Фабула Фатума;

— На работу не пускали без штрафной стопки? — ядовито интересуется Слава, чувствуя легкий аромат виски от Фёдорова, обнимающего его со спины. — Типа того, — вздыхает Мирон, не горя желанием оправдываться перед истинным за пару пропущенных стопок: взрослый мальчик, может и сам решать.        Взгляд Славы не злой. Точнее, сначала только так и казалось. Но теперь стало понятнее: в глазах быстро-быстро мелькнула грусть. Вряд ли омега так уж хочет поругаться, если был так расстроен тем, что альфа уехал с утра на работу. Сладкого запаха нет: выпил таблетки. — Решал рабочие вопросы, — начинает объяснять Мирон, — а потом отец пришёл. Сам понимаешь, без пары стопок разговор не клеился совершенно. — Снова говорил о деньгах? — интересуется Слава, касаясь ладони альфы своей. — Ага, — кивает Мирон. — Я погасил его долги.        Фёдоров вполне ожидал от Славы именно такого взгляда: полного непонимания, разочарования и даже злости. Но он ничего на это не скажет: Карелин переживает, когда тот тратит деньги на своего омегу, объясняя это тихим: «Я не заслужил». А тут говорить что-то о тратах крайне больших сумм? Нет, Слава точно не будет в это влезать. Он не считает, что имеет право на эти деньги.        У Мирона было много обид на отца. И он бы в жизни не отдавал бы за него эти суммы, не нуждайся он в помощи родителя. Если сейчас вложиться в него, то потом предложение большей суммы за небольшое одолжение будет казаться крайне выгодной сделкой без подвохов и подводных камней. Но доверять на сто процентов после того, как тот поступил с его папой, Мирон не мог.        В этом мире вообще он никому не мог доверять, на кого-то положиться. Разве что на Ваню. Но вешать на Евстигнеева груз ответственности ещё за одного омегу — бесчеловечно. Поэтому помимо отца Фёдорову и нужны запасные планы на все буквы алфавита. А может, даже больше. — Если ты это сделал, значит, так было нужно, — мягко отзывается Слава, поворачиваясь на кресле, чтоб обнять Мирона в ответ. — Я верю в тебя. Ты всё сможешь, — уже серьёзнее повторяет Карелин.        Понять бы только ему самому: зачем Мирону это нужно? Тот так отрицательно отзывался об отце… он белел от злости! А теперь оплачивает за него долги, пьёт с ним на работе. Не могла же проснуться в Мироне мнимая солидарность к альфам нужного статуса? Особенно после того, как тот поступил с его папой? — Спасибо, — тихонько тянет Мирон, поглаживая носом висок своего истинного. — А ты чем занимался сегодня? — Учился, — улыбается Слава, кивая на компьютер. Там была открыта какая-то электронная книжка. Что-то про компьютеры. Фёдоров не вникает: всё равно для него это тёмный лес. Точно не на русском языке написано. А рядом лежала тетрадка, где были выведены точно такие же непонятные слова. Конспекты лекций? Вроде похоже. — Из преподавателей никто не лез? — спрашивает тихонько, поглаживая избранника по голове. Перестать обнимать Славу — это невыполнимая миссия. — Не-а, — отрицательно тянет Карелин. — На меня глаза-то редко поднимали. Не хотят, чтоб мессия снова пришел в их тленный университет. — Вот и пусть боятся, — кивает Мирон. — Зато твои нервные клетки будут целее. Нравится учиться? — Нравится, — с улыбкой отзывается Слава, немного отстраняясь, когда Мирон разжимает объятия. — Спасибо тебе, — тихонько продолжает он. — Я уже и не думал, что вернусь к защите информации. — Я рад, — улыбается Мирон. — Я быстро в душ и приду к тебе спать, — говорит он, находу снимая пиджак и оставляя его на краю кровати. — Меня этот день буквально выжал. — Отдохни там, — бросает Слава вслед.        