Фабула Фатума;

— Блинчики, серьезно? — тихо спрашивает Слава, заходя на кухню. — Даже не горелые, я старался, — улыбается Мирон.        Фёдоров помнил, что его омега вчера хотел приготовить на обед что-то вместе. Он решил, что это тоска по тёплой домашней еде. И пусть Карелин и имел в виду совместное времяпрепровождение, но приятно было всё равно. Омега хватает с тарелки один блинчик, складывая его в треугольничек.        Мирон снова был домашним. Фартук на рубашку и джинсы, босые ноги, закатанные рукава. Глаза сияют. Слава понимал, что внутри у Фёдорова война — любимые люди или статус. Но тот давно уже выбрал, сейчас только уверяет себя, что этот выбор не потащит никого ко дну, поэтому сейчас и готовит завтрак. Оставалось только помочь тому победить сомнения, забирающиеся под кожу. Сомнения, вызванные многолетним воспитанием настоящего альфы, нахождением среди снобов.        Карелин тянется, обнимает своего истинного со спины, укладывая подбородок на его плечо. Глаза прикрывает. Запах яблок кутает, успокаивает. Только не стирает он воспоминания о хлопке входной двери. Голос внутри не перестаёт повторять: «А если снова сделает больно?», — но Слава только носом проводит по чужой шее, пытаясь ластиться, игнорируя собственные страхи.        Они так долго ругались, пытаясь быть услышанными, что забыли, что нужно слушать друг друга. Карелин готов простить. За тот уход с ужина Слава Мирону всё готов простить. Знать бы только, что Фёдоров ему тоже все прошлые ошибки простит: от шуток неуместных до попыток задеть. — Мой мальчик, — собственнически тянет Мирон, укладывая ладонь на чужую руку. — Садись пока, я закончу и позавтракаем. — Я бы сел, — отзывается Карелин. — Но прилип. Не отцепишь.        Мирон смеётся. Он разворачивается аккуратно от плиты, смазано целуя Славу в скулу, поглаживая рукой Карелина по талии. Конечно, не особо удобно, но зато его самый родной человек совсем близко. И за щеки берет, поглаживая за ушками, целует.        Фёдоров привык, что омега его скромно целует, буквально по-детски невинно и целомудренно, поэтому совсем ничего не понимает, когда чувствует язык, быстро скользнувший по нижней губе. Слава неожиданно кусается. Больно кусается, по-собственнически. Карелин не только сам сильнее прижимается, но и Мирона на себя тянет. Альфа происходящего совсем не понимает. Его Слава, и такие поцелуи! Это ж когда такое было? — Карелин, блин, — тянет Фёдоров. — Блины там, я старался для тебя… — Тебя сейчас точно блины волнуют?        Вроде бы спрашивает, а тон совершенно не такой. Голос стальной, холодный. Командный. Мирон уверен, что это чертова анаграмма, и там зашифровано: «Даже не дёргайся». Судя по рукам омеги, уверенно хватающимся за ремень и упорно тянущим мужчину на себя, он ни капельки не шутил. Напротив, серьезно настроен был. Очень даже. — Но… — Без «но», — Мирон впервые слышал Славу именно таким. Да и видел тоже. Уверенным, откровенно так, открыто желающим и даже требующим.        Длинные пальцы тянутся, выключая огонь на плите. Только выглядит это, как поворот ключа зажигания. И в Фёдорове явно что-то вспыхивает. Ещё и запах на всю кухню: горький-горький шоколад. Кружит голову, заставляет принюхиваться. Хотеть ещё. Хотеть больше. — Слава.. — Заткнись.        Карелин останавливает Фёдорова очень уж умело: одной рукой сдавливая член через ткань джинс, губами впиваясь в чужие, не давай ни одного шанса отступить. Не целует, не кусает, точно душу вытягивает. Цепляется до боли, до соленого привкуса на языке, тут же оглаживая ранки своим очень аккуратно. Это не что-то неконтролируемое, животное: все движения четкие, выверенные, невероятно точные.        