в эту секунду бессовестно крадет его первый настоящий поцелуй, скользя по губам кончиком языка. Хочется отвезти Славу к морю, чтоб чувствовать в поцелуях запах соленой воды, хочется спрятать его от всего мира и не показывать, только целовать его шею, ключицы, беспокойно поднимавшиеся от дыхания плечи. Хочется дать омеге всё, что он заслуживает. Мирон увереннее берет его за талию, в надеждах, что Слава сдастся и попытается хотя бы ответить на поцелуй. Но что вместо этого?        Щеку обжигает горячая ладонь, заставляя отпрянуть. Нет, не больно. Просто это слишком яркий протест, чтоб его игнорировать. Неприятно. Как это? Только что сам обнимал, а теперь стоит злой, желающий Фёдорова скинуть хоть бы в костёр, только бы тот оказался подальше.        Мирон видел, как та стенка, которая ещё недавно казалась стеклянной вновь делает их со Славой невообразимо далёкими. Он видел, как на ней снова появляются кривые, но завораживающие узоры дамасской стали. — Ты… ты просто невозможен, — подбирает с трудом слова Слава. Но Мирон же видел в его глазах, что тому не было противно. Если бы было, то Карелин оттолкнул бы его намного быстрее. — Я хотел помочь тебе, а ты! Ты сразу… — Что я сразу? — спрашивает Мирон, радуясь, что за этой сценой точно не будет наблюдать весь дом. Всем плевать. А кому было бы интересно, те ещё на работе. — Поцеловал тебя? Поцеловал своего истинного, с которым год живу под одной крышей? Что я сделал не так? — Ты сразу всё опошляешь! Ты… ты просто делаешь ставку на то, что через пару дней у меня начнётся эта херня, и я просто сразу сдамся.        Слава выглядит испуганным. Наверное, он действительно так думает. Но от этого Мирону обидно ещё больше. Чем он так провинился перед этим миром, что собственный истинный его считает тем, кому бы просто трахнуть омегу? Он ведь в эти порывы только высокое вкладывает. Иначе бы не ждал у моря погоды целый гребанный год. — Да откуда тебе знать, что именно я думаю? — спрашивает Мирон, желая просто испариться с этого места, только бы больше не спорить со Славой, пока не сказал ему лишнее. Например, что тот даже не пытается узнать, что он думает, а живет в собственном мирке. — А откуда мне знать, что ты не думаешь так? — спрашивает Слава. В его голосе вызова больше, чем только мог вместить в себя обычный омега. — Откуда мне знать, что ты не волк в овечьей шкуре? Что ты не такой, как кучи других альф? Откуда мне знать, что ты не такой, как твой отец?        Ядом плеваться Слава умел. Умел делать это лучше, чем сотни других людей. Это было его призвание. И иногда за желанием защититься, сделать напавшему побольнее, он совсем не различает, что говорит. А вот сейчас, когда всё было уже сказано, он понял, какую фигню только что сморозил. Ранил, блин, без ножа. Если бы не гордость, он бы уже коленями на грязный асфальт кинулся. За такие вещи прощение нужно вымаливать.        Мирон привык к сравнению с отцом. Это не трогает. Уже много статей было, где звучали слова, сравнивающие их и хлеще. Это надо уметь пропускать мимо ушей. Фёдоров годами работал над тем, чтоб не сращивать себя с грехами родителя. И вот, наконец, вышло.        Только обидно до жути. Точно в орган с аортой ввели длинную стальную иголку. Или в вену ввели шприц, а ты беспомощно ждёшь, когда наконец выпустят кислород. Как Слава мог сказать такое, когда увидел, что стало с его папой? Как он мог сказать такое, когда Фёдоров оторвал ему от сердца настоящее имя родителя? Неужели за пару секунд он решил обесценить абсолютно всё?        Мирон подходит поближе, дистанция между ними уменьшается. Славе страшно, но он не пятится назад: ему за такое вполне можно получить по лицу. Заслужил. Но Фёдоров только нежно берет его ладонь, вкладывая туда ключи от квартиры. Где удар? Где выволочка? — Иди домой, Слав. Напиши мне, как зайдёшь в квартиру, что нормально поднялся, и никто к тебе не пристал, — мягко, но холодно отчеканивает альфа. — Мирон, я… — извиниться надо, горло жжет. — Иди домой, — холодно повторяет Фёдоров, и до омеги доходит, что спорить и выяснять что-то — бессмысленная затея. — А ты? — кротко всё равно спрашивает тот, тупя глаза в асфальт. — Не считаю нужным отчитываться. Иди быстрее, — отчеканивает Мирон, провожая фигурку Славы взглядом.        Он плюхается на лавочку, вызывая себе такси. Судя по торопливым шагам омеги, тот успеет дойти до квартиры раньше, чем приедет машина. Фёдоров невесело и беспомощно улыбается, поднимая глаза на плывущие неспешно облачка. И чувствует, как холодная капля с щеки громко падает на ткань рубашки.        Слава его выпотрошил заживо.