Фабула Фатума;

       На пол улетела ваза, разбиваясь с грохотом о дорогой паркет. Мирон думал, что этот звук будет вызывать в нем лишь негативные эмоции, но, учитывая обстоятельства и атмосферу — ему глубоко всё равно на эту несчастную стекляшку. Плевать, кто её дарил и сколько она стоила. Потом он обязательно уберёт осколки, но только когда наконец сможет оторваться от Славы.        Надо как-то добраться до спальни. Для Карелина течка — стресс, а значит, что первый раз на кухне — дерьмовая идея. Только бы найти в себе на это силы. Хоть немного. Но сила воли даёт сбой. Мирон дышит глубоко, стараясь в лёгких запечатлеть этот аромат: кардамон, чай и молочный шоколад. Обычно запах казался терпким и немного грубым для омеги, сейчас он был сладким. Боже.        Фёдоров редко цитировал классиков в такие моменты, но сейчас в его голове жила лишь одна мысль: «Остановись, мгновение, ты прекрасно». Пусть он даже не мог вспомнить, кому высказывание принадлежало. Руки удобно устроились на бёдрах, и Слава совсем не против. Судя по его дыханию и пальцам, стремящимся быстрее расстегнуть рубашку Фёдорова, он очень даже «за».        Как долго Мирон лелеял этот миг в своих мечтах! К году совместной жизни он стал казаться совсем сказочным. Реально ли всё то, что происходит сейчас? Может, это сон? А если он, то только бы не проснуться.        Но Слава настоящий. И шею обжигает дыхание омеги, а не что-то из грёз. Может, это и сюжет одной из фантазий Фёдорова, но он вот-вот воплотится в жизнь! Только тормоза постепенно отказывают. Когда одежда Славы оказывается на полу, Мирон вообще плохо соображает, что происходит. Кто он? Где они? Как не причинить боль?        Поцелуи постепенно сменяются лёгкими покусываниями. Как же бесит, что от его омеги не пахнет им! Что-то внутри рвётся наружу, отказываясь продолжать дальше сидеть на привязи внутри черепной коробки. Мирон так зациклен на самоконтроле, что даже не замечает тихого «ай», вызванного слишком сильно сжатыми пальцами на боках. Слава на столе только в джинсах, отзывается на поцелуи и позволяет касаться. О чем ещё можно мечтать?        Мирон сейчас слышит только чужое дыхание и свой внутренний голос, твердящий о необходимости сделать Славу своим раз и навсегда. Фёдоров не слышит тихие: «подожди», «стой», «не кусайся», только подбирается ближе к шее, ещё секунда и…        Сильный толчок в плечи отрезвляет не хуже ведра холодной воды на голову. Мирон непонимающе смотрит на Карелина, у которого снова на шее рядом с зажившей раной сияет новая. В голову медленно-медленно ползёт осознание, что он конкретно натворил. Слава потерянный, но смотрит так зло, что этот взгляд пробирает до костей. — Я… — Ты. Именно ты, — отчеканивает Карелин, точно не желая что-либо слушать и, уж тем более, обсуждать. Он слезает со стола с тихим: «Сука». Точно. Осколки. А Слава ещё и босой! Все ранки надо немедленно обработать… — Давай помогу, я… — Хватит, помог уже, — бормочет холодно омега, дотягиваясь до кофты, и, немного прихрамывая, идёт в другую комнату, оставляя Мирона наедине с собой. — Да блять, — ругается альфа, ударяя кулаком по стене. Снова всё испортил. Опять!        Славе было страшно. Мирон точно себя потерял на эти минуты. Ничего не слышал. Только делал то, что хотел. Даже про обещание своё забыл. Карелин позволяет себе шмыгнуть носом, но тут же берет себя в руки, пытаясь вытащить осколок из ступни. Вот бы Фёдорова также из мыслей вынуть. Когда не думаешь о человеке, когда не любишь его, он не может причинить тебе боль. А Слава своей совсем неуместной влюблённостью сам тому все карты в руки вложил. На что надеялся? На что рассчитывал?        