Фабула Фатума;

       После работы Мирон поехал на ужин к Кёнингу. Сначала ему казалось, что он успеет заехать домой: поговорить со Славой, обсудить произошедшее и договориться о чем-то. Он бы пообещал больше не срываться и не уезжать, а Карелин бы, что больше не будет ему перечить в таких простых, но важных вопросах. И если по времени он впритык, но укладывался, то желание к концу дня стерлось совсем. Разговор бы неминуемо перерос во выяснение отношений. А разве стоит выходить в свет взбешённым и расстроенным?        Покачав головой, Евстигнеев не стал ничего советовать: Мирон — взрослый альфа, поэтому в состоянии сам разобраться в своей личной жизни. Конечно, хотелось сказать, что таким образом он буквально обнуляет всё, чего достиг в отношениях со Славой за год. Но Ване явно не по статусу Фёдорова учить, а у того сейчас явно на фоне этого мнимого величия и нервов за семью едет голова.        К тому же, смысл дружбы — это ведь не делить на правых и неправых, не говорить, что надо изменять для идеала (к тому же, идеал у всех свой). Дружба — это быть друг за друга, даже когда весь мир говорит, что человек совершает ошибку. Дружба — это быть рядом, даже когда твой друг делает то, с чем ты категорично не согласен. — Ты ведь сам страдаешь, Мир, — ненавязчиво уговаривает Ваня. — И Слава дома мучается. Боится. Он там один. — Не в первый раз он один ждёт меня с работы, — отмахивается Фёдоров, зависая в экран. Уже десять минут смотрит на эти графики, но ничего стоящего не может из этого вынести: невнятные каракули. Мысли где-то вокруг Славы носятся, не думается совсем о работе. — Он один без тебя вот-вот как сутки.        Мирон вертит этот диалог в голове, но ничего не может сделать. Такси уже подъезжает к роскошному ресторану, где их многоуважаемый мэр собирал очередную встречу. Фёдоров гордо проходит мимо всех журналистов, открывая тяжёлые позолоченные двери с тёмными стёклами. Внутри его быстро пропускает охрана, узнав по лицу, отрезая альфу от камер и микрофонов. Он никогда к этому не привыкнет. Альфа поднимается по винтовой мраморной лестнице на второй этаж, в особый зал, где бы никто не помешал. — Мирон! Как я рад тебя видеть, — радостно говорит Кёнинг.        «Не могу сказать того же», — думает Фёдоров, но лишь кивает в знак приветствия и пожимает протянутую ладонь. Мэр однозначно был наименее зловредным из всех альф в этом кругу. Чёрные волосы уже начали превращаться в серебряные. Почти квадратное лицо было обрамлено седеющей бородой. Чёрный костюм, бордовая рубашка. Высокий и широкий в плечах. Здесь и запаха не нужно было, дабы угадать его статус.        Мирон двигает стул, занимая привычное место. Кёнинг во главе стола, он от него по левую руку. Следом должен усесться Нойманн, но он ещё не появился. Напротив Ланге. Тот уже сидел, почти облизываясь от вида блюд. Когда-то он был совсем другим: больше размера на три, похожим на шарик. Обычно никто не критиковал альфу за внешний вид, симпатичнее обезьяны — и слава богу. Омег могли. Те вечно стремились стать самыми красивыми, лучшими любовниками и поварами. Важно же занять своё место под солнцем! И он помнил удивление, исказившее лицо Ланге, когда Слава, совсем не подходивший под общепринятые нормы красоты для омеги, заявил: «Хрякам слово не давали».        Тот буквально побагровел от злости и негодования! Но что он мог сказать? Слава — омега Фёдорова, тот не даст его оскорбить. А Фёдоров — любимчик Кёнинга, посмеявшегося над столь едким замечанием. Пара Мирона и Славы его очаровывала. Поэтому Фёдоров без стеснения пользовался этими очевидными преимуществами.        