Карелин устало оглядывает рабочий стол. Да, целый день на учебу потратил. Зато как отвлёкся-то! Вообще ни о чем плохом не думал. Только время от времени впадал в приятные воспоминания от вчерашней ночи, даже таблетки-подавители решил выпить от греха подальше.        Слава осторожно собирает тетради в стопку. В электронной книге ставит закладку, где он остановился, и выключает компьютер. Все-таки Мирон очень хорошо придумал с этой дистанционной учебой. Правда, такие деньги на это потратил! А тут ещё погашения долга отца… как он не боится остаться без копейки в кармане? Не посещают ли мысли отложить на чёрный день?        Карелин поднимается из-за стола, задвигая кресло. Почему-то внутри просыпается резкое желание убраться. Главное, чтоб самостоятельно, без клининговой конторы, которую обычно вызывает Мирон, когда они вместе куда-то уезжают. И поесть что-то приготовить. Наверное, это именно те «омежьи инстинкты», которые, по словам папы, должны были в нем проснуться ещё давно.        Мирон был очень хорошим альфой. Заботливым, нежным, уважающим, любящим. Так почему бы не попробовать побыть омегой, которого тот точно хотел видеть рядом с собой? Ну или хоть что-то приближенное к классическому образу. Убраться, приготовить поесть, побыть ласковым (скорее, попытаться не испортить всё своей неуклюжестью). Вот завтра и попробует!        Слава забирает чужой пиджак с кровати, чтоб повесить его на вешалку. Мирон бы, наверное, предпочёл, останься б он на спинке стула, но Карелину очень уж захотелось, чтоб всё было немного лучше, чем обычно. По Фёдорову ведь видно, что он очень сильно морально вымотан. Теперь ещё меньше хочется знакомиться с его отцом.        Вот на вешалке пиджак хорошо смотрится. Не валяется нигде. Слава слишком уж собой гордится из-за таких мелочей: раньше он бы и этого делать не захотел, а сейчас проснулось желание делать Мирона счастливым. Или это просто гормоны сводят Карелина с ума.        Да и руки Славе достались, к сожалению, те, которые не из плечей растут. Стоило открыть шкаф, чтоб убрать туда пиджак на вешалку, как тот с неё слетел. В голове, конечно, были надежды, что это всё вешалка неправильная, но Карелин прекрасно принимал, что дело в его природной неловкости. — Спасибо, что хоть полы чистые, — бормочет омега себе под нос, поднимая пиджак с пола. — Вот блин привычка, по карманам всё пихать, — уже ругается он, замечая, что на полу осталась лежать сложённая пополам бумажка.        Слава тянется поднять, а затем сразу цепляется взглядом за своё имя. Это кто это Мирону про него пишет? Он вчитывается в содержимое письма. Кто-то из верхушки, сразу видно. Пафоса слишком много.        Про «закрытый» ужин пишут. Не брать «своих». Внимания уделят, если станет не хватать. И подпись, состоящая из петель с большой и красивой «К». Кёнинг. Славу всегда раздражала расположенность самого влиятельного альфы города к Фёдорову. Тянет же на что-то плохое! А если Мирон во имя статуса согласится на что-то, что Слава не сможет простить? — Рыться в чужих карманах — это плохо, Слав, — слышится голос из-за спины. Карелин оборачивается: в дверном проёме в атласной пижаме нараспашку стоит Мирон. Красивый. Не брезгующий из-за множества следов, которые Слава оставил ему. — Я не рылся, я пиджак вешал, — отмахивается омега. — А тут письмо выпало, где с самого начала мое имя. Почему Кёнингу не хочется, чтоб ты брал меня с собой? — Потому что это «закрытый» ужин, — вздыхает Мирон. — Типа частной вечеринки, — говорит он, облокачиваясь на дверной косяк. — Только избранные и без их избранников. Ты же прочитал уже сам. — Для избранных, кому захотелось свежей крови? — спрашивает Слава, всё ещё прокручивая в голове строчку: «Если станет не хватать внимания омег, мы исправим эту досадную ситуацию». — Я же знаю, что им всем станет его не хватать, — уже намного грустнее выдаёт Слава, напрочь забывая, что Мирон не видит, на какую строчку тот так реагирует. Может, альфа вообще решил, что тот сумасшедший? — Ревнивая ты моя душа, — тянет Фёдоров, — я хоть раз на кого-то заглядывался? — А я не знаю, что происходит, когда меня рядом нет, — вздыхает Карелин, пихая письмо обратно в карман пиджака. Раздраженно пытается надеть его обратно на вешалку, но тот снова падает на пол. — Да что ж такое-то.        