Шипит от перекиси на ранке, старательно вокруг обводит йодом и бинтует. Конечно, ранка не такая уж и большая, но проблема в месте: лучше перестраховаться, чтоб не занести грязь с пола. Умереть от заражения крови — слишком глупо для их века. А дальше с неудавшейся меткой: это больно. Очень больно. Сам укус обычно крайне неприятный, просто это меньше ощущается из-за гормонов: когда альфа кусает, организм омеги вбрасывает в кровь элементы, глушащие боль, что-то типа природной анестезии. А когда это происходит без желания того, кому эту метку носить, то никаких гормонов нет. И боль напоминает ощущения от соприкосновения кожи и раскалённого железа.        Слава старается сделать всё максимально быстро и аккуратно. Эта глубже, чем в прошлый раз, шрамик уже точно неизбежное последствие. Тот самый незначительный элемент, который всегда будет напоминать, как Мирон не услышал: «Перестань». Или просто не захотел слушать?        Слава устало бредёт в спальню. Организм всё ещё недоумевает: как это, течка есть, альфа есть, а близости так и не было? Карелин тоже не понимает. Он так надеялся, что сегодня всё пройдёт хорошо! Там Мирон уже сидит на кровати и смотрит виновато. — Слав, я… — Забыли, — отрезает Карелин, залезая на свою половину кровати, нужно ведь просто поспать. — Как ты себя чувствуешь? — Я в порядке, я в полном… — Слава очень хочет продолжить врать, но стоит чужой ладони коснуться бедра, как он взрывается. — Да убери свои руки!        Карелин садится недовольно, сталкиваясь взглядами со своим альфой. Мирон вообще не выглядит угрожающе. Крайне виновато. Даже, наверное, убито. — Если ты хочешь, — тихо начинает он. — Я могу снимать тебе квартиру. И ты будешь подальше от меня с этими дурацкими инстинктами, я… — Ты полнейший кретин, — перебивает Слава. Здесь не ужин снобов, которых все почему-то зовут «уважаемыми гостями», здесь можно. — Я не хочу один, я не хочу подальше от тебя. Я хочу с тобой, но чтоб ты имел в себе силы слушать меня, — снова срывается, повышая голос. — Тоже мне альфы, все такие защитники, а самим проще сбежать от омеги, когда чувствуют вину. — Я не сбегаю, я всеми силами стараюсь сделать всё возможное для твоей счастливой жизни! — Да ну? Так старался, что не услышал «стоп»? — Слава снова смотрит зло и с вызовом, и у Мирона вновь просто заканчивается терпение. — Карелин, я не трахался ебаный год, у меня инстинкты отключают мозги, я не могу взять себя в руки, когда мой омега не мой! — А я не трахался на двадцать лет больше, ничего, живу же как-то, — парирует Слава. — Почему у тебя «мой» заключается в метке? Я твой физически, духовно, я твой по всем пунктам! Почему тебе важен исключительно гребанный укус? — Потому что этот укус устанавливает окончательную… — Власть, да? Потому что он выступает галочкой, что омега точно твой и никуда не денется. Именно он ведь гарантирует, что у меня не будет вариантов кроме тебя? Он даёт знать, что я практически твоя вещь, что я бесправная принадлежность к альфе. — Относись я к тебе так, ты бы давно уже был и с меткой, и с дитем! Думаешь, это невозможно? Думаешь, что всё это не потому что я люблю тебя, а потому что ты весь такой великий и ужасный? — Люби ты меня, ты бы слушал, что я тебе говорю и как! А ты точно выключаешь мозг, как только я озвучиваю то, что тебя не устраивает. — Если я буду акцентрировать внимание на всём, что меня не устраивает, то мы будем ругаться каждые пять минут! — Мы и так ругаемся постоянно, куда уже хуже?        