Фабула Фатума;

       Мирон нежно касается светлой кожи губами, скользя мелкими поцелуями по скулам, щекам и шее. На последней застревает особенно долго — запах слишком сильно бьет в нос. Кардамон. Господи, как же вкусно от Славы пахнет!        Душистая мелисса заполняла всю комнату, немного молочного шоколада… снова вздохнуть поглубже в поисках новых ноток. Фёдоров уже отмечал для себя, что благодаря истинности лучше понимает, как Слава отреагирует на ту или иную ласку, но как только ему позволили целовать, так стало ясно, что голова у него моментами буквально выключается. И это очень, очень плохо.        Как же Мирон боялся напугать Славу во время течки! Запах же будет в разы сильнее, а у Фёдорова уже выдержка сбой даёт: год воздержания на пользу не пошёл. Даже сейчас зубы чешутся запах этот своим сделать, Карелина окончательно в часть себя превратить, оставить на нем этот яблочный шлейф. Хорошее бы сочетание получилось: шарлотка и чай с кардамоном!        Но Слава вздрагивает испугано и от игривых прикосновений зубов к коже, метку без спроса он ему не простит. А Мирон не хочет просрать такое доверие, внезапно появившееся у него в подарок от Славы. Фёдоров расцеловывает чужие плечи ласково-ласково, совсем не торопится, пока пальцы гладят талию. Красивый. Свет луны немного заливается в комнату из-за щелки между шторами, а кожа омеги сияет, ловя холодные лучики.        Так Фёдоров чувствует себя гораздо лучше! Первое, его взору наконец полностью открылся стан Славы. Он может касаться, рассматривать, целовать, восхищаться. Только вот у Карелина от взглядов розовеют щеки. Но это даже мило: неугомонный, принципиальный и непреклонный становится смущенным в считанные секунды. Мирон за этот вид был готов продать свою душу. Сердце-то он уже Славе всучил, ещё давно, ещё во время их знакомства в театре. Только вот ощущение было, точно Карелин то ли не понял, что попало ему в руки, то ли такой подарок не оценил и спрятал.        Второе, такое же важное для Мирона, это доверие, которое возросло к его персоне в глазах Славы. Альфа регулярно ляпал «ошибки», которые воспринимались в штыки. Но всё-таки старания быть лучшим вознаграждены! Ещё недавно Карелин хорошенько ударил его по щеке за нечаянный поцелуй. Теперь у Славы восхитительно подрагивали ресницы, а с губ слетали глубокие вздохи, стоило носу снова погладить шею, поднимаясь от ключицы к укромному местечку за ушком. — Ты самый красивый на свете, Слав, — тихо-тихо шепчет на самое ушко, пальцами пробегаясь по низу живота.        Карелин чувствует, как по телу стайками от ласки мурашки бегают. Приятно. И совсем непонятно, почему в своё время он решил, что такое проявление чувств — лишнее, совсем не нужное и обесценивающее омегу. Определенно неправда! Когда Мирон целовал шею, обжигал дыханием кожу или нежно касался низа живота, Слава чувствовал себя драгоценным, а не дешевым и неправильным. Слава чувствовал себя в самых надежных руках, когда контроль правда не страшно вручить кому-то другому.        Когда ладонь Мирона осторожно спускается ниже от резинки спортивок, расположенной на поясе, у Славы нервно дёргается рука, чтоб оттащить руку альфы в другое место. Он пока совершенно не готов. Но решает проверить ещё кое-что: хватит ли альфе «нет, не надо» без действий? Фёдоров легко замечает движение, поэтому тормозит, убирая руку совсем. Нельзя Славку сейчас пугать: он только-только раскрываться начал!        Мирон с этим цветком экзотическим и непонятным мучился около года. Всё методом проб и ошибок, ведь инструкции к нему даже у производителей не было. Поливал всем, чем только мог: от диалогов до скандалов, от терпения до срывов; от подарков до грустных мин; от вечеров дома до ужинов. И не дай бог тот не расцветёт из-за излишней ласки! — Ты в порядке? — живо интересуется альфа, заглядывая в чужие глаза, меняя тот буквально медовый шёпот на что-то погромче и не такое манящее. — Притормозим? — Слава спрашивает и просит одновременно: Мирон таким довольным не выглядел никогда в жизни, не хотелось обрывать это совсем. — Конечно, — на удивление Карелина, голос альфы звучал не разочаровано, а очень даже понимающе. Он больше не нависает над ним в полутьме комнаты, а укладывается рядом на бочок и осторожно целует в щеку.        