В стену впечатывает: одна рука где-то сбоку от головы, вторая — все ещё на его ширинке. Мирон уверен, что соседи шум слышат. Знает, что никуда не позвонят и не побегут: это в порядке вещей, альфа воспитывает своего. Какой же шок охватил бы их, какое изумление застыло бы на лицах, знай они, что прямо сейчас здесь воспитывают альфу. Держат под контролем и, оторвавшись от губ, прикусывают мочку уха — чтоб не дергался лишний раз.        Слава бесцеремонно лезет к чужой шее. И носом гладит, и языком, точно пытаясь запах собрать, попробовать его на вкус. Мирон знает, что как бы сам не сопротивлялся сначала, яблоками здесь пропахло всё. Он хватает Карелина за бёдра, собственнически сжимает, притягивая ближе к себе. Следы на шее влажные на разгоряченной коже на каждый небольшой порыв воздуха реагируют. Фёдорова раз за разом бьет током.        Пусть командует, раз ему нравится. Фёдоров вовсе не против побыть ведомым, раз уж в Славе так всколыхнулись инстинкты. О чувствах сейчас говорить совершенно не хочется — хочется отдаться моменту. Мирон лезет рукой под футболку, изучая Славино тело. Напоминая себе, какое оно прекрасное, вспоминая, как бледная кожа серебрится в слабом свете уличных фонарей, проникающим сквозь занавески. Кожа прохладная, нежная, приятная и манящая, источающая горький, пленительный аромат. Как же хочется шоколад этот, витающий в комнате, украсить яблоками. Только в очередной раз портить всё попытками поставить метку — глупая затея.        А Слава метит! Уверенно шею Мирона украшает и поцелуями, и укусами, оставляя багровеющие следы. Рвёт лямку дурацкого фартука, скидывая однотонную ткань на пол. Пуговицы летят по полу со звоном на рубашке, но Карелин не слышит этого из-за пульса, набирающего обороты в ушах. Ему хочется. Мирона хочется. Немедленно. Всего. Сейчас же и полностью.        Сердце неслабо внутри колотится, Слава длинными пальцами хватается за чужие плечи, чувствуя, как руки Мирона спускаются к низу живота. Ладони тёплые, уверенные. Движения точные. Слава помнил, как тот водил машину. Сейчас всё было с также. Только резче. Намного, блин, резче. Точнее. Увереннее.        Пальцы соскальзывают к штанам. Слава хочет выскользнуть из них как можно скорее. Но вместо этого отрывается на чуть-чуть, пытаясь стянуть штаны с Фёдорова. Трясущимися пальцами ковыряется с ширинкой и поясом. Дышит часто-часто. Ничего не получается. Мирон и не думал, что Слава умеет шипеть от злости. Но омега шипит, снова кусая чужую шею. И ещё. И снова.        Мирон старается собственным зубам воли не давать. Только целует. Много, часто, влажно, осторожно кожу чужую всасывая. Хоть так покажет, что занято. Что только его. Но Слава точно наказывает: отдаляется, ковыряясь с поясом и ширинкой, но помочь себе не даёт.        Зато как же победно он впивается в губы, как только молния и замочек ремня поддались! Мирон из джинс вылезает, надеясь, что Слава хоть до спальни им даст дойти, но у Карелина совсем другие планы. Он Фёдорову помогает стащить с него белье, усаживая на стул. И сам к нему на колени. Лицом к лицу, нетерпеливо снимая с себя футболку, но не джинсы. — Слав, контрацепция… — К черту. — А сцепка?.. — Просто наконец замолчи!        Мирон говорил себе, что не допустит ни одного полового акта со Славой без защиты, пока не будет готов делить его тело с кем-то ещё. А тот так безжалостно издевается. Нельзя… какие им дети сейчас? И как же сложно сопротивляться! — Слав, стой, — просит альфа, цепляясь сильнее за чужие бёдра. Говорить сейчас «стой» слишком тяжело. Видеть непонимающий взгляд — тяжелее вдвойне. — Нам рано детей. — Я выпью таблетку, Фёдоров, — недовольно отзывается Слава, сильнее сжимая в руках спинку стула за спиной Мирона. — Ты сюда половину аптеки перетаскал, беспокоясь за слетающие тормоза на первую течку или гон. Расслабься. Просто забудь обо всем.        