Фабула Фатума;

— Не, брат, ты похож сейчас на господина Берлиоза уже после встречи со злополучным трамваем, — вздыхает Евстигнеев, разглядывая Фёдорова, гордо сидящего за барной стойкой и целый вечер растягивающего жалкую стопку виски.        Даже сейчас, когда та одинокая иголка разрушилась и всосалась в кровь в виде миллиона мелких и ранящих кусочков, он не мог позволить себе напиться. Какого будет Славе наблюдать пьяного альфу? Ему вряд ли будет комфортно рядом с нетрезвым человеком. Мирон ничего не мог поделать — здесь ведь не только воспитание, здесь любовь к каждой клетке непослушного омеги. Страх, что сделает что-то неправильно и тем самым разрушит душевное спокойствие человека, которым дорожит сильнее, чем собственным комфортом. — Господин Воланд, Вы не делаете мне легче, — передразнивает Мирон, допивая остаток в стакане и просит повторить. Обмениваться любезностями с именами персонажей Булгакова, конечно, интересная методика избавления от стресса, но помогала мало. — Я до сих пор не могу отойти от того, что он сказал, — уже серьёзнее добавляет Фёдоров.        Мирон вспоминает, как было комфортно, когда Слава обнимал его, жался ближе. Теплота в кончиках пальцев никуда не делась. Это тот человек, ради которого он изменит весь чертов мир. Только бы тот подарил ему свою любовь. Настоящую, которая чувствуется всем телом. А не короткие объятия, которые закончатся пощёчиной. — Вы бы съездили куда-нибудь вместе, — предлагает Евстигнеев. — Сомневаюсь, что с твоей постоянной работой, он узнал тебя хотя бы на пятнадцать процентов. Так, альфа, который рядом спит, а, ну ещё и пиздюлей даст тем, кто переходит границу. — Боже, — тянет Мирон, делая глоток. — Каждый раз, когда я остаюсь дома, там настолько кислая мина, что оставаться не хочется. Я столько яда слышу, что мне кажется, что я живу с чёрной мамбой, а не человеком. — У каждого свои недостатки, — замечает Евстигнеев, прося бармена повторить свой напиток. О да. Потрясающая картина: Берлиоз, Воланд и Бегемот, который может предложить чистый спирт.        Мирон кидает взгляд вдаль — там, за столиком в полумраке, пузатый альфа увлечённо беседует с двумя омегами. Ну, как, беседа там, видно, малоинтересна всем. Фёдорова хватает лишь на то, чтоб закатить глаза от развернувшейся картины. Альфа руками давно забрался в трусы одному из молодых людей, притягивая второго за ошейник к блестящим от жира губам. Противно. — Если желаете, — вежливо обращается бармен, поймав взгляд Мирона, зацепившийся за тот столик. — Мы пригласим наших мальчиков. Они развеют Ваш вечер. — Нет, благодарю, — вежливо отказывается Мирон, делая ещё один глоток. — Мерзко так, не находишь? — спрашивает он у Вани, отводя взгляд от столика. — Предпочитаю не лезть в чужое грязное белье, особенно, у всех на виду, — отзывается он. — Пахнет малоприятным букетом, — продолжает он, потягивая напиток. — Да что Вы, — спохватывается бармен. — Наши мальчики абсолютно чистые. — А посетитель? — спрашивает Евстигнеев, прекрасно понимая, что в таких заведениях пекутся о чистоте омег, но никак не об альфах. Поймав потерянный взгляд бармена, Ваня только пожимает плечами. — Ну вот то-то же.        Многие бары и рестораны, где ценник подразумевал, что придут в заведение только обеспеченные альфы, была вакансия для омег. Настоящая зарплата, стаж, опыт. Только работа ужасная — вот так сидеть и обслуживать альф, ублажать их желания. И никто ничего не скажет. Для омег это шанс найти тот самый кошелёк на ножках, который захочет его забрать их себе из этого ужаса. Да и… омега вполне может уйти сам. Это не дом терпимости, это не последнее пристанище, это работа. — Он же его задушит сейчас, — подводит итог Мирон, хватаясь глазами за синеющие губы тонкого тёмненького омеги, который едва в состоянии ухватиться за руку альфы, утягивающего ошейник.        