После этого Ланге стал следить за собой. Заметно уже потерял в весе. Впрочем, острый язык Славы пошёл ему на пользу. Это было не оскорбление, нет, лишь мотивация для работы над собой. — Непривычно видеть тебя без омеги, Мирон, — улыбается Кёнинг. — Скажу честно, порой мне кажется, что вы со Славой одно целое. — Я искал его всю свою жизнь, — отзывается Мирон. Истинность в этих кругах ценилась. — Конечно, я хочу быть ближе к нему.        За стол садится Рихтер. Пустовало только место Нойманна рядом с Фёдоровым. Странно. Тот не был из тех, кто опаздывал. С Рихтером у Мирона были свои счёты. Если Ланге не любил чету Фёдоровых-Карелиных из-за Славы и его шуточек, то Рихтер не любил конкретно Мирона за то, что он был на особом счету у мэра. Фёдоров видит, как тот натягивает фальшивую улыбку.        Наконец присаживается Нойманн. Не разговорчивый, молчаливый. Мирон знал одно — после того, как омега проводит с ним ночь, ее точно отправят в утиль. Фёдоров не знал, чем конкретно был болен Нойманн, но знал, что тот пренебрегает средствами контрацепции. Страшно было представить, сколько потомков этого выродка ходит по земле на этот день. Разбора в омегах у него не было: из борделя ли, чужой ли, ничейный. Подходили все. — В честь чего мы собрались? — интересуется Мирон. Без Славы быть в этой компании совсем скверно, нестерпимо захотелось домой. — Я просто соскучился по своим старым друзьям, — уклончиво отозвался Кёнинг. Значит, ещё не время.        Мирон давит в себе смешок, перемешанный с приступом рвоты. Какие они друзья? Здесь все друг для друга — выгодные связи. И Фёдоров чувствовал себя в меньшинстве. Его ненавидел Ланге, его хотел подвинуть Рихтер, Нойманн явно последует за товарищами, с которыми он пил ещё до «возвышения» Мирона. Единственный, кто всегда был за него, это их горячо любимый мэр. Но будет ли это чрезмерное расположение долговечным?        Кёнинг хочет сродниться с Мироном, часто говорит о свадьбе их детей. Фёдоров тянет. Отшучивается. Они уже обсуждали это как-то в машине со Славой. Мирон говорил, что придётся найти компромат. Но как оказалось, предъявить Ланге, Рихтеру, Нойманну или даже Кённингу — ему нечего. Ни одно из их действий не может быть оценено в негативном ключе. Они короли мира. Это не страшить преподавателя, обидевшего Славу, что нажалуется мэру. Это буквально как объявить войну Посейдону и бить вилами воду. Только сам себя обрызгаешь. Воде-то будет всё равно. — Видно, не все скучали, — осуждающе произносит Рихтер, кидая взгляд на Мирона. — Я просто уже скучаю по своему истинному, — гордо заявляет Фёдоров. Однозначно, «супруг» бы звучало более выигрышно. — Течка, — произносит он уже с ухмылкой, объясняя именно так свою тягу к Славе.        Но и истинность ценна. Если жениться, то только на том омеге, которого подобрала судьба. Истинность здесь расценивалась не «вместе и навсегда», не «идеальная совместимость во всем». Истинность — это возможность произвести наиболее совершенное потомство. На одну эволюционную ступень выше. И это всё, что было нужно «высшим кругам» от своих истинных. Только наследник. Тот, кто достойно займёт их место. — Так значит, скоро в чете Фёдоровых может быть пополнение? — с нескрываемым интересом спрашивает Кёнинг. — Ну, пока я сижу здесь, вряд ли, — отшучивается Мирон. — К тому же, у меня крупный проект на носу. Хочу закрыть его, построить нам со Славой домик за городом, и тогда уже задуматься над детками. Считаю невероятно важным самому принимать участие в воспитании. — Воспитывать выродок — задача омеги. Приносить удовольствие да с детьми возиться, от них и так много не требуется, — оспаривает Рихтер. — Просто кто-то слишком печётся о своём истинном, — поддакивает Ланге.        