Мирон замолкает. Правда, куда? Их общение напоминает американские горки: резкие подъемы вверх до бабочек в животе, а потом вниз следом за собственными тараканами из башки. И как же так жить? Как смириться с тем, что с самым дорогим человеком никак не получается построить то самое взаимопонимание? — Значит, нам надо просто остановиться, — мягко отзывается Мирон, взглядом спрашивая, можно ли взять Славу за руку. Получив молчаливое согласие, он осторожно забирает ладонь в свою. — Я хочу, чтоб ты был самым счастливым рядом со мной. Я всегда хотел только этого. Это моя детская мечта: сделать своего истинного самым счастливым на Земле. Но иногда ты хочешь от меня буквально невозможного… в моем мире принято метить своего любимого. В моем мире принято проводить вместе течку и гон. А я держусь уже год, и когда ты позволяешь стать к тебе ближе, у меня правда щёлкает переключатель, и я плохо соображаю, что творю. Я люблю тебя, и чтобы не происходило, я это не со зла.        Слава слушает внимательно. Тираны в истории тоже говорили, что они не со зла, что в «перегибах» виноваты другие. Но Мирону хочется верить. Возможно, это его и убьёт когда-то, но пока омега льнет ближе, осторожно сжимая в ответ чужую руку и целуя своего альфу в висок. Большим пальцем гладит тыльную сторону ладони Фёдорова — успокоить пытается то ли себя, то ли его. — Чего ты хочешь, Слав? — мягко спрашивает Мирон, заглядывая в светло-голубые глаза напротив.        Слава замирает. Чего он хочет? Только что ругались, а теперь сидят и обнимаются. Наверное, в этом и есть определённые плюсы истинности: когда под боком сидит твой самый родной человек, разве можно на него долго злиться?        Сложно. Недоверие, страхи, боль, ноющая на плече рана из-за попытки оставить метку. Но Слава вдыхает поглубже и слабо улыбается. — Тебя, — почти весело говорит он, убеждая себя, что буря внутри — это страсть.        Может, под рёбрами и правда бушуют чувства. Но каждый вдох сильным порывом волнует их всё больше и больше, мешая с солью сомнений. Следом за поцелуем на животе Слава ощущает под кожей трепет крылышек тревожных бабочек.        Просыпаться на чужой груди, на деле, очень даже приятно. Сначала Славе было некомфортно: места мало, жарко ещё, рука, обнимающая за живот, как будто дышать мешала. Но вот сейчас, когда уже проснулся после сотни попыток нормально уснуть — очень хорошо.        В комнате сладко пахнет яблоками. Слава делает вдох поглубже, расплываясь в улыбке, и неловко прячет нос в шее альфы. Тот морщится сквозь сон, и рука крепче обнимает со спины, притягивая к себе. Боится что ли, что Карелин убежит?        Омега ползёт глазами по постельному белью, рассматривая на нем солнечных зайчиков, брошеных на кровать холодными лучами. Тепло так. Словно снова в далёком детстве, где с утра ждала шарлотка, а произвол альф не так уж и касался. — Спи, — слышится тихий и сонный голос Мирона. Альфа обнимает покрепче, подтягивая «сползающего» омегу к себе на грудь. — Тебе нужно отдыхать, Слав.        Карелин вроде бы и не перетрудился: лежит себе и лежит, выспался, зайчиков солнечных рассматривает на одеяле. Но разве Мирону объяснишь? Низ живота неприятно потягивает, и Слава морщится. Но это секундно: дальше можно снова вздохнуть поглубже аромат альфы и попробовать поспать ещё.        У Карелина почти получается! Он сам очень робко оставляет поцелуй на сонно приоткрытых губах Мирона, и укладывается на его плечо, поглаживая носом ключицу. А там уже и дремота обнимает, и мысли все быстрее ускользают, только вот телефон звонит.        Сначала Славе даже кажется, что это ему снится, но когда в постели начинает копошиться и ёрзать Фёдоров, то ясно: звонок очень даже реален. И Карелин уже всеми фибрами души ненавидит звонившего.        