И Слава снова лезет к губам. Мирон ещё ждёт чего-то, пытается бороться, сделать всё правильно… но не выходит. Фёдоров тянется к чужой ширинке, с готовностью отвечая на начатый поцелуй.        Когда рука Славы с живота соскакивает к члену, совсем становится не до беспокойства. Пусть уже и не так уверенно, но всё ещё приятно. До первого в жизни стона, слетающего с губ Мирона.        Фёдоров торопится стащить с омеги штаны с бельём. Тот легко поддаётся, приподнимается, вжимаясь своими губами в чужие. Мирон одной рукой Славу за шею ближе к себе прижимает, сжимает немного, придушивая. Тот в ответ за губу кусает, но не возражает, только руку одну со спинки стула убирает, хватаясь за плечо Фёдорова. Сжимает. Сильно сжимает, до приятной боли, отключающей разум.        Начать с пальцев. Надо начать с пальцев. Только и вертится в голове Фёдорова. У Славы бельё насквозь. Штаны немного. Одно липкое пятнышко. Когда лишние вещи улетают с омеги, Мирон осторожно пробует пальцем, не так ведь давно на его улицу такой праздник пришёл. Мокрый. Податливый. Готовый. Второй палец на всякий случай. Двигается, тянет. Слава шипит в ответ: — Я не хрустальный. — Я просто люблю тебя и не хочу… — Мы обсудим это потом.        О любви нельзя говорить голыми и целующимися. Нельзя развращать это понятие. О любви можно говорить держась за руки. Когда ни у кого пока не возникает мыслей о сексе, а не когда ощущение, что у омеги смазка вот-вот начнёт стекать по бёдрам. Такие разговоры ни за что не будут искренними. Все эти словесные нежности допустимы до или после, никак не во время.        Карелин садится сам. Дразнится, заставляя Мирона рыкнуть. И только после этого двигает бёдрами. Перетянуть на себя инициативу сейчас тяжело. Но Фёдоров упорно старается, крепче сжимая чужие бёдра в своих руках. Другой темп. Медленнее, но жёстче. Постепенно ускорится, вновь сбавит, чтобы Слава от удовольствия заскулил. На ушко ещё просит. Горячее дыхание током бьет по шее: по каждому новому укусу, по каждому влажному следу.        Шоколад, яблоки. В комнате всё к чертям перемешалось. Стоны и вздохи, шлёпки тела об тело. Мирон кольцом из пальцев обхватывает член Славы, надрачивая в такт собственным толчкам. Карелин прекрасный. С бледной кожей, с цепкими пальцами и очень горячими поцелуями. Стонет, наконец не стесняясь того, что громкий. И как же альфе нравится, что его мальчик, его истинный, совсем не тихий. Что он ещё просит, хочет сильнее. Голову откидывает, демонстрируя шею, где бы так потрясающе смотрелась метка. Но пока нельзя. И за плечи сильнее цепляется, аж двумя руками. Изливается, на грудь наваливается, сладко простонав и обмякнув. Мирон успевает толкнуться ещё пару раз до сцепки.        Раньше её он никогда не допускал. Ни с другими омегами, считая это чем-то слишком особенным. Ни со Славой, боясь, что им придётся стать родителями до того, как они будут к этому вдвоём готовы. А готовы сейчас они определённо не были: они друг друга-то не всегда слышат, как сложно будет услышать, что хочет их малыш.        