Фёдоров смотрит на них с ухмылкой. Семья — святая для Кёнинга тема! Пусть в отличие от Мирона он и не включал в понятие семьи своего супруга. Даже Слава, ненавидящий всё это сборище, искренне умилялся тому, как тот носился с детишками и влюблённо смотрел на округлившийся в третий раз живот своего истинного. В такие мгновения Мирону было даже завидно. Он тоже хотел возиться со своими карапузами. Видеть, как живот Славы приятно округляется и быстро растёт. Целовать его! Чувствовать, как малыш толкается в ладонь. — Так пусть за выродком и смотрят ваши омеги, за своими наследниками я присмотрю сам, — парирует Фёдоров, отвлекаясь на официанта, разносившего закуски. — Всегда восхищался тем, как Мирон защищает свою семью, — хвалит мэр, благодаря кивком сотрудника заведения за салат. — Вы только посмотрите, он готов грызться ещё за нерожденных детей!        Весь этот сбор был буквально серым на фоне бархатных бардовых занавесок в пол. Огромные окна пропускали много света. Правда, никаких ярких солнечных лучей: их город для этого слишком серый.        Фёдоров сомневался, что вспомнит очертания лиц хоть кого-то из сидящих за столом. Слишком они… такие как все. Ничего особенного. Только Кёнинг выделялся, был каким-то ярким пятном в этой массе. Хотя, возможно, он просто слишком много общался с ним. Да и… кто не знает, как выглядит мэр их города?        Серые, пустые, безликие. Вот она — могущественная верхушка в своей красе. Как его-то сюда занесло? Что он забыл здесь? Мало ему было поедать себя сомнениями, теперь он ещё ест себя страхом, что вылетит отсюда, как пробка от шампанского, ведь он не такой. Мирон категорически не вписывается в этот кружок избранных.        После комплимента от мэра за такую реакцию Ланге и Рихтер не могли ничего возразить. Но и Мирон не идиот, понимал, что им есть что сказать в ответ. И вот это загадочное «что» могло неплохо так выбить из седла. Но разводить ругань при Кёнинге — опасная задумка. Альфы напротив никогда не пойдут на такие риски, пока всецело мэр на стороне Фёдорова. — Моя семья — самое ценное, что у меня есть, — с улыбкой отзывается Мирон, принимаясь за салат. — Именно поэтому ты прекратил общение с отцом из-за сданного в бордель омеги? — с вызовом спрашивает Ланге.        Мирон крепче сжимает столовые приборы в руках. Вот, называется, отвлёкся от мерзких лиц на еду! — Я прекратил с ним общение, потому что он игрок, — невозмутимо повторяет Фёдоров. — Мне некогда общаться с ним из-за работы, но недавно я погасил его карточные долги. — Глупо отрицать, Мирон, что у тебя трепетное отношение к омегам, — отзывается мэр. — Ты принимаешь их за равных. — Не вижу ничего ужасного в том, что я ценю своего будущего супруга и омегу, который воспитал меня, — обращается Мирон к Кёнингу. — Не понимаю, почему именно я стал центром сегодняшней дискуссии. Уверен, что у других не менее интересная жизнь.        Главное, вовремя перестать говорить о себе. Зарыться можно просто ужасно. Особенно, когда все за столом единодушно заметили, что у него особенное отношение к омегам. Уважительное.        Только Нойманн молча жевал салат, ожидая, когда уже пригласят омег для тех, кто соскучился без их внимания. Но Кёнинг с этим не торопился. Как и говорить о ком-то кроме Мирона. — Я слышал, что у тебя скоро будет ребёнок с супругом, — смотрит Мирон на Рихтера, напрочь забыв его имя. — В больнице журналистам сказали, что забирают омегу на сохранение из-за побоев. Не страшно за наследника? — Мой супруг носит не наследника, а омегу, — немедленно поправляет Мирона альфа. — Я вспыльчив. Он привык и не в обиде.        Фёдоров в ужасе. Поднять руку на собственного беременного супруга! У него там под сердцем растёт и развивается продолжение этого заносчивого идиота, а он.. боже. Ужас Мирона, видно, хорошо читается в глазах. — Так говоришь, хорошее отношение только к истинному и папе? — интересуется Кёнинг с лёгкой ухмылкой. — Невольно перекладываю на свою семью, — в голосе Мирона уже намного меньше уверенности. Сдаёт позиции. — Ужасно ударить омегу, носящего твоего ребёнка. Это всё ещё продолжение тебя. Твои гены. — Очередной вклад в развлечения для альф. — Как можно назвать своего ребёнка развлечением для кого-то?!        