Слава цветёт. Он улыбается. И очень смущенно (почти сконфуженно) чуть-чуть подталкивает Мирона, чтоб тот улёгся на спину, а сам укладывает голову тому на плечо, прикрывая глаза и вдыхая запах кисло-сладких яблок. Мягко потом перекладывается альфе на грудь, находя руку и переплетая пальцы. Наверное, Карелин не чувствовал себя так хорошо никогда в жизни. Судя по дыханию Мирона, не только он. — Спасибо, — шепчет Слава, на пробу утыкаясь носом в шею Мирона. Запах так бьет ещё сильнее: теперь понятно, почему Фёдоров так долго и уперто расцеловывал Карелинскую. Это правда приятно.        Омега крайне смущенно и шустро оставляет свой поцелуй на стыке шеи и плеча Фёдорова, густо краснея. Он приподнимается на локтях, чтоб отыскать в полутьме спальни футболку, так и оставленную где-то на кровати, но которую Слава очень даже хотел надеть. Во всяком случае, однозначно планировал. — Ну куда ты сполз, — недовольно тянет Мирон, приподнимаясь следом, чтоб обнять омегу за талию и вновь утянуть на себя. Слава, несмотря на уверенные попытки что-то отыскать в одеяле, почти не сопротивляется, оказываясь на груди альфы. — Следом за футболкой, — объясняется Карелин, вновь вылезая из объятий, уперто заставляет себя рыться в одеяле, не обращая внимания на трясущие из-за недавних ласк конечности. — А может, в порядке исключения, забьешь на неё сегодня? — с надеждой в голосе тянет Мирон, пусть и уперто делает вид, что на деле-то ему всё равно. — Как же так, — удивляется Слава, генерируя в голове адекватные причины, почему он не может попрощаться с предметом гардероба. Собственное стеснение почему-то кажется не особо вразумительным аргументом после россыпи поцелуев по плечам и шее. — Ты ведь в пижаме, — придумывает на ходу омега. — Я ведь не могу отставать.        Мирон только фыркает. Все его атласные пижамы были приобретены для одной единственной цели — только бы Славе было комфортно рядом спать. А тут они, оказывается, мешают тому поваляться рядом без футболки!        Альфа приподнимается на локтях, а затем и вовсе садится в постели, медленно расстёгивая пуговку за пуговкой, скидывая собственный верх. Часть пижамы, скрывающая его тело от Славиных глаз, улетает на стоящее недалеко кресло. — Больше проблемы нет? — интересуется Мирон, а Слава только густо краской заливается, желая спрятаться под одеяло. — Это зачем ты? — решает всё-таки узнать он, даже в полутьме комнаты взглядом изучая белое постельное белье, а не тело напротив. — Чтобы ты лёг спокойно, а не рылся в поисках футболки. Сам же сказал, что тебе некомфортно, только потому что я полностью в одежде, — тянет Мирон, пусть в голове и есть сомнения, что дело именно в этом.        Волнительно. Слава осторожно поднимает глаза на своего истинного, точно его током ударит от столкновения взглядов. Глотает шумно. Во всяком случае, ему самому кажется именно так. Мирон очень уж красивый. И светлая кожа альфы, раньше спрятанная то под рубашкой, то под пижамами, тоже очень красивая. Приходится прикусить губу, чтобы не ляпнуть это вслух. Не очень хочется потерять такие милые мгновения за самодовольной улыбкой альфы.        Фёдоров, правда, всё равно улыбается. Только понимающе. Тянет Славу на себя, чтоб уселся на колени, осторожно поглаживая его по плечам кончиками пальцев. — Ну не прячь глазки, — тихо просит Мирон, — ты можешь меня касаться. Я твой, абсолютно полностью твой, — мягко переходит на шёпот Фёдоров, носом дотягиваясь до спрятанной под скулой кожи.        Он осторожно берет чужое запястье, укладывая раскрытую ладонь Славы себе на солнечное сплетение. Тот ведь, если к себе ближе и подпускает, то сам становиться не таким далеким, кажется, совсем не планирует.        