Славе бы такое пошло. Но только для глаз Мирона. И без издевательств. Выглядело бы правда слишком горячо, чтобы быть правдой. Но Карелин внутренне пока и на обычный секс не согласен, куда уж там до плёток, японок и тентаклей. Так что мысли о Славе в ошейнике и бандаже медленно отправляются в чёрный ящик до лучших времён. Возможно, даже до тех, которые не наступят. — Мужик, — окрикивает Ваня, — ты осторожнее будь. Трупы никому не нужны, — советует он, когда альфа отвлекается от попыток, кажется, придушить омегу.        Мирон всё ещё не вступает в открытую конфронтацию ни с кем. В такие моменты он чувствует себя заложником статуса. Погрызться способен лишь с тем, кто задевает его близких людей. Отвлекаться на несправедливость на улице нельзя. — Закажи своего и там уже решай, что и как будет, — отзывается альфа. Зря.        Мирон прекрасно знал характер лучшего друга, и как его раззадоривают подобные ответы. Поэтому, взяв стакан с виски в руку, оставалось только наблюдать. В такие минуты забыть о статусе важно — впрягаться за друзей нужно всегда, поэтому Фёдоров с готовностью вмешаться смотрит на разворачивающуюся сцену. Как Ваня медленно поднимается с высоко стула, расправляя плечи. Во взгляде омеги уже читалась благодарность. Удивительно, ведь не произошло еще ничего такого, за что реально стоит как-то благодарить. — А если мне этот очень уж понравился? — спрашивает Ваня, подходя поближе к столику.        Альфы частенько выясняли отношения между собой, поэтому особого значения этому никто не придавал. Подерутся — разбегутся, и всё, никакой проблемы. Разве можно хоть как-то судить королей этого мира? Бармен косится на Мирона в ожидании: наверное, действительно интересно размышлять, вступит ли в конфликт ещё один посетитель? Но не торопится решать вопрос — здесь нет маленьких детей, все сами знают, как себя вести. — Он занят, — тянет альфа, притягивая омегу к себе на колени за ошейник, отпуская ненадолго. — Уже освободился, — отрезает Евстигнеев, перехватывая тонкое тело поперёк пояса, прижимая к себе. Стягивает с чужих колен, по взгляду омеги видно, что тот искренне рад смене своей локации. Перехватывает иначе, чтоб держать на руках. — Тебе удобно? — интересуется он у омеги, относя его к своему стулу за барной стойкой. — Ага, — немного испуганно выдаёт тот. — Вот и славно. Вызовите, пожалуйста, мужчине второго, если он так рассчитывает свои силы, — со смешком выдаёт Ваня. — Только без ошейников, а то он ещё не научился, как правильно их использовать. А за этого я заплачу, — тянет он, помогая омеге усесться к себе на колени. Ловя несогласный взгляд бармена, Евстигнеев только закатывает глаза. — Двойную цену? Вот и славно, — подводит итог он, замечая уже довольно блестевшие глаза.        Только вот мужчине не понадобился кто-то ещё. С поросячьими визгами, что это отвратительное заведение, он поспешил к выходу из бара, кинув на стол пару красных купюр. Вроде, всё оплатил. Хотя… иначе бы его и не выпустили. — А Вы… Вы Мирон Фёдоров, — спрашивает сконфуженно омега, цепляясь глазами за татуировки на теле альфы. — Тьфу, — со смешком заявляет Евстигнеев. — Вот так и спасай омег от удушья, — вздыхает он, — всё равно смотрят на твоего знаменитого друга. — Я в знакомствах не заинтересован, — отзывается Фёдоров. — У меня есть партнёр, которого я очень люблю, — строго продолжает альфа. Конечно, уже понятно, что он и есть тот, о ком спрашивал омега. Но важная помарка была сделана: «меня никто не интересует, кроме моего избранника». — Да я не про это, — отмахивается омега, виновато поглядывая на Ваню, на чьих коленях он успел уже удобно устроиться. — Как у Славы дела? — А как тебя его дела касаются? — напрягается Мирон. О чем из жизни Славы он мог не знать? Почему им интересуется сотрудник этого бара? Господи, сколько вопросов разом вспыхнуло в голове альфы. Захотелось быстрее домой, обнять Славу, зарыться носом в волосы. И просто чувствовать, что тот рядом. Да, алкоголь делает Мирона намного более тактильным к тем, кого он любит. — Мы учились вместе, — с готовностью выдаёт омега, поспешно пополняя свой рассказ. — Сидели за одной партой, даже лучшими друзьями были. Потом в один институт поступили, пока жизнь не развела по разным углам. Славу выгнали за характер, а я доучился. Но, судя по всему, жизнь у него сейчас и с тем лучше, чем моя.        