Слава раздражён. Так всегда бывало, когда ему больно или страшно. Мирон, правда, раньше плохо это понимал. А сейчас точно глаза открылись. Карелин злится, потому что это его защита, его ядовитая броня.        Фёдоров подходит ближе, не давая Славе одному ковыряться со злосчастным пиджаком. Альфа осторожно забирает из его рук вешалку, касаясь подушечками пальцев острых костяшек. — Я подержу, а ты надевай, — предлагает он, стараясь заглянуть в глаза своего истинного. — Если мы вместе, намного проще решить разные проблемы, — подчеркивает Мирон, цепляя вешалку за перекладину в шкафу. — Особенно, если мы их обсудим, а не будем каждый в себе переваривать.        Слава смотрит непонимающе. А где ссора? Где вечное «Слава, ты не понимаешь»? Неужели закончились? — Давай только не стоя, как два истукана, а, — тянет Карелин, подталкивая альфу в сторону кровати. — Мне казалось, что это задача альфы переводить все вопросы в горизонтальную плоскость, — посмеивается Мирон, послушно забираясь на кровать. — Ну куда ты снова как капуста одеваешься? — На случай резкого похолодания, шутник, — вздыхает устало Слава. — Я тебя согрею, — отмахивается Фёдоров. — Давай, ну что ты прячешься за этой дурацкой тканью. Ты ведь красивый у меня такой, ну.        Слава краснеет. Конечно, очень уж не хочется, чтоб Мирон этот румянец заметил, но судя по улыбке Фёдорова — тот заметил. Карелин всё-таки не влезает в любимую и тёплую пижаму, оставаясь в одном белье. Но нельзя, чтоб истинный ощутил себя победителем. — Шантажист несчастный, — бросает он альфе, забираясь к нему под одеяло. — Ну и грей теперь, если заболею, не пойдёшь на свой ужин закрытый, будешь меня дома лечить, — недовольно бурчит он, пока Мирон не обнимает его под одеялом, прижимая к себе.        Мирон бы и не ходил. Мирон бы вот так бы дальше лежал и целовал. Хотел бы пометить. Предложение сделать, чтоб зазвучало наконец «Вячеслав Фёдоров». Сначала работать со Славой над созданием малыша. А потом лежать и имя ему выбирать. А потом в квартиру побольше, ремонт. Но перед сном все равно забирать ребёнка из детской кроватки к себе, чтоб в нос целовать и агукать с ним. Или всё-таки домик взять… — По поводу ужина, — вздыхает Мирон, успокаивающе поглаживая низ живота своего омеги, понимая, что спрятаться в мечтах от реальной жизни не выйдет. — Я в жизни не изменю тебе, — говорит он уверенно. — Я люблю тебя, Слав. Ты самый привлекательный и интересный омега в моей жизни, меня просто не интересуют другие. Я не проебу твое хрупкое доверие к моей персоне на одну не очень приятную ночь. — А со мной ночь была приятная? — тут же выпаливает Слава, точно если быстро сказать, то уже не страшно. — Самая лучшая за всю мою жизнь, — отзывается Мирон, поглаживая Славу по бочкам. Да, Карелин был неумелым. Но он был только его. Но тут дело не в том, что первый и единственный, не в дурацком чувстве собственности: намного большую роль играла истинность и огромная любовь альфы к своему избраннику. — Врёшь? — на всякий случай всё-таки спрашивает Слава, укладывая руку на щеку альфе, чтоб тот, отвечая на вопрос, смотрел в глаза. — Эта ночь была самой лучшей в моей жизни, — мягко повторяет Мирон, заглядывая в чужие ясные глаза.        