Чего боится? Мирон этого никогда не поймёт. Одно дело, когда к себе под кожу пускать кого-то не хочется. Другое, почему не залезть поглубже к тому, кто зовёт тебя не один месяц? — Ты ведь альфа, — невесело замечает Слава. — Ты только свой. — Кто тебе такую чепуху сказал? — интересуется Мирон, накрывая Славину ладонь своей, удерживая её на солнечном сплетении. Правда, тот и не торопится её убирать, но так однозначно лучше. — Я принадлежу тебе ровно настолько, насколько ты принадлежишь мне. В этом и приколы истинности. — Только их никто не соблюдает, — отрицательно покачивает головой Слава. — Не в нашем мире. — Даже если все альфы в мире объявят себя неприкосновенными для омег, каждый раз дома, выключая свет, я хотел бы, чтоб ты ко мне прикоснулся, — уверенно произносит Мирон, свободной рукой пробегаясь по позвоночнику, чтоб ласково взять за подбородок и приподнять чужое лицо, пусть заглянет в глаза. — Я твой, Слава. Исключительно твой.        Карелин молчит. Руку освобождает от Мироновской ладони, чтоб не чувствовать чужого пульса, осторожно берет его за запястье, оттягивая другую ладонь от своего лица. Славе снова нужна дистанция. Он перелезает на свою сторону кровати, пусть и не пытается больше найти футболку. И в глаза чужие заглядывает — без вызова, в поисках понимания. — Ты хотя бы раз задумывался, почему в домах терпимости у омег нет имён? — спрашивает Слава, понимая, что эта тема болью отдаётся не только в его сознании. Они никогда не будут с Мироном ближе, чем в те моменты, когда начинают обсуждать эту тему.        Фёдоров вылетает: он не думал, что в эти минуты Слава захочет обсудить именно это. Он ждал гневной тирады об альфах, которым нельзя доверять. Он ждал: «Мне страшно». Мирон мог предположить, что Слава, защищаясь, вновь начнёт нападать. Может, обвинит в чем-то. Но точно не это.        Конечно, Мирон думал об этом. С тех пор, как имя его папы он был обязан забыть, с тех пор, как это имя превратилось в сухое «1789», он думал: «Почему всё именно так?». Но к однозначному ответу никогда не приходил. — Плохо отражается на репутации альфы, — предполагает Мирон. Слава должен был выдать что-то из этой серии. Ещё раз показать, как альфы унижают и изводят своих омег. — Только представь. Один из Фёдоровых в «Капернауме»! Сенсация для каждой желтой газетенки. Или скандал, — развивает свою мысль он, стараясь говорить даже с улыбкой. Только бы Карелин окончательно не провалился в себя. Наученный горьким опытом Мирон понимает, что из бездны внутри омеги выхода просто нет.        Однажды Слава так в себя забрался, что Мирон очень долго не мог его вытащить. Не помогало абсолютно ничего: ни беседы с психологом, ни лекарства, ни новые книги и попытки его развеселить. Толка не было абсолютно ни в чем.        Вместе они тогда были всего полгода: Фёдоров ещё активно психовал, что у них нет ничего в постели. После этой ситуации и перестал пытаться уговорить Славу на что-то. Тогда всё совсем было не гладко — дома они ругались намного чаще, ни Карелин, ни Мирон не чувствовали себя в безопасности в этих отношениях, доверия совсем не было, на Славу наседали родители, что Фёдоров его бросит, если тот не подарит ему наследника. Конечно, альфа бы так не поступил, но вряд ли бы Славу тогда это успокоило.        Апогеем, выкинувшим Славу из колеи, стала встреча одноклассников, на которую Мирон уговорил его пойти. Фёдоров надеялся, что так омега отпустит все события, которые ранили его в школьные годы. Одноклассники, которые раньше лезли к нему и пытались задеть, увидят его с влиятельным альфой вживую, сразу подумают над тем, чтоб извиниться. Но как же Мирон ошибался!        Тогда Слава узнал кое-что страшное для себя. Один из его одноклассников, омега, тоже связался с влиятельным альфой. Укатил с ним за границу, и там погиб. Дело было не в стечении обстоятельств, не в несчастном случае. Просто у того альфы не было тормоза, а у омеги в запасе не было второй жизни. — В очередной раз показать превосходство, — отзывается Слава, вырывая Мирона из неприятных воспоминаний. — Омега без альфы не значит ничего. Он настолько пустое место, что даже лишается права на такую важную мелочь. Без альфы от него не остаётся даже имени. Понимаешь?        Мирон кивает. Ему это не оспорить: на деле так и есть. И поддержать Славу на сто процентов он не сможет — Фёдоров всегда будет с другой стороны баррикад. Омега слабо улыбается, благодаря за молчаливую поддержку без криков и попыток переубедить.        