Фёдоров бровь вопросительно поднимает. Слава учился в высшем учебном заведении? Славу выгнали за характер? Он такого не знал даже о нем, тот не рассказывал, его родители тоже не поднимали тему об образовании омеги. Нет, Мирон знал, что Слава грезил равным обществом, но что тот так далеко зашёл, что поступил — Фёдоров и не догадывался. Омеги редко шли куда-то дальше школы. Собственно, а зачем? Если всё равно в будущем всем будет заниматься альфа? — А на кого вы учились? — спрашивает Мирон, делая глоток виски, теперь уже заинтересовано смотря на омегу, сидящего на коленях альфы. — Защита информации, — отзывается тот. — Компьютеры, всё такое. Ему нравилось. Мне, правда, не очень, но что не сделаешь, ради лучшего друга. — А почему выгнали? — спрашивает Мирон, перебирая в памяти всё, что было раньше.        Как Слава ковырялся с ноутбуками дома, протестуя, чтоб Мирон вызывал мастера. Тогда Фёдоров думал, что тот просто боится лишних альф в доме. А на деле, Слава так реализовывался: проверял то, чему учился. И ведь все всегда начинало работать! Иногда даже быстрее, чем было «до». Как он жаловался дома на системного администратора, и Слава пробурчал под нос что-то про компьютеры. А потом Мирон услышал то же самое от приглашённого мастера. Слава действительно учился. И, кажется, даже старался стать лучшим специалистом в своей сфере. — Да, всё по классике Славиного характера. Препод хотел секса, Слава хотел справедливости. Это столкновение интересов вылилось в «идите нахуй», и всё, finita la commedia, — рассказывает омега, устраиваясь удобнее на коленках Евстигнеева. Даже дискомфорта не чувствует! Удивительно. И немного пугающе. — Вот мудачье, тоже мне, преподаватели, — фырчит Мирон. Его всегда клинит, когда дело касается Славы. Расскажи этот самый омега такое о себе, он бы пожал плечами: C'est La Vie. Но если кто-то хотел тронуть его Славу, пользуясь своим положением, то его это буквально сводит с ума. Его истинного никому нельзя обижать! — Он примерно то же самое говорил, только более красочно, — беззаботно подмечает омега. — Так как у него сейчас дела? — По-прежнему пытается уничтожить систему, — пожимает плечами Фёдоров. — Как видишь, система ещё цела. — Потому что вместо неё уничтожаются твои нервные клетки, — замечает Ваня с нервным смешком. — Видишь, как несправедлива жизнь, ля, как тебя зовут хоть? — спрашивает он у сидящего на коленях омеги, соображая, что даже не узнал имени у своего спасённого. — Я на работе не знакомлюсь, — довольно игриво отказывает омега, сверкнув глазами. Мирон смеётся от появившегося удивления на лице Евстигнеева. — А если я подожду окончания твоего рабочего дня? Рассчитывать на знакомство можно? — интересуется альфа, довольно удивленный поведением омеги. — Ну тогда и поговорим, — всё также сладко-флиртующе тянет омега, удобнее устраиваясь на коленях Евстигнеева. — О, ну тогда я не буду мешать, — смеётся Мирон, допивая свою стопку и оставляя на стойке оплату бармену. — Поеду к своему любимому, хорошего вечера, — кивает он, салютуя на прощание Ване и омеге, умудрившемуся его заинтересовать с пары минут.        Фёдоров вздыхает, вызывая себе такси к бару. Погодка огонь. Сумерки съедают город, пока не успели включить фонари на улицах. Прохладно и свежо. Тучи сгущаются. Наверное, натянет дождь. Стоит быстрее приехать домой, чтоб прятать Славу от грозы. Тот её не боится, не котёнок же. Но у Мирона была потребность защитить Карелина от всего, ведь окружающий мир такой жестокий.        