Славе очень уж хотелось пошутить, что Фёдорову крупно не везло с омегами раз эта ночь каким-то чудом стала чем-то особенным, но он затыкается. У Мирона наверняка было много самых разных партнеров. И тот факт, что альфа выделил для себя произошедшее чем-то потрясающим, объясняется лишь чувствами. Кажется, Слава правда был единственным, кого Фёдоров действительно любил.        Слава удобнее устраивается под бочком своего альфы, игнорируя слабый аромат виски. Целует ласково-ласково по лицу, носом гладит, глаза прикрывая. Мирону, наверное, очень уж не хватало подобной нежности. — Вообще не вариант не ходить туда, да? — всё-таки спрашивает Слава, слушая в ответ лишь шумный выдох Мирона. Альфа надеялся, что они просто «замнут» эту тему, сделают вид, что ничего не было. Такими темпами они вот-вот снова поругаются.        Фёдоров отстраняется. Он присаживается на кровати, дергая за выключатель ночника. В темноте проще. Если не видеть лица собеседника, можно решить, что говоришь сам с собой: а чтоб конфликтовать с собственной персоной, надо иметь большие проблемы с головой. — Это мой статус, Слав. Мой статус обязывает меня, — начинает Мирон попытку что-то объяснить, но слышит раздражённое цокание. — Что-то не так? — Пассивная агрессия на твой статус, — ядовито тянет Карелин. — Может, есть психологи для тех, чьи альфы для всех такие крутые, но на деле не больше, чем заложники статуса? — с нервным смешком выдаёт тот.        Слава пытался перевести свой яд в шутку, но вышло, видно, плохо. Он вообще не ожидал, что глаза Мирона так отчаянно блеснут в полумраке спальни от безобидного подкола. Ему казалось, что тот привык к плохому чувству юмора избранника.        Для Мирона это стало ударом. Ещё с утра он обсуждал с Ваней, что будет готов поставить на красное всё ради Славы и их ребёнка, если условия этого мира станут слишком неблагоприятными. Когда бежать будет уже некогда. Он пытается создать для своего омеги и их будущих детей максимально безопасную среду: чтоб в случае провала, потерей Мироном всех привилегий, те были под защитой статуса хотя бы его отца. Фёдоров же для этого погасил все его долги!        Мирон и сейчас, пользуясь именно тем самым статусом, создал для Славы прекрасные условия. Того никто не трогает, он живет без метки, без ребёнка. Только потому что не хочет сам! До Славиного желания провести вместе течку Мирон не тронул его. А ведь мог! И никто бы не сказал и слова против: Карелина с такой травмой не поддержали бы даже родители. Это нормально. Фёдоров спасал его даже от нападок семьи: встал между ним и отцом, врал, что это он не хочет детей. Лишь бы не давили на его омегу. На его ценность. — Знаешь, этот статус обеспечивает тебе неплохую жизнь, — замечает Мирон, понимая, что и это проглотить не может. Слава снова и снова бьет его куда попало неаккуратными фразами. Точно ему плевать, что он чувствует. — Этот статус обеспечивает нам слишком много проблем, — парирует Слава, легко касаясь ладонью коленки Фёдорова, но тот руку его убирает. — И какие же проблемы он создал, позволь узнать? — спрашивает Мирон. — Даёт тебе возможность учиться? Перечить за столом другим альфам, потому что их положение ниже, чем у твоего истинного? Возможность защищать тебя от нападок твоего отца? Элементарная безопасность? Даже альфы из моего круга не могут пустить в сторону тебя свои загребущие рученки, потому что от тебя пахнет кем-то равным им. Мой статус делает и тебя выше некоторых альф, да и… — Да и вообще всё это делаешь ты, а не твой статус, — нервно огрызается Слава, пытаясь найти руку Мирона, чтоб взяться за неё и попробовать успокоить. Перестать ругаться. — А кто я без этого статуса?        