Одним глазом даже как-то интересно наблюдать за происходящим. Точно подглядывает, точно Фёдоров совсем не знает, что тот рядом и смотрит, как тот накидывает на себя потерянные элементы пижамы.        Мирон уходит за мобильником, требующим к себе внимания откуда-то из другой комнаты, оставляя от себя лишь шлейф яблок на подушке. Слава уверен, что это одна из немногих его слабостей. Альфа явно не так зависим от запаха Карелина, как омега нуждается в постоянном присутствии лёгких яблочных ноток.        Слава так и лежит с прикрытыми глазами, ожидая возвращения Фёдорова в кровать. Слышит наконец шажки, как босые ноги идут по паркету обратно в спальню. Глаза радостно распахивает, чтоб на заспанного Мирона в лучиках холодного солнца глянуть. Только вот он уже не сонный.        Фёдоров был уже в джинсах и в рубашке, свежим, с чашками в руках. В одной был кофе. В другой, которую тот заботливо поставил на прикроватную тумбочку, чай для Славы. Карелин удивлённо разглядывает эту картину. Куда собрался? Какой завтрак? Время раннее ещё, можно ведь и поваляться. Немного потягивающий живот очень ясно намекает, что через время им придётся вернуться в кровать. Но Мирон точно запаха не чувствует: делает глоток кофе и улыбается Славе. — Доброе утро, — довольно мило тянет Фёдоров, касаясь рукой предплечья омеги. — Кто звонил? — спрашивает тут же в ответ, не обращая внимания на нежности. — С работы. Там кое-какие проблемки, — начинает Мирон, а Слава даже как-то спокойнее выдыхает. — А, — тянет он. — То есть ты сейчас подключишься по видеосвязи, скажешь всем, как решать их проблемы, и вернёшься в кровать? — на всякий случай уточняет Карелин свою гениальную догадку.        Но, видимо, всё не так. Мирон слишком уж виновато улыбается, чтоб догадка Славы оказалась верной, и омега непонимающе смотрит на своего истинного. Сон как рукой сняло. — Только не говори, что… — Мне придётся съездить в офис, — отзывается Мирон, перебивая Славу. — Но я приеду вечером, и уже постараюсь никуда от тебя не отходить, честно, — пытается немного исправить ситуацию Фёдоров, а то взгляд Славы выглядит слишком уж разочарованным. — Но ты ведь обещал, — тихо говорит Карелин. — Ты обещал, что возьмёшь выходные и не сунешься в офис. — Но ведь случается разное и… — Но ты ведь обещал! — Мирон в этот момент видит в Славе не взрослого юношу, которого он когда-то полюбил, а маленького и потерянного мальчика, которого очень уж хочется спасти. — Слав, — тянет он, — я приеду, я ведь уезжаю на пару часов. Я быстро раскидаю свои дела, и примчу к тебе обратно.        Слава ещё много чего хочет сказать. Помимо этого «ты ведь обещал», но не успевает. Мирон целует ласково в переносицу и уходит. Только уверенное «до вечера» слух так и режет. Фёдоров ведь обещал быть все время с ним. Или как только была поставлена галочка, стало тупо неинтересно?        Не просто тухло: скверно. Слава устало носом тыкается обратно в наволочку, сжимая подушку до побелевших костяшек. Запах неумолимо отправляет обратно в ночь, когда тревожные бабочки расплавлялись от теплоты чужого тела и голоса. «Не больно?», — шёпот застывает в голове до мурашек, кажется, что это не воспоминания, а снова вживую. Фантомные касания к бёдрам, бегущие от внутренней стороны к внешней вниз, к коленям. И такое же нежное, но более уверенное: «Ты самый красивый омега в моей жизни».        Возможно, в чем-то и самый. Например, самый упрямый. Самый невыносимый. Самый непослушный. Но не единственный. Славу это колет как-то неприятно. Вроде всё логично, всё правильно. Но, одновременно с тем, до невозможного грустно. Карелин ждал именно его, был бы не нужен, наверное, не будь Мирон его первым. А тот? Альфам не по статусу хранить себя для того самого. И нельзя ведь узнать, как-то заглянуть в прошлое Фёдорова для того, чтобы понять: насколько Слава облажался? Может, он на работу убежал, потому что Карелин не оправдал вообще никаких надежд?        