Пусть Фёдоров и смотрит на это иначе. Какая разница, что там в мире, если сам Слава в безопасности, пока Мирон рядом с ним? Альфа вздыхает поглубже, тянется, чтоб вновь обнять Славу. Так он пытался успокоить его ещё тогда, но не вышло. Карелин не чувствовал себя в безопасности в тех объятиях. Зато сейчас, задетый собственными воспоминаниями Мирон мог его прижать к себе. — Я люблю тебя, — тихо признаётся альфа, продолжает, поймав на себе непонимающий взгляд Карелина. — Ты бесценный для меня, Слав. И, возможно, сейчас, тебе это сложно принять. Но я твой. Полностью твой. Каждая моя клеточка принадлежит тебе. И если тебя не будет в моей жизни, то мне тоже не нужно имя.        С утра дремота совсем сладкая. Мирону впервые совсем не хочется вставать. Слава, ещё спящий, до сих пор лежит у него на груди. Фёдоров гладит его осторожно по плечикам. Смотрит на ладонь, удобно разместившуюся у него на груди. Очень уж на ней не хватает кольца. Когда Слава такой, Мирон на сто процентов уверен, что он хочет сделать ему предложение. Пусть и не нужно, пусть и не принято, но хотелось. И паспорт сунуть в ЗАГСе, чтоб поставили печать. Чтоб все знали, что Слава — не просто загадочный омега, укравший его сердце, с заголовков газет. Карелин — омега, которому Мирон полностью принадлежал, и искренне ценил это. — Доброе утро, — улыбается он, когда Слава сонно приоткрывает свои глаза. Фёдоров ласково целует его в переносицу, поглаживая омегу по спине. — Доброе, — кивает Карелин, сладко жмурясь в последней попытке удержать сон. — Сегодня к моим родителям, да? — Да, — кивает Мирон, забираясь пальцами в спутанные волосы. — Ты тогда правду сказал? Ну, тогда, в коридоре. Ты не хочешь от меня детей?        Слава спросонья искренний. Видно, его тогда правда задело Мироновское высказывание… «Как можно хотеть детей от человека, который не знает, какой у тебя любимый напиток?». Действительно. Только вот Слава, оказывается, знал. Да и… Мирону хотелось быть для Карелина просто интересным, а не чтоб тот держал в голове все мелочи о Фёдорове. — Я не хочу детей априори из-за работы, но только для твоих родителей, — отзывается Мирон. — Мы с тобой обязательно займёмся этим вопросом, но когда ты точно будешь готов.        Слава кивает. Он улыбается широко-широко, приподнимается немного, сонно целуя Фёдорова в щеку. Обаятельный. И очень нежный. — Будешь яичницу? — спрашивает Мирон, поглаживая Славу по голове. — Чай? Кофе? Прямо в постель. Хочу с тобой подольше поваляться, — нежно шепчет он, приподнимаясь, чтоб поцеловать омегу в висок.        Даже не ругаются! Карелин сейчас очень нежный, мягкий и такой родной… слишком не хочется потерять этот момент, упустить его. Пока есть возможность, надо вытащить из него максимум. — А латте можно? — тихо спрашивает Слава. — С горячими бутербродами. Или с обычными. Только возвращайся побыстрее, — мягко просит омега. Течка неумолимо приближается, и Карелину очень уж не хватает Мирона под боком.        Фёдоров кивает, поднимаясь с постели, оставляя поцелуй на плечике. Он сам не горел желанием долго быть без Славы. Запах его сейчас был до безумия манящим, намекая, что вот-вот отойти от него будет нереально совсем.        Карелину спокойнее намного рядом с Мироном, чем было раньше. В его голове больно сверлила мысль, что сдаться в объятия альфе — стать кем-то вроде работников баров и клубов. Просто превратиться в игрушку, обесценить себя. И всё равно, что там требует природа! Возможно, так и было бы с другими. Но когда целует Мирон, Слава чувствует себя бесценным. Точно он сокровище. И вовсе не игрушка.        Карелин носом тыкается в подушку альфы. Запах шарлотки бьет в нос. Интересно, насколько сильно от Славы ей пахнет? Спрашивать такое у Мирона — нечестно. До появления метки у Карелина на шее тому всегда будет недостаточно. И пока омега не готов её получить, нельзя поднимать подобные темы: точно поругаются.        