Мирон нежно-нежно целует Славу в плечо, отвлекая того от сцепки. Он был без понятия, что ощущает омега в этот момент, и дико боялся, что дискомфорт для Карелина будет слишком сильным. Но тот ответно лишь кусает своего альфу на стыке шеи и плеча. — Я всё ещё не превратился в хрустального, Мирон, — тихо шепчет он, носом утыкаясь в чужую шею. Яблоки. Дурацкие опьяняющие яблоки. — Я знаю. Но я люблю тебя. Ты всегда будешь для меня моим хрупким мальчиком, каким бы сильным ты не казался для других, — улыбается Мирон, поглаживая носом чужую шею. — Даже во время гона? — О, там уже буду не я, — посмеивается Фёдоров. — Там будет моя темная сторона. — Я хочу и её, — отзывается Слава. — Я хочу тебя целиком. — Вот-вот увидишь, — Мирон улыбается, поглаживая Славу по спине. — Переставай её вообще прятать, — просит Карелин. — Если принять свою теневую сторону, то сам не заметишь, какой прекрасной будет жизнь. — У меня прекрасный омега, хороший достаток, всё в порядке со здоровьем, и есть уверенность в завтрашнем дне, — отзывается Фёдоров. — Разве это плохая жизнь? — Почему-то мне кажется, что сейчас никто не уверен в завтрашнем дне.        Мирон не знает, что ответить. Он лишь тихо вздыхает, отвлекаясь на запах шоколада. Пока он может защитить Карелина от недостатков в действующем режиме, он уверен во всем. Только вот.. насколько долго он сможет его защищать? Когда наступит та самая фаза невозврата? Когда он окончательно потеряет расположение Кёнинга?        Сложнее будет с детьми. Если у них будет альфа, то всё прекрасно. Сильный мира сего, женится на омеге из знатного рода. Но если омега? Мирон совершенно не хочет однажды увидеть в новостях, что его сына положили на сохранение в больницу, а его супруг будет мило говорить, что просто вспыльчив. Фёдоров его порвёт. И его, и родителей его, которые не объяснили, что это люди, а не инкубаторы для наследников и удовлетворения плотских желаний. Что «супруг» — это твоё отражение. И если ты хуевый альфа для своего омеги, то он всегда будет не дотягивать до мнимого идеала.        Какое место он освободит для альфы? Место за столом, где занавески привлекательнее гостей? Где ругают за любовь к истинному? «Настолько сильная любовь и привязанность к Славе может тормозить тебя», — отдаётся в голове эхом голос их горячо любимого мэра. Да что они вообще знают о любви? Что знает о светлых чувствах жалкая кучка снобов? Они ведь любить не умеют. Даже себя.        Человек, который любит и уважает себя, так же относится и к своему выбору. Ценит его. Не изменяет налево и направо. Не награждает кучи омег букетами отнюдь не цветов. Человек, который хотя бы раз в жизни любил, никогда не допустит слез на глазах своего омеги. Потому что, как показал собственный опыт, бьет оно и в тебя. Бьёт с такой силой, что теряется уверенность, что можешь спокойно стоять. В таком мире Мирон постепенно терял уверенность, что они вообще люди, раз не умеют даже любить. — Ты чего задумался? — тихо спрашивает Слава, обнимая Фёдорова покрепче. — О мелочах, — шепчет в ответ Мирон, бережно и трепетно целуя Карелина в висок. — Давай ещё помолчим.        Со временем сцепка спадает. Фёдоров помогает Славе приподняться. Ноги того уже явно не так хорошо держат. Тело затекло. Всё-таки секс на стуле с сцепкой — не самая их удачная затея. Но зато какая приятная и неожиданная! — Давай поваляемся, пока Ванечки не придут на ужин, — предлагает Мирон, ласково целуя Славу в нос. — Я тебе завтрак в кровать принесу. И таблетки.        Карелин кивает. До спальни сам доходит, а там уже кутается в одеяло, утыкаясь носом в подушку Мирона. Очень уж пахнет яблоками. Слишком нравится. Фёдоров приходит быстро. С белой таблеткой и стаканом воды, протягивая Славе. Карелин берет, рассматривая пилюлю, а потом поднимает взгляд на обнаженного альфу. Красивый. Ничего не скажешь. — А может?..        