Таксист притормозил буквально напротив, и Мирон плюхнулся на заднее сидение, сразу направляя взгляд в окно. Место назначения он вводил в приложение, оплата автоматически списалась с карты, поэтому можно просто залипнуть в окно, ожидая приближения дома. По Славе он уже успел соскучиться. Не писал ему. Только смотрел на сообщение, отправленное им перед тем, как Мирон сел в такси ещё по дороге в бар: «Я дома, в подъезде никто не лез».        А в окнах убегающих домов постепенно гас свет. Там, через пару поворотов, его ждёт Слава. И Мирон счастливо прикрывает глаза.        Слава дома совсем не знал, что ему думать и сколько ему ждать. Что там Мирон? Развлекается с омегами, которые не плюются ядом на важные для него вещи? Вернётся под утро? И сколько Славе тогда наблюдать засосы на чужой шее? Черт, черт, черт.        У Карелина ладони чесались позвонить или написать. Сказать, что скучает, что переживает, что чувствует себя виноватым, что не хочет отпускать его просто так никуда. Но гордость снова засунула его в жопу. Он не отправил ни одного сообщения Мирону, хотя набирал кучи и длинных, и коротких.        Он последний час лежал, свернувшись калачиком, тихо всхлипывая. Мирон вернется, наверное, под утро, поэтому спокойно можно было плакать в его подушку — успеет высохнуть. А запах Фёдорова, исходящий от всех его вещей, очень уж успокаивал сердце Славика. Как будто Мирон на самом деле дома, просто пока его не видно.        Карелин пугается, когда в дверь звонят. Когда Фёдорова нет дома, нет поблизости, Слава себя в безопасности почти не чувствует. Он, не включая свет, смотрит в глазок. И от радости чуть не прыгает. Там Мирон! Тот же свои ключи ему днём отдал. Вот теперь и пришлось звонить. Слава дверь распахивает, давая Мирону зайти, потом шустро её закрывает и накидывается на альфу с объятиями, не давая стянуть с ноги второй кроссовок.        От Мирона не пахнет другими омегами, он твёрдо держится на ногах. Где же был тогда? Только легкий аромат виски. Но совсем еле уловимый, Мирон, если и пил, то мало. Где же носило? Где мозги остужал? — Хэй, ты чего? — с интересом спрашивает Мирон, не сразу замечая, что у Славы влажные ресницы. Он поглаживает того по голове, немного отпрянув, чтоб вылезти из второго кроссовка. — Да я просто… соскучился, — с большим усилием, но зато наконец честно выдаёт Слава. — Очень по тебе соскучился, — продолжает он, понимая, что права не имеет сейчас ещё и выяснять, где тот был. Пора бы уже начать ему хотя бы немного доверять.        Мирон расплывается в улыбке. Слава и скучал! Он осторожно прижимает Карелина к себе, осторожно касаясь губами его кончика носа. И только тогда Фёдоров заметил, что ресницы у Карелина влажные. Так сильно что ли тосковал? Или кто-то в подъезде полез? Вроде бы жив, цел, орёл.        Он обнимает Славу крепче, пока тот позволяет. Тот снова сам жмётся, только сейчас Мирон уже не рискует его целовать. И не извиняется, что ушёл на целый день. В голове созрел план намного лучше. Как сделать Славе двойне приятно. Надо только поговорить с его родителями. И сделать ещё один звонок, подарить хороший коньяк за понимание ситуации… и Карелин точно будет счастлив. Мирон уже придумал, как сделать его хоть немного радостнее. — Сделаешь мне горячий бутерброд? — просит Мирон, который в баре ничем не перекусил. — Кусок хлеба, два колбасы, два сыра и в микроволновку на минуту, — озвучивает Фёдоров рецепт на всякий случай. — Чай сделать? Мы вкусный заказывали, он ещё остался, — неловко предлагает Слава. Ему впервой за кем-то ухаживать. — Давай, если не сложно, — просит Мирон, поглаживая омегу по плечам. — Я в спальне поем, хорошо? С утра сам всё отнесу и помою. Вымотался.        