Мирон моментально жалеет, что он сказал это. Вышло не холодно, а с жаром. Грубо. Категорично. Оскорбительно. Непозволительно. Но от подобной темы не отвлекал даже салат, который пришлось отставить подальше вместе с приборами, а то не удержится, и всё окажется на голове Рихтера. Слава бы это поддержал. Только Карелина здесь нет. Слава один в квартире уже вот-вот сутки. Черт! Только сейчас дошло, что он натворил. О чем ему Евстигнеев говорил. Нет же, упёрся в «я альфа». Перед ним тоже альфы сидят — мерзкие альфы. Уехать куда-то и не брать трубки: их способ общения с омегами. Не Мирона. — Вот именно поэтому я и хочу выдать кого-то из своих омег за ребёнка Мирона, — с противной улыбкой говорит Кёнинг. — С таким воспитанием он никогда не обидит его! — Не забывайте, что там будет ещё и Славино воспитание, — напоминает Ланге, кажется, до сих пор не простивший Карелина за резкость. — Не надо осуждать моего истинного, — сверкает глазами Мирон. — Слава просто не умеет сдерживаться. Но это не порок. За этим столом тоже есть люди, которые не умеют сдерживаться и являются крайне вспыльчивыми. Берите пример с их омег: «привыкайте и не будьте в обиде». — Где это видано сравнивать альфу с омегой? — Вы этим только и занимаетесь, — отмахивается Мирон. — Я не открыл Америку. — Мирон, мне кажется, что ты слишком поддаёшься чарам истинности, — заключает Кёнинг. — В этом есть довольно сильный негативный подтекст.. настолько сильная любовь и привязанность к Славе может тормозить тебя. Давить на тебя. Влиять на решения, делать не свободным в выборе. Но ты ведь рождён брать от жизни всё, что захочется, любого… — Я рождён, чтоб быть человеком, а не кичиться, что могу кого-то трахнуть или ударить слабого. Если для вас свобода выглядит именно так, то мне нечего здесь делать.        Мирон знает, что он ещё пожалеет об этом. Он пожалеет об этом ещё очень много раз. Но он уходит. Встаёт и уходит, так и не прикоснувшись к своему салату.        Официанты испуганно смотрят, почему вип-посетители так рано расходятся. Конечно, боятся за репутацию заведения! Мало ли всё дело в салате. Мирон просит вызвать ему такси, только бы не включать телефон. Ждёт машину, и быстрее идёт к ней, игнорируя толпившихся журналистов. Он знает, что к моменту, как он придёт домой, все заголовки будут визжать, что Фёдоров покидал ужин рассерженным и намного раньше его окончания. Плевать.        Таксист молчит, уловив настроение альфы. У Мирона сил не было на переваривание того, что он натворил, ведь дома ему предстояла ещё более сложная битва: вымолить у Славы прощение за сказанное вчера и за уход. А всё это… мелочи. Группка безликих альф не отнимет у Фёдорова его имя. А значит, и влияние он своё не потеряет. Первое время точно. Дальше — сложнее. И страшнее. Но он выкрутится. Всегда получалось. Он так долго грыз этот путь к вершине!        Мирон плохо помнит путь от машины до квартиры, только как звенят ключи, как захлопывает за собой дверь и пощёчину. Звонкую такую, сразу видно, от всей души. Он даже не успевает произнести ни слова, как Слава точно забыл, что злится. Обнимает крепко-крепко, прячет лицо в шее. Бормочет что-то. Фёдоров в этих словах всё слышит: от проклятий и ненависти до признаний в любви. Карелина расшатывало как маятник. Кожей Мирон чувствовал слёзы. Покрепче к себе прижимал. Славу трясёт нешуточно. Внутри тревога за состояние омеги только нарастает, собираясь волной смыть. — Я здесь, я здесь, — пытается отвлечь его Мирон, когда слышит, что Слава просто стал повторять то его имя, то фамилию. — Не уйду, всё, здесь я.        