Мирон приходит с подносом. На нем — две чашки с кофе и тарелка с горячими бутербродами. У самого Фёдорова с завтраками напряжёнка: есть по утрам ему не хочется практически всегда, за редкими исключениями. Слава освобождает его место, присаживаясь на кровати. Наверное, глупо выглядело, что он обнимался с подушкой, пока Фёдорова не было буквально считанные минуты.        Для альфы это было крайне умилительно и ценно. Лишнее напоминание, что он нужен. Ценен. Интересен. Что его запах для Карелина хоть немного, но связан с чем-то приятным. Возможно, даже с безопасностью. — Приятного аппетита, — говорит Мирон, присаживаясь на кровать рядом, отдавая омеге поднос, а затем забирает кружку с кофе. — Капучино? — улыбается Слава, заглядывая в кружку к альфе. Тот только кивает с улыбкой, делая небольшой глоток.        Карелин ест неторопливо, стараясь быть аккуратным, но все равно пачкает губы в расплавленном сыре. Мирон улыбается. Берет с подноса салфетку, которую заранее заботливо подготовил, и вытирает сыр с губ одним концом, а другим — молочную пенку с носика. — Я обожаю твой запах, — напоминает альфа. Возможно, из-за постоянных упреков отца, что он какой-то не такой, Славе просто не хватало комплиментов. Такого простого напоминания, что он любим: в принципе, того же не хватало и Мирону из-за своего родителя.        Карелин в ответ улыбается слабо, но не отвечает: активно пережевывает такой простой завтрак. Когда бутербродов не остаётся, Слава запивает их большим глотком латте, а затем ставит кружку на подносе на тумбочку. Сам уже салфетку берет, на всякий случай вытирая лицо и руки перед тем, как поцеловать своего альфу.        Он нежно касается ладонями лица. Немного колется, но не страшно. А затем и губами губ касается. Ожидает, что Мирон вновь перехватит всю инициативу на себя, но альфа даёт ему вести. И Слава очень старается не залажать, как он обычно умел! Неловко, но зато с чувством, мягко проводит языком по чужим губам, запоминая оставшийся на них вкус капучино, ладонями сползая с щек на шею, притягивая сильнее к себе.        Мирон отзывается. Руками ласково скользит по телу, на себя осторожно утягивает. Стоп-кран противно скрипит, ощущение, будто вот-вот сорвёт. Альфа старается игнорировать это чувство: Славу-то он точно не обидит. Но перед глазами всё равно картинка появляется, как бы на Карелине смотрелся ошейник, как бы светлую кожу подчеркивали засосы… подразнить бы его, привязав руки к спинке кровати, или осторожно ремнём… блять.        Мирон очень старается делать всё осторожно и плавно. Смотреть, чтоб не пропустить Славиных каких-то сигнальных движений, обозначающих просьбу притормозить или закончить совсем. Вслушивается в чужое дыхание, чтоб не пропустить слов. Опускает омегу на подушки, а сам скользит по его шее и ключицам губами. И ниже.        Слава пока что не протестует. Судя по вздохам, ему очень даже нравится. Фёдоров старается ничего не проморгать в чужом поведении, заодно не перейти черту и показать, что бояться нечего — процесс приятный. Только бы инстинкты не сломали разумное, только бы не…        Фёдоров осторожно обводит языком ореолы сосков, касается кончиком их самих. Громкий выдох Славы. Нравится. Пока никаких стоп-сигналов, значит, наверное, можно ниже? Мирон аккуратно скользит поцелуями до резинки спортивок. Осторожно касается пальцами, поддевая их вместе с бельём, немного вниз… — Мирон, — волнительно тянет Слава, и Фёдоров тормозит, но не спешит отпустить ткань одежды. Дыхание сбилось. Сердце бешено колотится. Только сейчас это стало заметно. — Доверься мне, хорошо? — тихо просит альфа. — Всё будет в порядке, я обещаю, — уверяет тот, но не двигается, пока омега не даст зелёный свет. — Разрешаешь? — Ладно, — тихо отзывается Карелин, прикрывая глаза. — Я разрешаю, да.        Собрался весь. Не такой и расслабленный. Волнуется. Мирон осторожно снимает штаны с бельём. Трепетно до ужаса — для Славы это разрешение было таким важным шагом. Ну никак нельзя опростоволоситься!        Мирон опускается, ласково-ласково покрывая поцелуями низ живота, бедра, добиваясь ласками от Славы прежней расслабленности. Языком широко проходится по яичкам, ещё раз перед тем, как осторожно поцеловать укромное местечко между мошонкой и анальным отверстием. И языком снова тянется выше, поглаживая ствол.        