Слава кивает. Но где это Мирон вымотался? Наверное, тот про моральный аспект — «Капернаум», 1789, Карелин с языком без костей. Было где вымотаться. Правда, омега ничего не убрал в спальне, и Фёдорову придётся наблюдать очень жалкую картину. Но ничего. Может, это тоже будет элементом извинения перед альфой за сказанное? Искреннее раскаяние.        Мирон заходит в спальню. На постели всё разбросано. Слава явно ворочался. Фёдоров начинает медленно растаскивать этот кокон, а потом понимает, что тут было. Слава не спал. Слава обнимался с его подушкой. Мокрые ресницы омеги прекрасно сочетались с мокрой от слез наволочкой. Бедный его мальчик! Так тосковал. И хотел услышать только его запах. И телефон валяется рядом. Мирон обычно не смотрел на содержимое, но тут взгляд упал. Диалог открыт с ним. Думал написать?        Дальше не смотрит. Убирает на Славину тумбочку, подтягивая постельное белье, укладывая подушки, а потом начиная быстро переодеваться. Изначально было понятно, что Карелину будет некомфортно, спи Мирон в одном белье. Поэтому в шкафах появилось множество комплектов пижам и для Фёдорова, и для Славы. — Кхм, — откашливается омега, стоя за спиной истинного с блюдцем с бутербродом и большой кружкой чая.        Альфа успел переодеть только штаны, поэтому на секунду замер перед Славой с обнаженной спиной. Затем верх комплекта на себя накинул, но застегнуть не спешил. Скорее забрал горячее и салфетки из чужих рук, оставив на тумбочку. — Спасибо большое, — тихо шепчет Мирон, касаясь губами вздернутого носика омеги. Тот жмурится смущенно и только кивает.        На деле, у Славы в горле пересохло, и он спешит вернуться в кровать. Он же даже закашлялся, потому что запершило, а не потому что хотел, чтоб на него обернулись. Ему-то, на самом деле, не особо и был нужен этот контакт глаза в глаза. У Мирона была очень красивая спина! И ему шли атласные пижамы. Эта особенно. Аспидно-чёрная, приятно касающаяся кожи. И не застегнутая. Слава губу кусает, отворачиваясь. Течка скоро. Ощущается очень.        Карелину страшно. Вечно он с этим вопросом бегать от Мирона не сможет. А стыдно! Ему уже за двадцать, пусть и совсем немного грань перешёл, но ничего и никак не умеет. Одноклассники девственность теряли лет в 15-17, оставшиеся невинные закончились за его горе-учебу в универе. А тут он. Рядом с Мироном и так теряется, а тут ещё и опыта ноль! Неужели он будет совсем негодным омегой, проигрывающим другим по всем пунктам? А как учиться? Как пытаться? Если не практика, то никак… а практика в таких вопросах только с Мироном! Как же сложно.        Мирон наконец застёгивает пуговицы, укладываясь на кровать, к Славе под одеяло. Тот не был фанатом таких же пижам: Карелин спал в спортивных штанах и футболке, даже белье не снимал. Как будто пытался отгородиться от Фёдорова максимальным количеством ткани. Хоть отдельную кровать не требовал! — Можно я твой чай глотну? — спрашивает Слава, когда Мирон принялся за бутерброд. — Конечно, — отзывается альфа, подавая Карелину кружку обжигая собственные пальцы, но так, чтоб Слава взялся за часть, где было бы не горячо. — Пей, мой хороший, отдыхай. Это был длинный день. Ужасный день, — подводит итог Мирон. Слава только тихо кивает, давая Фёдорову поужинать. У самого аппетита не было. — Тебе хоть вкусно? — спрашивает он, приподнимаясь на локтях, делая ещё один глоток чая. — Вкусно, Славк, — утвердительно кивает Мирон, — спасибо, мой хороший, — отзывается он, доедая бутерброд.        Берет с тумбочки салфетки, вытирая жир с пальцев, делая глоток чая из чужих рук. Вот. Так тепло и хорошо. Слава ещё под боком. Запах его сильный. — У меня завтра будет снова выходной, — делится он со Славой, оставляя чай.        Укладывается на подушки, а Слава, что неожиданно, ложится ему на грудь, прикрывая глаза. У Карелина на то своя логика: сам не вижу, куда лёг, значит, никто различий не заметит! Но он улыбается новости: Мирон снова будет под боком целый день! Значит, и то приглашение на свидание в силе? Может, Мирон задумал сюрприз? Интересно и как-то волнительно! Только бы не испортить ничего в очередной раз.        