Комнату наполняет зловещая тишина. Славе было что возразить, но оно все было не убедительным. Единственный неоспоримый аргумент — их чувства друг к другу, но играли бы они роль хоть для кого-то, не будь Мирон собой? Если бы Фёдоров был бы ниже по статусу, отец мог бы Славу и вовсе за него не отдать. Если бы Мирон был бы ниже по статусу, как быстро бы Слава получил по лицу от любого альфы за своё поведение? Его ведь не трогали, только потому что в их глазах он был не более, чем любимой игрушкой одного из самых влиятельных людей их страны.        А Мирон его ещё и любил вдобавок! Не обижал. Фёдоров никогда не относился к нему так, как относятся к игрушкам. Не пытался самоутвердиться за его счёт. Спускал грубость, неповиновение, соперничество… — Мирон, — зовёт Слава в попытках извиниться, когда все эти мысли молнией проносятся в голове. — Ты куда? — резко меняет тему омега, замечая, что Мирон уже встаёт с кровати с подушкой в руках. — Посплю на диване, — отмахивается он. — Заложнику своего статуса надо подумать над многими вещами.        И Мирон правда уходит. Не включая свет, не желая спокойных снов. Он просто уходит, снова оставляя Славу одного. Омега никогда не перестанет удивляться, почему такие сильные и независимые альфы предпочитают раз за разом просто убегать от проблем. Никакого диалога. Только новые и новые конфликты, которые замолчали.        Сначала Славина гордость диктует однозначное: ну и спи здесь один. Кровать удобная, под одеялом тепло. А потом просыпается совесть, и Карелину хочется выть. Мирон ушёл, потому что это он снова его задел. Снова обидел человека, которого любит. Обидел альфу, который делает для него всё мучительный год!        Слава босыми ногами идёт в кабинет Мирона, где и стоял диван. Карелин знал, что вся мебель в доме стоила состояние, но этот диван выглядел особенно внушительно. Такие были у очень богатых и серьёзных дядек в разных фильмах… Фёдоров таким не казался. Мирон был домашним, пока не вспоминал про свой статус. Но когда надевал свой костюм и вспоминал, что он не Мирон, а Мирон Янович, то диван-то такой уже был в тему, но вот Славе совсем не нравилось. — Извини, — тихо тянет Слава, присаживаясь на ковер у дивана, чтоб быть поближе к лицу Мирона. — Пойдём обратно, а? Без тебя не спится совсем.        Мирон всегда знал, что Слава эгоистичен. Альфа тоже был здоровым эгоистом, так что не возникал, но сейчас ему казалось, что Карелин буквально вытирает ноги об его душу. Сначала плюнул в неё, а теперь просит простить и вернуться, потому что не спится без него совсем! Мирону без Славы тоже. Но он же терпит! — Засунь свои извинения поглубже в свою независимость, — спокойно отзывается Мирон, не открывая глаз. Если посмотреть на Славу, то можно потерять любые позиции, а Карелин и так уже слишком наглеет: на него никак нельзя повлиять. — Я вообще-то от чистого сердца. — Я тоже, — кивает Мирон, переворачиваясь на другой бок, чтоб оказаться лицом к спинке дивана. Может, Слава поймёт, что номер дохлый и уйдёт?        Не работает: Фёдоров слышит рядом чужое дыхание. И тишина почему-то особенно говорящая. Ну и ладно. Может, хоть так, с ощущением присутствия истинного под боком и уснёт. Только ещё хуже: но не может он уснуть, понимая, что его омега сидит на полу. — Перестань валять дурака и иди спать, — холодно командует Мирон, всё также не открывая глаз. — Тебе-то какая разница?        