Слава точно не слышит. Только ругает, много ругает, но не разжимает объятий. Это нервный срыв. Фёдоров себя сам проклял уже раз десять за эти считанные минуты, длящиеся вечность. — Давай водички попьём? Или чай? Я твой любимый сделаю, с травушками, хочешь? — спрашивает тихонько, но ощущение, что Слава ничего не хочет. И Фёдоров вообще без понятия, как помочь этому. Вызвать скорую? — Хочешь закажем что-нибудь острое, и будем смотреть комедии? Или мороженое? Много мороженого. Слава, ну не надо плакать, пожалуйста. Ты ведь весь трясёшься.        Мирон осторожно тянет за собой омегу в спальню. Там можно и присесть, и прилечь, Фёдоров никогда такого не видел, но был уверен, что стоять — худший из возможных вариантов. Он осторожно Славу усаживает на кровать, сам рядом садится, потому что омега явно не собирается его от себя отпускать. Фёдоров молится, что истинность сработает, и Карелину станет легче со временем от родного запаха.        В комнате был погром. Видно, Слава не только плакал, но ещё и очень злился. Когда всхлипы стихают, Мирон осторожно касается губами чужого виска, чувствуя легкое вздрагивание. — Прости меня, — тянет Фёдоров. — Я знаю, что такое одними извинениями не исправишь, но мне правда безумно стыдно перед тобой. Я ведь… я ведь с этим статусом дурацким совсем забыл главное. Альфу совсем не положение определяет: а то, как себя чувствует его омега рядом с ним. И я поступил, как последний мудак.        Слава подрагивать перестаёт. Мирон фишку эту давно просек: чтобы Карелин успокоился, надо сказать то, что он сам бы хотел произнести, будь на то силы. Правда, сейчас Фёдоров полностью поддерживал то, что говорил. Статус даёт ему и Славе множество привилегий — это отрицать нельзя. И Карелин со временем смирится, что многие вещи в их жизни — это исключительно благодаря статусу Мирона. Но статус не делает никого счастливым. Ни Фёдорова, ни его омегу.        Фёдоров осторожно на колени опускается, становясь перед Славой, забирая его ладони в свои. Целует осторожно, заглядывая в уставшее лицо. Карелин, кажется, совсем не спал. — Чуть больше года назад я обещал всегда беречь тебя, защищать и оберегать от всех напастей, — начинает Мирон. — Но вчера я очень крупно проебался, Слав. Я смог сделать тебя недосягаемым для всех альф кроме одного, думая, что сам тебя в жизни не обижу. Но в итоге обидел сам. Я последний кретин. — Это было понятно, ещё когда мы познакомились, — всхлипывает Карелин, но руки чужие в ответ сжимает. Дрожит меньше. — Ты идиот, но ты мой идиот. — Да, я твой идиот, Слав, — кивает Мирон. — Но я клянусь тебе, что больше в жизни не оставлю тебя. Всегда буду рядом, обещаю. Тебе больше не придётся так сильно пугаться. — А работа? — Если нужно будет в офис, ты сможешь съездить со мной. Вот и всё, — Мирон легко решения находит, целуя костяшки чужих пальцев. — А про моих родителей? — Слава вздрагивает. Фёдоров очень сильно ругал себя, что из всех возможных способов осадить выбрал этот.        Для Славы вернуться к родителям — смертный приговор. Отец бил его за неповиновение среднестатистическим альфам. А тут сыночек выпендрился: довёл до такого Фёдорова. Житья бы ему не дали, отдали бы в любые руки. А поиграться с омегой Мирона много бы кто захотел. В сети ведь до сих пор гадают, что такого умеет Слава, что кроме него Фёдорову никто не нужен. — Никогда, — уверенно отзывается Мирон. — Я не верну тебя им. Я тебя никуда не сдам. Ты только мой крест и тяжкая ноша, — скромно улыбается он. — Что бы ты ни сделал, я никогда не откажусь от тебя. Потому что ты мой. И единственная моя задача — делать тебя счастливым. Я должен сделать так, чтобы ты чувствовал себя в безопасности рядом со мной, а не ждал подвоха. И я исправлюсь.        Сам ругал снобов за столом, что они кичатся тем, что могут обидеть омегу: изменить, ударить, оскорбить. А сам чем лучше? Обидел самое дорогое, что у него было. Довёл до истерики. Ушёл. Отключил телефон. Пригрозил самым страшным для него! Додумался. Вот же… индюк. — Дашь ещё один шанс? — Ты мне их уже больше сотни навыписывал, — слабо улыбается Слава. — У меня совсем нет варианта отказаться. Конечно, я дам тебе шанс.        