Как вели себя те омеги? Были более уверенными в своих силах? Были раскрепощёнными? Не чувствовали себя чем-то пустым за нежными поцелуями? Мирон их также нежно целовал? Тоже комплиментами сыпал? Сколько до Славы было таких «самых красивых»? Или у Мирона вот так тоже впервые? Впервые, когда что-то о любви можно шептать на ушко и целовать нежно-нежно? Как это было в глазах Фёдорова?        Даже сидя в машине, ожидая зелёного сигнала светофора, Мирон улыбался, вспоминая Славу. Глаза его, ресницы подрагивающие, тихие стоны. И громче. Громче. Карелин прекрасен в своей невинности и неуклюжести. Прижимающий к себе, кусающий от переизбытка эмоций. Мирон заглядывает в зеркало заднего вида. На шее сверкает парочка алых отметин. Альфы обычно это не любят, не ценят. Мол, зачем кому-то знать, что они с кем-то провели ночь? Это само собой. Но для Мирона это было что-то вроде временной метки, которую Слава мог оставить на нем. И желательно, чтоб делал это почаще. Фёдоров был счастлив, что он был с Карелиным, и он хотел это показать всем. У него есть омега. У него есть истинный, с которым он готов проводить каждую долбанную секунду своей жизни.        По молодости он слишком ценил свою свободу. Быть с кем угодно, быть где угодно. Так или иначе семейная жизнь тоже накладывала на него обязательства: наблюдая, как мучается папа, пока отец тратит свою жизнь в барах с другими, Мирон решил, что если согласится на что-то серьёзное, если найдёт того самого, то в жизни не оставит его одного страдать в пустой квартире, пока сам где-то шляется.        В его детском мозге хорошо была прописана модель идеальной семьи. И он хотел ей соответствовать. Но, следуя своей идеальной картинке, Мирон вступал в диссонанс: хочется больше свободы. Не хочется сидеть дома и чувствовать ответственность. А тут в жизни появился Слава, и определение свободы слишком быстро изменилось. У Фёдорова все эти годы душа стремилась к чему-то мнимому. Его никто не ждал, он не был ни к кому привязан. Но это не делало его свободным. Ровно также совместная жизнь со Славой не надевала на него кандалы.        Он был рад возвращаться домой к своему омеге. Пусть тот и ворчал, ругался, иногда устраивал истерики. Мирон уставал от этого. Но он хотел возвращаться только к Славе. Не в пустую квартиру. Фёдоров любил его. Это было максимально иррациональное чувство. Все законы логики говорили, что это худшая партия для целостности его нервной системы. Но никого другого Мирон не хотел рассматривать в качестве своего. Мирону никого не хотелось метить. Ему не хотелось шептать на ухо нежности и признания. А к Славе важных слов у него было много. Пусть некоторые и было страшно говорить вслух.        Мирон не хотел других омег, как только столкнулся со Славой. Он никого больше не хотел видеть рядом с собой. Мирон оставался абсолютно свободным. Не было цепей или верёвок. Только вот его желание. Слава стал дороже всего. В этом, наверное, и есть парадокс отношений: в один момент обязательно найдётся тот, ради кого ты забудешь про эту мнимую свободу, обретая рядом намного большее — дом. Главное, стать для этого человека тоже чем-то важным и неотъемлемым. Но пока Мирону кажется, что Слава и без него бы прекрасно смог.        Дорога до офиса была мучительной. Совсем не хотелось вылезать из кровати, оставлять там Славу. Такого родного и нежного, окутывающего всё запахом чая с кардамоном и молочного шоколада. Переживающего, сонного и… у Мирона в голове закончились прилагательные, только сердце невольно пропустило удар. — Доброе утро, — бросает он на ресепшене, следуя к лифту. — Мирон Янович, тут Вам… — тянет омега, заставляя остановиться, — тут Вам письмо пришло. От Кёнинга.        