Фёдоров не понимает, что его взбесило больше: очередное непослушание или тот факт, что у Славы ещё остался этот вопрос. Мирон раздраженно садится, потирая спинку и крылья носа указательными и средними пальцами. Соединяет подушечки где-то в районе лба, замирая, чтоб подумать и подышать. Может, сможет успокоиться. — Вот просто куда мне от тебя деться, а? — спрашивает Мирон. — Как можно не понять, что человек просто хочет побыть один? Подумать о своём, выспаться. Может, человеку надо с утра на работу, чтоб обеспечивать семью? Ты об этом не думал? — интересуется Фёдоров, опуская глаза на сидящего на полу Славу. В одном белье. Идиот. — Заболеешь. Иди уже спать. — Без тебя не могу, — огорчённо пожимает плечами Слава. — Я чувствую свою вину, что ты ушёл. Совесть грызёт, да и… — Твои извинения приняты, но давай ты все-таки оставишь меня одного? — Я не могу уснуть без тебя, — повторяет Слава, но это не вызывает у Мирона сожаления: Фёдоров снова выдаёт мучительный выдох.        Мирон никогда не понимал людей, которые не могут молча принять последствия своих же поступков. Слава не слушается. Слава ранит. Это простительно один раз, но когда это становится тенденцией, Фёдоров очень не хочет с этим мириться. Он не маленький мальчик, которого можно заставить делать что-то просто чьим-то недовольством. Мирон давно вырос. И свои чувства иногда нужно ставить на первое место. — Сначала думай, а потом говори, — тянет Мирон. — И проблем не будет, — поясняет он, уже слишком сильно раздражаясь. День и так был морально тяжёлым, так ещё и дома от омеги не поддержка, а колкости и попытка поковырять мозги.        Раньше Мирон многое был готов сделать за это искреннее «я не могу уснуть без тебя». Но сейчас ощущение, будто Слава просто манипулирует своей любовью. Фёдоров так тянулся за всеми её проявлениями, что в тяжёлой ситуации омеге было достаточно напомнить, как сильно он дорожит истинным. В тишине точно звучало: «Я люблю тебя, ты хотел это почувствовать, так бери, пока я добрый, только сделай то, что я хочу», — Славиным голосом. Только Мирон не ведётся на такое. Ему тоже бывает больно. Не все можно простить только из-за того, что взамен предлагают чувства и ощущение нужности в собственном доме. — Я не вернусь в спальню, — повторяет Мирон, замечая, что Слава и не очень-то торопится выходить из кабинета. — Тогда я останусь здесь с тобой, — произнёс Карелин, не собираясь сдаваться. А что? Он упёртый! — Хоть на этом диване, хоть на полу. — Карелин, перестань творить херню и вернись в спальню. Живо, — Мирон не уговаривает, не командует. Он однозначно приказывает. Хочется воззвать то ли к совести, то ли к омежьей натуре юноши. — Нет.        Мирон взрывается. Это «нет» стало вторым ударом за такой короткий промежуток времени! Он делал для Славы всё, абсолютно всё, что было в его силах, чтоб тот был счастлив. А тот в ответ? Не может послушаться своего альфу? В этом доме и так всё и постоянно происходило для Славы и его комфорта. Но только дело коснулось Мироновских нервов, как чувства резко перестали уважать. Все снова надо делать для Славы. Для его спокойствия. В таком отношении любовь омеги не ощущалась вовсе. — Послушай меня внимательно, — холодно отчеканивает Мирон, и Слава слышит в голосе Фёдорова железные нотки, которых боялся. Ощущение, будто Слава своими словами буквально засунул Мирона в панцирь из статуса и принципов. — Как бы сильно я не любил тебя, как бы сильно не дорожил тобой, но ещё одно «нет» на мою простейшую, но важную мне просьбу, и ты вернёшься к родителям быстрее, чем успеешь произнести своё имя.        Слава окаменел. Так вот где та точка невозврата. Терпения Мирона хватило чуть больше, чем на год. «Браво, Славик, ты довёл единственного человека, который реально любил тебя и доказывал это», — вертит в своей голове Карелин. — Мирон… — Не перебивай меня. Это дурной тон, — говорит он всё также холодно, наконец решаясь напомнить Славе про общепринятые манеры омеги. — Переставай вести себя, как капризный ребёнок. Я забирал истинного, а не дитё. Я хотел, чтоб меня любили и уважали, а не тыкали во все, что не попадя, извиняясь из-за того, что без меня не спится, — продолжает он. — Ни один уважающий себя альфа не простил бы тебе того, что я терпел на протяжении этого года. А теперь, когда я прошу сделать единственную мелочь для меня, ты говоришь мне «нет»?        