Одну черту он точно перейдёт не сегодня: дождутся течки. Так Славе морально однозначно будет проще внутренне. Природа отключит у него определённые предохранители, и всё перенесется легче. А то узел, первый опыт, страхи… точно не перед празднованием годовщины родителей!        Влажно мажет языком по головке, поднимая взгляд на лежащего Славу. Ещё недавно пределом Фёдоровских мечтаний было оказаться между его ног. Сейчас Мирон понимал, что хочет он намного большего. Приоритет альфы — удовольствие его омеги. От всего, что могло произойти в этих стенах.        Слава дышит тяжело и очень часто. Значит, стоит немножечко поднажать. Уверенно обхватить губами и ниже, прикрывая глаза. Стон. Громкий. С именем. Так однозначно приятнее! Фёдоров впервые чувствует внутри такое приятное тепло от отдачи омеги. Ощущение, будто это ему самому сейчас делают минет.        Увереннее. Пальцами осторожно касается сжатого колечка мышц. Мокрый. До безумия. Блять. У Мирона внутри что-то разрывается. Но обещания, данные самому себе, точно нарушать нельзя.        Размеренно двигает головой для начала, потом быстрее, помочь руками…. Мирон мало думает о собственных эмоциях: намного важнее принести удовольствие Славе.        А у Карелина внутри всё взрывается от удовольствия. Первое, тепло-тепло отдаётся, что Мирон ставит его на первое место. Второе, уже природное — инстинкты берут верх над человеческим. Слава стонет громко, не сдержанно, неумело бёдрами ведёт от каждого движения, ведь не получается просто лежать. Не хочется так и запомниться бревном для Фёдорова.        А дальше Слава совсем описать не может. Точно тепло расплывается по каждой клеточке, а внутри точно что-то взрывается. И Мирон отрывается, напоследок целуя бедро. Карелин не особо понимает, почему мышцы не очень-то и хотят слушаться. Но ему нравится это ощущение. Ещё приятнее, когда получается обнять Мирона за шею, врезаясь в его губы своими. Непривычно. — А ты? — тихонько спрашивает Слава. — А я в душ, — отзывается Мирон. — Я ведь обещал тебе, не раньше течки, — улыбается Фёдоров.        И правда. Он ведь обещал! У Славы на душе легко-легко становится. Выходит, раз Мирон даёт слово, то он серьезно это выполняет. До этого момента Карелин вроде бы и верил, но сомнения в голове жили. Сейчас ощущение, что в омеге отключилось всё, кроме желания быть поближе к своему альфе.        Но тот уходит в душ, а Карелин снова тыкается носом в его подушку. Всё вокруг пахнет яблоками.

***

       Годовщина родителей — странный для Славы праздник. Собственный год с Мироном они никак не праздновали, опять же, по просьбам Карелина. Он, конечно, понимал, что вечно от ужинов с альфами и омегами в их доме бегать не удастся, но очень хотел оттянуть этот момент. Их первенец или более круглая дата в отношениях однозначно привлечёт внимание общественности, и Мирону статус не позволит юлить от торжества. Но если есть возможность ничего не делать на праздники, то Слава будет её использовать.        У родителей, однозначно, скромнее ужин, чем у Кёнинга или Рихтера. У Ланге и Нойманна тоже было масштабнее. И гости у них были более состоятельные, важные, но такие же противные. Тут друзья семьи, коллеги отца. Но со своей звездой во лбу. Сынишка одних из них имел на Славу однозначные виды. Не зря Карелин послал его на три весёлые буквы! Стоит ли говорить, что Мирон теперь тоже не особо любил эту семью? — Никогда бы не подумал, что у Фёдорова действительно есть время на подобные мероприятия, — заявляет один из альф, накладывая в тарелку салат. — Как же можно пропустить годовщину родителей самого потрясающего омеги на свете? — мягко отзывается Мирон, уже привыкший, что его имя в списке приглашённых вызывает определённый фурор.        