Комнату, кажется, кутает дремота. Ну, Славе так кажется за тишиной, постепенно выравнивающимся дыханием Мирона. Нет, не может он. Сейчас надо спросить. — А это больно? — тянет Слава, поднимая глаза на истинного. Тот начинает легко поглаживать омегу по спине, сбиваясь с мыслей. — Ты о чем, Слав? — переспрашивает Мирон, не понимая, какую тему поднимает Карелин. — Что больно?        У Славы не получается сказать это слово вслух. Щеки от смущения загораются. Вот дожили, ему сложно говорить со своим альфой о занятиях любовью! Глядя на Фёдорова, подходит только это выражение. — Первый, ну, — Карелин опускает взгляд от синих горящих глаз альфы. — Первый секс.        Мирона аж током пробило. Славу это интересует? Для начала — это волнительно. Надо и честным быть, и желание у омеги не отбить. Господи, Славу интересуют такие темы! — Всё зависит от желания омеги и его подготовки, — ласково рассказывает Мирон. — Если омега правда хочет, а его альфа смог хорошо его подготовить, то больно не будет совсем, — продолжает Фёдоров, касаясь губами плечика Славы. — А у тебя был опыт в… подготовке омеги? — спрашивает ещё тише Карелин, пряча глаза в аспидно-чёрной ткани пижамы своего альфы. — Был, Слав, — шепчет Мирон. — Даже, если это не первый раз, омегу всё равно нужно подготавливать, чтоб точно не причинить боли, — продолжает тот. Кажется, у их детей уроки полового воспитания будут на Мироне. Слава вспыхивает смущенно от таких тем. И почему родители не могли объяснить омеге такие важные вещи? Боится же. — А когда лучшее время? — ещё более сконфуженно интересуется Слава. — Течка, — уверенно отвечает Мирон. Тогда весь организм омеги буквально требует исключительно одного. — И никакого гона у партнера, — дополняет Фёдоров. Чтоб Слава, если что, их детям-омегам так и говорил: чтоб у альфы в первый раз никакого гона не было, пусть мыслит трезво! — Значит, — тянет Слава, краснея ещё пуще прежнего. — Ты возьмёшь отпуск на следующую неделю?        Вот оно. Этого Мирон ждал столько времени! Это чёртово приглашение. Эта полноценная семейная жизнь! Но что-то мешает ему согласиться. Наверное, это отсутсвие уверенности, что в Славе говорит искренность, а не чувство вины. — Слав, — тянет Мирон, целуя омегу в макушку. — Смотри, чтоб это было приятно, ты должен сам искренне этого хотеть, — тихо тянет он, поглаживая омегу по спине. — Хотеть по-настоящему, а не из-за того, что так якобы надо и правильно. Поэтому подумай ещё немного, а там уже мне скажешь про необходимость выходных на неделю. Хорошо? — спрашивает тихо-тихо, чувствуя телом, как Слава кивает.        Тогда Карелин понимает, что его альфа лучший. Конечно, он помнил, как истинный хотел секса, как они ругались по поводу их «монашеских отношений», но сейчас, когда разговор зашёл, Мирон первый остановил Славу! Попросил подумать, поразмыслить ещё. Хочет ли или не хочет. — Ты потрясающий, Мирон, — тихо шепчет Слава. — Сладких снов. — Спокойной ночи, мой хороший, — тихо отзывается Фёдоров, касаясь губами плечика омеги.        Когда Мирон просыпается, то Славы под рукой нет. Растворился точно с лучами рассвета! Фёдоров недовольно приподнимается на локтях в поисках своего омеги, но в спальне его не находит. Зато запах чего-то горелого находит его.        Мирон вскакивает, направляясь на кухню. А там Слава. Босой и совершенно домашний. Завтрак готовит. Скидывая со сковородки в мусорку, кажется, уже вторую сгоревшую яичницу. — У меня совсем не получается, — жалуется Слава вместо «Доброе утро», наливая ещё подсолнечного масла на сковородку. — Давай помогу тебе, — шепчет Мирон, вставая со спины, забирая руки омеги в свои. Убавляет огонь. Разбивает яйца. И делает его ещё меньше. Слишком комфортно вот так. И Мирон снова целует в плечо омегу. На удивление, тот вообще не показывает, что он против.