Бледная кожа, чёрная атласная пижама. Мирон выглядел, как античный бог. Идеальная статуя. Только у Славы от страха, что может его потерять, все внутри сжималось и крошилось. Только бы не всхлипнуть. Сам ведь виноват. — Я просто переживаю… — За кого? За себя любимого? — все также холодно спрашивает Мирон. — Если бы ты переживал за меня, то единственный раз за этот год спросил бы о моем комфорте. Я столько бегал за тобой, я столько делал для тебя. А что в ответ? Что в ответ, Слава?        Карелин молчит. Слава просто понимает, что если он откроет рот, то голос задрожит, а слёзы польются сами. По Мирону видно, что он сейчас за любую неправильную фразу будет готов вернуть Карелина под крыло родителей. — Моё уважение к тебе, как к своему избраннику, априорно. Но оно не даёт тебе прав раз за разом обходиться со мной и моими чувствами по-свински. У меня тоже есть сердце, Слава, представляешь? И когда в него пихают иголки, я не хочу это терпеть.        Мирон поднимается с дивана, делая шаги к двери из кабинета, оставляя Славу на полу. — Куда ты? — только и может выронить омега, понимая, что в спальню Фёдоров сейчас уже точно не вернётся. — В отель, — бегло бросает Мирон. — Может, мне хоть там дадут выспаться, — недовольно проговаривает он.        Слава видит, как Фёдоров надевает костюм. Видит, как тот ковыряется в телефоне, вызывая такси. Как берет с собой на улицу самое необходимое: пижаму, зубную щетку да сумку с ноутбуком для работы. Карелину очень горько, что он больше не в этом списке.        Мирон бросает на прощание: «Сладких снов», — и закрывает входную дверь на все замки, оставляя Славу запертым внутри. Одного. А если пожар? У Карелина никогда не было своих ключей: не принято. Но он и один на ночь не оставался без Мирона! А если что случится? Произойдёт? А вдруг…        Становится очень тревожно. Слава еле-еле заставляет себя встать с пола, чтобы дойти до спальни. Мирона правда нет внутри. Он правда просто ушёл. Карелин все ещё надеется зацепиться за него взглядом, что он просто прячется где-то внутри. Фантомный запах яблок с горчинкой заставляет ком в горле стать еще больше, а сдерживать его всё невыносимее с каждым вздохом.        Слава в панике набирает Мирону. Страшно, что это будет оценено не в качестве «помоги», а как очередное неповиновение. Сброс. Альфа нажал на отбой. Ещё один звонок. Отбой. И третий… гудки, гудки, гудки. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — противно заявляет техника.        Карелин медленно опускается на кровать. Вот так просто. Просто отключил телефон. Просто выбрал себя. И какая же здесь тогда любовь? А если с ним что-то да случится? А если истерика перерастёт в паническую атаку ли что похуже? А если… да много всяких самых разных если! Слава пробует набрать Мирону снова, но диспетчер вновь повторяет противную фразу. И как ему там? Не совестно?        Мирон лишь рассматривает чёрный экран мобильника, понимая, что ему его включать нельзя. Слава с ума сведёт. А он и так ощущает себя слишком влюблённым идиотом, который так долго позволял вытирать об себя ноги! Омеге ведь тяжело, сложно, трудно. А он просто взял и сел на шею. Обычная доброта превратила человека в наглое существо с огромным эго. Может, его отец это предвидел, испытал на себе, поэтому и руку поднимал? Нет, Мирон не может это оправдывать, даже в качестве «воспитания». Это травма для ребёнка. И плевать, каким там становится Слава от доброты, уважения и вседозволенности.        