Слава щипает его под столом за ногу. Для начала, это очень неловко слышать! Особенно, когда сам себя не относишь к потрясающим или каким-то особенным. Ну и неуважительно это к другим омегам за столом: вряд ли их альфы хвалят также. Но Мирон только перехватывает руку Славы в свою, мягко поглаживая большим пальцем по тыльной стороне. — Наверное, Вы гений перевоспитания, — отзывается родители альфы, который одно время очень уж хотел забрать Славу к себе. — Раньше слово «потрясающий» было явно не про Славу, мальчик-то с характером. — Я умею подбирать ключики к людям, — довольно уклончиво говорит Мирон, но, сталкиваясь со Славой взглядами, продолжает. — Дело в уважении своего омеги и его границ. Он всё ещё с характером. И Слава был потрясающим с первой нашей встречи!        Многие альфы обменялись взглядами после этих слов. Карелин понимал, что из-за статуса Мирона с ним никто не вступит в открытую конфронтацию, но именно так назревают конфликты. Нет, Славе приятно, что Фёдоров тут поддерживает его точку зрения, публично, но такое никогда не заканчивалось хорошо. Надо будет обговорить, чтоб у Кёнинга или других альф с его статусом он на такие темы максимально не распространялся. — Если давать омегам слишком много воли, то они станут наглеть, — уверенно говорит кто-то из альф, Слава не успевает понять, кто именно. — Если учить альфу, как обращаться с его омегой, то он станет злиться, — парирует Мирон, крайне старательно отрезая кусочек от стейка. — Мы же здесь собрались не для обмена опыта семейной жизни, верно? Сегодня праздник. — Вот-вот, — вставляет свои пять копеек Славы, стараясь поскорее «свернуть» рождающийся конфликт.        Мирон никак не реагирует на слова своего омеги. Такое (неуважительно же, непозволительно омеге вторгаться в беседу альф!) пресекать надо на ужинах Рихтера, имеющего крайне консервативные взгляды, на ужинах Ланге, который просто невзлюбил Карелина. Но вот здесь, в родительском доме, Слава уж точно не должен молчать. Его собственный папа общался с гостями в своём доме и в гостях у своих родителей. А Кёнинг бы Славе подобную вольность простил: очень уж любил мэр их пару. — Не вежливо перебивать беседу альф, Слава, — вставляет Карелин-старший. Вот спорить с хозяином дома, в котором проходит ужин, не вежливо уже со стороны Мирона. Он подбадривающе поглаживает своего омегу по бедру. — Не вежливо хамить и указывать, как кому жить, — начинает Слава, и Фёдоров уже прекрасно понимает, чем это закончится. — Цыц, — шустро реагирует он, поворачивая голову к омеге. — Вот это уже точно очень некрасиво с твоей стороны, Слава.        У Карелина внутри настоящая война! Как же хочется заявить, где именно он мотал все эти их «красиво» и «некрасиво», «вежливо» и «невежливо». Но Мирон знает, где он и что там вертел, а остальным на это плевать. Среагировать? Подорвать авторитет своего альфы за этим столом. А там и слухи пойдут, мол, Фёдорова не слушается собственный омега. Мирон Янович не может заткнуть истинного. Альфой вертит омега. И ещё много чего нелестного. Нет, Мирон этого не заслужил.        Слава вздыхает поглубже и сконфуженно опускает взгляд. Гордость воет, но делать нечего. Дома они могут ругаться. И это они тоже обсудят! Но здесь Мирон главный. — Извини, — мягко-мягко выдаёт Слава, ловя на себе удивлённые взгляды даже собственных родителей. — Простите, — говорит он громче, обращаясь не только к отцу, но и к его гостям.        Мирон улыбается. Даже сцены не было! Он тянется, касаясь губами виска Славы. «Умничка», — шепчет он на самое ушко, так, чтоб никто не слышал. Ну, от похвалы омежья натура даже Карелинскую гордость затыкает. Может, и не надолго, но тему-то должны успеть перевести! — Мирон Янович, а отсутствие метки и первенца после такого долгого сожительства — это тоже Ваша методика построения семейных отношений? — интересуется один из омег. — О, нет, это личностное, — посмеивается Фёдоров. — Я безнадежный романтик, — Мирон не так уж и лукавит. — Моя инициатива, чтоб метка стала особенным событием в волшебной атмосфере. Но из-за работы никак не удаётся организовать нечто грандиозное! К тому же, из-за опыта моей семьи, мне важно самому принимать участие в воспитании малышей. Но, опять же, из-за моей работы, мы пока откладываем. Торопиться нам всё равно некуда: возраст позволяет пока ещё активно позаниматься карьерой. — Да Вы же и так на вершине! — Нет предела совершенству!        