Мирон в ответ улыбается. Слабо улыбается, но искренне. Эти два дня и его знатно вымотали. Ничего не хотелось. Только Славе уткнуться в плечо, вдыхать поглубже и засыпать под бурчание телевизора: вот она, старость. Зато какая уютная!        Фёдоров и ложится. Не раздевается. Спать ещё рано, а если вырубит прямо в костюме, то и фиг с ним. Главное, что Слава почти не дрожит. Рядом укладывается. Голову на плечо кладёт. Обжечься не боится. Только глаза прикрывает, забирая руку Мирона в свою. — Там должен был быть фильм какой-то классный, фэнтези, что-то про чёрную магию, чистую душу и щепотки сомнительных мыслей, — зевает Слава. — Там про драконов, магию всякую. И про любовь. — Сейчас найду, мой хороший, — раз Карелин хотел засыпать под фильм, то его надо найти. Но пока по каналам объявляли срочные новости. — Что там опять у них? — открывает один глаз Карелин, разглядывая картинку на экране. А потом чуть к нему не подрывается. Даже садится.        «Раздор среди Высшего света. Чем это грозит городу? Почему Мирон Фёдоров внезапно ушёл с ужина своего старого друга без объяснения причин?», — задается вопросами ведущий, пока на видео-ряде Мирон игнорирует репортеров и плюхается в такси. — Что же они такого там делали, что ты сбежал? — удивлённо спрашивает Слава. Сон у него пропал. Мирон впервые за этот год не пошёл на поводу статуса. — Ели салат… — Ты знаешь о чем я, — нервно перебивает Слава. — Ты явно оттуда унёсся не из-за салата. — Говорили о своих омегах, — пожимает плечами Мирон. — Меня слишком возмутило их отношение… — Это их омеги, Мирон. Ты здесь ничего не поделаешь, — отзывается Слава. — Но у них нет права открывать рот в сторону тебя и моего папы, — вздыхает Мирон. — Я не хочу, чтоб судили, кого я люблю и насколько сильно. Это только моё дело. — Альфам с высоким статусам нельзя любить? — немного непонимающе спрашивает Слава, крепче обнимая Фёдорова. Рядом с ним спокойно, запах яблок кутает. Как же Карелин скучал. — Альфам нельзя принимать омегу за равного себе, — невесело говорит Мирон. — А я вчера тебе наговорил бредовых вещей из-за этой установки. Ты имеешь право отказывать, препираться. Даже, если бы мне хотелось, чтобы ты сделал что-то иначе. Ты человек, а не генератор выполнения моих желаний.        Слава улыбается. Подумать только, от этих идиотов в галстуках есть толк! Вряд ли бы Мирон дошёл до этой мысли просто через споры. — Так значит, я даже могу говорить тебе: «нет»? — Сколько влезет, Слав, — смеётся Фёдоров, прижимая омегу поближе к себе. — Я со статусом этим.. голову потерял. Мне от тебя совсем не послушание нужно. А понимание, почему я желаю так, а не иначе. Ну и забота, любовь, поддержка. Для счастья-то, на самом деле, много не нужно. Мне, например, только ты.        Слава улыбается, руку чужую наощупь находит, сжимает в своей, гладит. На самом-то деле быть счастливой парой довольно просто: уважайте друг друга, любите и цените. Только это теория. На практике раз за разом что-то будет идти не так. Несмотря на истинность, они были слишком разные: Слава ненавидел систему, в которой его растили, Мирон был на её вершине. Карелин тщетно боролся с течением тех мыслей, которые так активно поддерживало окружение его альфы. И каждый раз, когда Фёдоров был «за» него, он был автоматически против среды, его создавшей.        