Мирон подходит ближе, разглядывая конверт. Действительно, в уголке красивая подпись мэра. Почему не звонок? Не сообщение? Аж письмо. И не домой, на работу! Фёдоров верит его в руках, не отходя от стойки. — Спасибо, — проговаривает он, оставляя конверт в своей ладони, а сам все-таки следует к лифту на нужный этаж.        Выдержка даёт сбой. Мирон открывает запечатанный конверт уже в лифте, пытаясь вытащить плотную бумагу из него находу. — Вас можно поздравить, Мирон Янович? — весело спрашивает Евстигнеев, подскочивший из ниоткуда, кивая на засосы. — Ага, — кивает Фёдоров, напряжённо разглядывая письмо, в котором уже на первой строчке фигурирует имя Славы. — Да потом свои бумажки прочитаешь, рассказывай лучше о ночных приключениях, — тянет Ваня, ожидая явно другую реакцию у друга. Так долго ждал, и тут же в письма утыкается! Никакого восторга в глазах! — Мои ночные приключения остаются между мной и Славой, не неси бред, — отзывается он раздраженно, понимая, что вообще не прогружает смысл написанного в письме. — А тебя, я смотрю, поздравить нельзя? — с ухмылкой спрашивает Мирон, разглядывая чистую шею альфы, параллельно убирая письмо от мэра в карман. — Издержки его профессии, — отмахивается Ваня, — никаких следов.        Мирон понимающе кивает, взглядом предлагая Евстигнееву зайти в буфет за чашкой кофе. Свой утренний он так и не успел допить. — Ты ему предложил уйти из этого дела? — интересуется Мирон, косясь на Евстигнеева, пока сам разбирается с кофемашиной.        Фёдоров всегда считал, что его омега должен был быть только его. Без возможности того, что с ним вздумается уединиться ещё какой-то альфа. А в таких местах и это не редкость за определённую плату! — Да, только поругались, — отзывается Ваня. — Добро пожаловать в мир самодостаточных омег, — с улыбкой перебивает его Фёдоров. — Я тоже так подумал, — смеётся альфа, — всё влияние Славы твоего. Поднимает революционные взгляды, — смешок выходит каким-то нервным. — Я говорил, что такой способ обеспечить себя мне неприятен, что мне проще забрать его под своё крыло, но меня так словесно обфигачили… — Точно Славино влияние, — с улыбкой замечает Мирон под тихий звук кофемашину. — Снова абсолютно свободен? Если он самодостаточен, то в этом городе омег предостаточно? — Я так думал, — кивает Ваня. — А потом на второй день без него так тухло стало. Сам приехал извиняться. — Карелинская школа, всё один в один, — подмечает Мирон, забирая белую кружку с капучино и делая первый глоток. Горячий. — И что решили? — Что будет моим ассистентом на съемках, — пожимает плечами альфа. — Там в баре оклад — копейки, мне нормально. А его бонусы в виде чаевых от клиентов вполне заменяются тем, что жить он будет у меня без надобности в оплате коммуналки. Но понервничал я знатно, конечно. — Да, — тянет Мирон, разглядывая молочную пенку в кружке. — Омеги вроде Славы легко заставляют нервничать влюблённых в них идиотов.        Фёдоров давно для себя определил, что Слава со своим стремлением к независимости превратил его во время от времени сходящего с ума влюблённого полудурка. Но сделать с этим уже ничего не может. Только постоянно жить с мыслью, как хочется к себе прижать и никогда, даже если мир начнёт рушиться, даже если небо упадёт прямо на землю, не отпускать. — Что тебе там за письмо пришло, от которого ты оторваться не мог? — спрашивает Евстигнеев, кивая на карман пиджака Мирона, из которого торчал уголок конверта и плотной бумаги. — Я так и не вник. Что-то от Кёнинга и как-то связано со Славой, — пожимает плечами альфа.        