Да и зарядку Мирон удачно забыл дома. Так что, если с утра захочет вызвать такси до офиса сам, без ресепшена, то придётся подержать телефон и выключенным.        Побег от Славы в отель — самая умная идея в голове Мирона за последний месяц. Они как раз остынут вдвоём, побудут наедине со своими мыслями. До Славы до конец дойдёт, что Мирон тоже человек с чувствами, который может и хотеть, и не хотеть делать что-то.        Смог бы Мирон вернуть Славу родителям? Вряд ли. Слишком уж любит. Не сможет смириться, что кто-то заберёт его себе. Другой альфа. Отец Славы явно не хочет видеть бестолкового омегу у себя под крышей. Фёдоров любит его, не захочет ставить точку, наверное, никогда. Не захочет терять. Поэтому проще самому спрятаться от происходящего в отеле, выспаться и дать себе отдохнуть. А Славе для профилактики понервничать. — День не задался? — спрашивает водитель, замечая тухлую мину Мирона. — Вроде того, — кивает Фёдоров. — Сильно поругался с любовью всей своей жизни, — немного больше рассказывает он, понимая, как сильно хочется поделиться, но все его друзья точно спят в такое время. — Бурчит из-за отдыха с другими омегами? Или ещё что-то? — Я не изменяю, — легко признаётся Мирон, на что водитель вскидывает брови. — Ну глупо называть кого-то своим всем, чтоб сходить налево, — объясняет он. — Мне одного его достаточно. — Тогда в чем дело? — Люди легко начинают воспринимать тебя как должное, забывая, что ты имеешь право уйти, — отзывается Мирон. — Любовь любовью, но не дело это. — Оставили любовь всей жизни навсегда? — Нет, — довольно резко отозвался Мирон. — Просто решил переночевать в отеле, остыть. — А не боитесь такими темпами и к избраннику остыть? — О нет, — покачивает головой Мирон. — Такая любовь — это однозначно навсегда. Я слишком много вложил в наши отношения, чтоб потерять хоть что-то. Я скорее… детей от него хочу. Вот. Да. Двоих.        Водитель улыбается. И Мирон замолкает, ожидая его историю. Поболтать о чем-то отвлечённым, было бы даже полезно: только бы перестать смотреть на черный экран. Слава наверняка звонит снова и снова. — А у меня есть дети, — говорит таксист. — Две омеги и альфа, — невесело продолжает он. Мирон видит: ему страшно. Не меньше, чем страшно самому Мирону за своих потенциальных детей. — А сколько им лет? — спрашивает Фёдоров, но тут же спешит объяснить, когда видит, что водитель напрягся. — Я не с той целью, — говорит он, — правда. У меня есть мой единственный истинный, я на других не смотрю. Мне самому страшно, что будет, если у нас родится омега. — Судя по Вашему запаху и заказанному тарифу, Вашим детям ничего не будет, — даже с досадой говорит водитель. — Ошибаетесь, — ухмыляется Мирон. — Чем выше круги, тем извращеннее фантазии, — продолжает он, поглядывая на чёрный экран мобильника. — Старшему семнадцать, — начинает таксист, — альфе четырнадцать. А младшенькому восемь, — говорит он. Совсем невесёлый голос. — Много кто старшенького забрать уже хочет? — интересуется Мирон. Может, хоть какой-то опыт получит к собственным детям! — Да, — кивает водитель. — Думаю, кому отдать. — Насколько это страшно? — спрашивает Мирон, понимая, что будет биться об стены, думая, за кого отдать сынишку: за наследника Ланге, Кёнинга или Рихтера? — Как сыграть в русскую рулетку, — отзывается таксист, — только в барабане пять патронов.        Мирон видит вдали сияние вывески своего отеля. Сейчас беседа, которая должна была отвлечь его, только сильнее взвинтила. Фёдоров просит на ресепшене чего-нибудь покрепче в свой номер сию секунду. Видя фамилию, никто не рискует отказывать.        Может, Мирон и раб своего статуса, но этот статус уже который раз упрощает ему жизнь.