И это вызывало в них кучу противоречий! Каждый раз, когда Слава шёл на поводу у своих чувств, он предавал ту часть себя, которая была против системы. И каждое такое «нет» себе во имя друг друга неминуемо приводило к взрыву. — А я про другое думаю, — рассказывает Слава, поймав заинтересованный блеск в глазах напротив. — Человек ведь — это не только он сам. Это ещё среда вокруг. И раз уж я люблю тебя, — тяжко вздыхает Карелин. — Мне надо воспринимать эту среду вокруг тебя. Клятвенно обещаю больше им не хамить. — Сомневаюсь, что мы останемся такими же важными гостями после моего шоу сегодня, — улыбается Мирон, поглаживая ладонь Славы. — О да, — кивает Карелин. — Вовремя уходить — твоя сильная сторона.        Он прижимается ближе, чтобы Мирон не подумал, что он зло подколол. Это было со всей любовью, на которую Слава только и был способен! Не больше, не меньше. К тому же, эго приятно льстило, что Мирон ценит его и своего папу — двух омег! — намного больше, чем статус и место за столом Кёнинга.        В голове Карелина закопошились приятные мысли: как Мирон бы носился с малышом, родись у них омега. Как играл бы с ним, никому не давал обижать. И если однажды их вызовут к директору школы за то, что их сынишка дал по лицу домогавшемуся альфе, Мирон ещё и сам этому самоуверенному юноше вмажет, а не будет воспитывать омегу, ругать за самозащиту. В детстве Славы такого счастья не было: если стоял за себя, то надо было быть готовым к выволочке дома. — Ты будешь прекрасным отцом, — неожиданно выдаёт Карелин, умиленный изображением в собственной голове. — Ты тоже, — с уверенностью отзывается Фёдоров, поглаживая своего избранника по голове. — Засыпай. Тебе очень нужно отдохнуть. Завтра, если хочешь, позовём Вань на обед.        Слава кивает. Развеяться очень-очень хотелось. И заодно услышать мнения Евстигнеева и Светло по поводу такого блестящего ухода Мирона с ужина Кёнинга. Насколько это может ударить по Фёдорову?        Карелин глаза прикрывает, укладывая голову на плечо альфы, крепче его руку сжимает, чтобы точно никуда не исчез. — У нас снова течка как-то не задалась, — подмечает Слава, не размыкая век. — Это удовольствие нам доступно вне зависимости от течки, Слав, — отзывается Мирон, поглаживая Карелина по голове. — Но сегодня ты просто спишь и отдыхаешь. — Может, стоит уже задуматься над детьми?        Если у Мирона появится наследник, то это реабилитирует его перед мэром! Фокус внимания сместится на Славин живот, а потом уже на самого малыша — омега или альфа? На кого похож? Кем станет? — Что? — переспрашивает Мирон. — Слав, с детьми точно позже. Куда нам сейчас? Ты один с малышом с ума сойдёшь, а у меня работа. Мне нужно закрыть ещё один крупный проект, а потом уже задумаемся над этим. — Я справлюсь с нашим ребёнком… — Слава, это наш ребёнок. Это будет характер, схожий с бомбой замедленного действия, — отзывается Фёдоров, прижимая омегу ближе к себе. — Дай нам пока побыть только вдвоём. Не слушай, что там говорят, как надо и как правильно. Это только наша семья. Только нам решать, когда заводить малыша. — Но Кёнинг… — К чёрту Кёнинга. И к черту всех остальных. Всех, кто считает, что может указывать, как нам жить. Я не альфа на побегушках, я Мирон Фёдоров. И я не дам ни одному идиоту влиять на мнение моего истинного, — Мирон говорит слишком уверенно. Славе спокойно, что он не хочет подмазаться к мэру путём наследника и «династического» брака. — А если он перестанет звать тебя на ужины? — Закажу еду домой, — отшучивается Фёдоров, успокаивающе поглаживая омегу по спине. — Не ёрничай, — вздыхает Слава, утыкаясь носом в чужую шею. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду под этим. — Это тоже ничего не поменяет, — отзывается Мирон, губами легко касается чужого бледного плечика. — Круто, конечно, быть приближенным к Кёнингу, но он не создал меня. Мой статус, мой запах, мои деньги никак не связаны с ним. Что-то определённо изменится, но ты не заметишь разницы. Ты все равно будешь в безопасности.        Слава кивает. Мирон точно переживает из-за произошедшего, злится. Но он ничего не изменит: это уже случилось. Сейчас единственное, что может Слава, — показать, что он рядом. И никуда не денется.        