Конечно, волнительно, когда самый влиятельный альфа города присылает тебе письмо на работу. Не звонит, не пишет, не направляет её домой. А на работу. И среди первых строк уже затесалось имя возлюбленного! Если еще брать в расчёт его революционные мысли, то совсем нехорошо становится. Но показывать, что струсил перед другим альфой — плохая идея для статуса. Мирон, в принципе, не боится кого-то. Будь то Кёнинг или кто-то из других звучных имён. Фёдоров боится только за Славу. И как тому могут аукнуться его взгляды. — Что хрычу старому от Карелина надо? — спрашивает Ваня, по взгляду видно, что поднапрягся от такой новости.        Мирон пожимает плечами: говорит же, что не вник ещё в письмена предложенный. По диагонали взглядом пробежался да зацепился только за ключевые для него самого слова. — Да и не хрыч он, — внезапно поправляет Фёдоров, делая глоток кофе. — С чего бы это? — С того, что мы в Хогвартсе, Вань, — со смешком в голосе замечает альфа, ловя на себе непонимающий взгляд лучшего друга. — Здесь и у стен уши имеются. — А тебе-то до этого что? Империя не рухнет из-за того, что я считаю кого-то старым противным маразматиком. — Вот и считай дальше, — отмахивает Мирон. — Но молча. С людьми вроде Кёнинга дружить надо, а не правду-матку рубить. — Да я всё равно надеюсь, что у тебя будет сынишка-альфа, и по старым договоренностям он омежку из-под родительского плеча этого хрыча утащит. Пусть понервничает болван. — Мой сын в жизни не обидит омегу, — Мирон сам не заметил, как в голосе легко появились стальные нотки. — Даже если это будет ребёнок Ланге или Рихтера. Никогда. — Но они-то об этом не знают.        Мирон кивает. Про свои взгляды он не распространялся особо. Не говорил, что в жизни Славе с кем-то не изменит, что никогда не сделает что-то против воли своего омеги. Даже мельком не упоминал, что хочет воспитать альфу хоть с какими-то моральными принципами. Например, что его омега не должен страдать из-за его решений. Не должен сидеть и переживать, где носит его альфу. Не должен быть запуганным, лишаться в себе личности со своим мнением. Люди ведь как цветы. Им нужно лишь дать правильный уход, и они расцветут.        Фёдоров все-таки лезет в карман за письмом, пытаясь вчитаться в смысл. «Просьба приехать без Славы». Ещё много ненужной воды. Отправляет на работу, чтоб истинный не увидел и не переживал. — Сборище снобов во главе с маразматиком, — недовольно произносит Мирон, убирая письмо обратно в карман пиджака. — Вот теперь узнаю Яновича, — посмеивается Ваня, воюя с кофемашиной во имя латте. — Что он там? — Закрытый ужин. Не поехать — не выйдет, статусное дело. Без своих омег, ведь если будет не хватать внимания, то будет тот, кто удовлетворит любой каприз. Беседы какие-то важные. — Ты не всегда должен делать вещи, выполнения которых требует твой статус, — отзывается Евстигнеев, когда кофемашинка одобрительно зашумела. — Если я не буду делать этого, то все мои привелегии медленно канут в лету, — вздыхает Мирон. — Мне противно туда ходить, мне не хочется таскать Славу на открытые вечера. Потому что у них на лице написано, что они уже тридцать раз оценили всех, кто пришёл, да и уже прикинули, каков твой драгоценный омега в постели, — Фёдоров не сомневается, что в данную секунду отвращение слишком хорошо проглядывает через маску должного безразличия к происходящему. — Но если я перестану? Сколько бы не было бы у меня денег, статус держится не только на них. Это был сигнальный огонь, чтоб заметили и пригласили в круги сильных мира сего. А дальше дело поведения. И пока я хожу