Слава довольно жмётся ближе. Когда Мирон ведёт непринужденные светские беседы, он всё ещё кажется ему домашним. Не злым. Не таким, как другие альфы. С таким Мироном Карелин правда хотел бы завести детей. Но там появляются новые, ужасные факторы — потеря внешней привлекательности, например. И страшно, что он резко перестанет нравиться своему альфе. — Даже неловко, что Вы упоминаете семью. Обычно семейство Фёдоровых — это тайна за семью замками, — подмечает отец неудавшегося ухажера Славы. — Это и сейчас такая же тайна, — кивает Мирон. — У меня есть личные причины, почему я не распространяюсь. — Даже Славе? — интересуется один из омег. — Нет, Слава знает всё, — уверенно говорит Мирон. — Единственное, я до сих пор не познакомил его со своим отцом. — Но Вы же понимаете, что общественность знает о Ваших проблемах в семье? Недавно опубликовали интервью Вашего отца, где он снова обвинял Вас в том, что Вы не выходите на связь и не можете одолжить ему энную сумму, которая для Вас, само собой, пустяк. — До сих пор не понимаю, почему именно я звезда этого вечера, — вздыхает Мирон. — Мой отец — игрок, и я не собираюсь спонсировать его зависимость. У меня у самого планируются большие траты.        Фёдоров правда планировал. И много чего! Он очень хотел бы выкупить участок земли где-то за городом или у моря, отстроить там домик. Купить квартиру побольше, как-никак, им пополнение ждать! А там тоже нужен будет ремонт. Придумать, что делать с их нынешней квартирой. Прощаться с той, которую Мирон сам себе купил, когда стал только получать хорошие деньги, не очень хотелось. Она казалась особенной. — О, Мирон, ты просто безумно интересная личность, — замечает отец Славы. — А наши истории все слушали уже очень много раз! — В этом мире интерес к личности измеряется её кошельком и статусом, — довольно грустно замечает Мирон, отрезая очередной кусочек стейка. — Не только, — тихо-тихо добавляет Слава, заглядывая в глаза своего альфы со скромной улыбкой. — Просто так говорить, когда в истинные достался влиятельный альфа, — уверенно заявляет один из гостей.        Мирон не спорит. И Славе взглядом спорить не даёт. Это был бы буквально мёртвый диалог, да и конфликт в целом. Здесь светлые и чистые давно отошли на второй план. Есть ведь желание, похоть и деньги. Когда ты король жизни, любовь становится совершенно не нужным дополнением к этому. Просто благодаря папе Мирон осознал, что это его базовые потребности: любить и быть любимым. А Слава из-за своего нрава изначально смотрел не на статус. Фёдоров был просто горд, что мог дать своему омеге всё, в чем он нуждался. — Мне кажется, время десерта, — радостно заявляет папа Славы.        Он уходит на пару минут, а когда возвращается, в его руках были два пирога. Две красивые шарлотки. Мирон почти посмеивается, как совпало. Наверное, у Славы сейчас слишком много яблочного запаха! — Славина любимая, как в детстве, — оповещает омега, ставя пироги на стол. — Любимая? — уточняет Мирон, поглядывая на своего омегу, а у того очень мило розовеют щеки. — О да, — кивает Карелин-старший. — Слава в детстве обожал яблоки. Яблочные пюре, соки, шарлотка, пирожки с яблоками… у нас даже остались фотокарточки! — А можно глянуть? — с улыбкой просит Мирон. — Конечно, — радостно кивает папа Славы, уходя в другую комнату. — У нас были даже диапозитивы, — кивает альфа, — жаль, что сейчас не получится показать их.        А Слава совсем краской заливается. Особенно, когда папа все-таки отдаёт Мирону кадры с его детством. Карелин ведь правда очень любил яблоки. Фёдоров двигает стул поближе к своему омеге, разглядывая маленькие квадратные снимки. Вот Слава откусывает кусок шарлотки размером почти с его голову, а вот мальчик просто с кучей яблок.        В эти секунды альфе стало даже как-то стыдно за то, что изначально его запах казался не таким уж и прекрасным. Яблоки — это ведь совершенно не угрожающий аромат. Бережно отложив фотокарточки, Мирон отламывает небольшой кусочек любимого пирога Славы. Стоит почувствовать слабую горчинку на языке, как совершенно всё встаёт на свои места.