Конечно, вариантов куда-то деваться у Карелина особо и не было: его истинный — Мирон Фёдоров, а не альфа на побегушках. В голове Славы эта цитата звучит жутко комично, и он лишь улыбается, переставая отгонять от себя сон. — Давай завтра вместе что-то приготовим на обед? — также тихо предлагает Слава, безумно соскучившийся по своему альфе. — Приготовим, — ласково отзывается в ответ.        Подумать только, вся его независимость оказалась фикцией! Стоило Мирону уйти, не навсегда, немногим меньше, чем на сутки, как Слава с горечью осознал, что он самое дорогое, что у него было. Карелин не чувствовал себя зависимым — Мирон всегда давал достаточно свободы. Он не привязывал Карелина к себе верёвками. Слава знал, что он вполне может существовать без Фёдорова.        Но как только того не оказалось под боком Слава понял, что Мирон — единственное, что ему нужно. Кутающий яблочный запах, сверкающие глаза, тёплые руки. Карелин привязался сам к страшному и ужасному альфе! Скажи ему кто-то такое в школе — он бы не поверил. Как можно влюбиться в одного из таких снобов?        Но Слава перестал понимать, как можно жить без Мирона. Представитель верхушки, один из тех, кто в детстве по телевизору вызывал у Карелина только рвотный рефлекс. Эта шутка судьбы? Или просто случайность? — А если бы тогда в театре… я бы был не с отцом, а с другим альфой? Если бы к моменту нашего знакомства, меня бы уже на кого-то спихнули? — тихо-тихо спрашивает омега. — Выкупил бы, — вздыхает Мирон. Ему совсем не нравились такие если да кабы. Во вселенной миллионы разных развязок одной и той же истории! Какая разница, что если? Сейчас-то всё так, как есть. — Сомневаюсь, что у меня не было бы суммы, в которую тот альфа оценил бы свою привязанность. — Омега точно товар в магазине? — Нет, Слав, — довольно спокойно отзывается Мирон. — Омега не товар в магазине. Просто в наше время даже чувства имеют свою цену. — Это же отвратительно… — Но это не изменится по щелчку пальцев. Сейчас можно купить всё, что угодно душе, — довольно твёрдо говорит Мирон. Он не грубит: даёт понять, что мнение своё не изменит. — А ты? Тебя тоже можно купить?        Слава слышит усталый вздох, но Мирон не злится. Фёдоров приподнимается на локтях, поднимая подушку повыше. Укладывается, перетягивая Карелина на свою грудь, кутает омегу в одеяло, обнимает. — Я не хочу играть в не такого как все, — отзывается он, когда чувствует, что Слава удобно устроился и не ворочается. Пусть засыпает под его голос. После такой эмоциональной встряски Карелину так точно спокойнее. — Я, возможно, даже страшнее их всех, Слав. Ведь моя цена далеко не деньги. Денег у меня достаточно. Я хочу больше. Я требую ту цену, которую не многие готовы заплатить. — И что же бы ты потребовал за меня? — Тебя я не отдам. Ты — это моя награда судьбы, такими подарками не раскидываются, — Мирон говорит, даже не задумываясь. — Истинность — одна и на всю жизнь. Я искал тебя с того дня, как только узнал, что это такое. И тут уже не до торговли. Ты мой. И на том всё. Ты родился уже моим. — Родиться не успел, а меня уже кому-то отдали, — посмеивается Слава. — Я тоже рождался уже твоим. С первого дня говорю тебе, что твой настолько же, насколько ты мой. Это равенство, Слав, я принадлежу тебе со своего первого крика, — шепчет Мирон, запуская руку в чужие волосы. — Но верится мне в это только сейчас, — ласково отзывается Слава, зевая.        Мирон гладит его по спине, оставляя поцелуй на макушке. Расслабиться получается, когда Слава наконец засыпает у него на груди. Во сне он иногда вздрагивает, крепче хватаясь за Фёдорова. Стыдно до безумия. Обещался оберегать его всю жизнь, быть рядом. А сам ушёл.        И Слава, кажется, простил ему этот уход. Только как простить себя самого?