на эти гребанные вечера, я один из них. А значит, мой омега и вся моя семья в безопасности. Никто не гавкнет в сторону. Никто в жизни не посмеет обидеть мою семью. И этого того стоит. — Какой смысл в этом превосходстве, если даже альфы делают вещи, которые им совсем не нравятся? — интересуется Евстигнеев, забирая чашку кофе и делая небольшой глоток. — Этот мир подразумевает отсутсвие моральных ценностей при воспитании альф. И когда этим советом пренебрегают, они начинают страдать, — пожимает плечами Мирон. — Думаешь, Ланге больно мучается, что может трахнуть кого его светлой душеньке угодно? Что к нему самому прыгают в постель, лишь бы стать избранными? — У этого индюка вообще рефлексии отсутствуют. Я проводил ему съемку. Не хочу больше с ним работать, — отмахивается Ваня. — А ведь это тоже статус. Это уже делает тебя лучше других. Но ты отказываешься, поэтому падаешь в незримом рейтинге, — невесело посмеивается Мирон. — Видишь, чем больше принципов, тем хуже жить, — подмечает Фёдоров, но видит слишком сильное возмущение в глазах друга. — Будь к ним терпимее, так низко нравственно упасть — это тоже своего рода талант.        Но Евстигнеев, кажется, напрягся не из-за воспоминаний о тучном лице Ланге на фотосессии, где дорогое кресло выглядело более живым, чем он. Он смотрел на Мирона с крайним непониманием. — Так значит, ты сознательно обрекаешь своего сына на мучения? Чтоб он находился в высоком обществе противных хрычей и их выродков с крайне ограниченными желаниями? — Я надеюсь, что он будет сильнее, чем я. И когда у него не останется сил терпеть, в нем заиграет то, на что у меня не хватает мужества. Я верю, что Славины гены дадут свои плоды, и если станет совсем плохо, он поставит всё на красное. Пойдёт в разрез с их святейшим мнением, — голос звучит крайне не весело и чересчур серьезно. Мирон не любил обсуждать подобные вещи на работе, но сейчас это казалось единственным правильным выбором. — А если омега? Если ты будешь жить с пониманием, что один из выродков этих уродов может положить глаз на твоё родное и совсем беззащитное? В их головах явно не будут взращивать мысли о том, что омег надо беречь.        Мирон бы отшутился, что надеялся бы на то, что тогда у Вани родится альфа, и за судьбу ребёнка тогда можно не волноваться. Он так и делал иногда раньше. Но сейчас это казалось каким-то ребячеством: попыткой игнорировать слишком уж близкую угрозу. Ребёнок Фёдорова будет по статусу ближе к детям высших кругов, и если самому Мирону будет на это плевать, то те явно не хотят нарушать своеобразную «чистоту» крови. И придётся бесконечно отлынивать от попыток сватовства, придумать новые причины… почти спасаться бегством. А этого Мирон не любил. А если внаглую отдать ребёнка за менее влиятельного альфу, но который точно будет беречь его? Большой риск того, что кто-то из тех, кто повыше, просто наплюет на такую связь. Даже на биографии Мирона были пятна связей с омегами, которые очень уж приглянулись, но уже имели альф. И мало его волновали светлые и чистые тех, у кого он забирал внимание этих омег. Да и, чего уж греха таить, чувства омег, которые оставались одни. — Тогда всё на красное буду ставить я, — вздыхает Мирон. — Но если ничего не выйдет, то в каком положении они все равно окажутся? — А для такого развития событий я уже придумал план Б. И, на всякий случай, я использую и остальные буквы алфавита, чтоб они все оставались в порядке.        Из динамика в столовой для важный сообщений раздался милый голос секретаря: «Мирон Янович, к Вам посетитель». — А этого кого занесло?        Мирон кидает беглый взгляд на наручные часы и все также слабо улыбается. — Мой план Б.