Спрашивает Слава с легкой надеждой. Сцепка же была, они вдвоём здоровые и молодые. Вот родится малыш, будут с ним носиться. Родители отстанут. За столом перестанут косо смотреть. Кёнинг Мирона боготворить будет! А они станут прекрасными родителями. — Слав, — тихонько зовёт Мирон, присаживаясь на кровать, смотрит на Славу, приподнявшегося на локте, лежащего на боку. — Ты можешь её не пить, если не хочешь. И я не потащу тебя на аборт. Я ведь правда сильно люблю тебя и серьезно хочу от тебя детей, — уверенно говорит он самым нежным голосом. — Финансово мы потянем. Мы не только одному ребёнку сможем дать жизнь, не знающую ни в чём нужды. Я за это спокоен. Но… ты этого сам хочешь или это всё окружение?        Слава темнеет совсем чутка, и Мирон тянет руку, чтобы погладить его пальцами по скуле. — Ты самый лучший омега на свете, даже если за год совместной жизни у нас не появился малыш, даже если ещё не трубит ни один новостной канал, что в чете Фёдоровых ожидается пополнение, — спокойно и мягко говорит он, пока Слава совсем по-кошачьи ластится к руке. — Мы можем не заводить детей столько, сколько хотим. У нас нет этого таймера. Сколько бы они не давали. Сколько бы не намекали. Сколько бы не появлялось претендентов на роль самой удачной партии ещё не рождённых наследников Фёдорова. — Но так ведь станет намного проще. И тебе, и мне, — почти жалобно шепчет Слава. — В жизни иногда бывает тяжело. Дети — это ответственность, а не волшебная таблетка от невзгод, это не реанимация серой жизни, это не то, что просто позволит заиграть новым краскам, — спокойно объясняет Мирон. — Слав, мы только учимся понимать друг друга, слышать и не ругаться. И у нас есть успехи в этом. Но это всё ещё не идеал. — Ты не хочешь ребёнка, потому что мы часто ругаемся? — спрашивает Слава. — Нет, я очень хочу от тебя детей, — также уверенно и спокойно отзывается Мирон, поглаживая Славу по плечу. — Но я пока ещё не особо готов делить тебя с кем-то. Я только-только получил своего истинного полностью, — улыбается он. — Представь. Плохой день. У малыша колики. Он кричит, и мы вдвоём на нервах. И кто-то из нас снова начинает ругань. И залатать новые трещины будет намного сложнее. В твоей голове точно появится неправдивая мысль, что я все ещё тут, потому что привязан к наследнику, а тебя разлюбил. А я надумаю себе, что ты извиняешься, не потому, что я тебе дорог, а из-за страха оказаться одному. — Мы мыслим как идиоты, — недовольно подводит итог Слава. — Именно. Мы идиоты, Слав. Мы только-только стали делать маленькие шажки в сторону комфортных для нас двоих отношений, — шепчет Мирон, целуя Карелина в висок. — Ты можешь не пить эту таблетку. И мы будем ездить ко врачу, будем готовиться к появлению малыша. Буду заказывать тебе лучшие витамины, фрукты. Бегать в три часа ночи за корейской морковкой, потому что ты резко захотел перемешать её с мороженым, а потом слушать, что я опоздал, и теперь ты хочешь понюхать свежую краску. Я ко всему этому готов. Я хочу целовать твой округлившийся живот, чувствовать, как малыш толкается в ладони. Я безумно этого хочу, — говорит Мирон. И по искренней улыбке, озарившей его лицо, Слава понимает: не врёт, чистую правду говорит. — Но мы можем потерпеть с этим. Попробовать всегда слышать друг друга, пытаться переживать трудности вместе, а не каждый в своём панцире из сомнений. Просто подождать. Я отстрою нам загородный домик. И мы будем вместе растить малыша, воспитывать его. Если альфа, то объясню, как важно ценить омегу. — А если омега? — Перегрызу глотку любому, кто посмеет обидеть моего ребёнка.        Слава смотрит на белую таблетку на своей ладони, а потом на Фёдорова. Сжимает в руках стакан покрепче. Тянется, смазано целуя альфу в плечо. — Я люблю тебя, — шепчет Карелин, укладывая таблетку на язык и запивая её водой. — Я тебя тоже люблю, мой хороший, — отзывается Мирон, касаясь губами переносицы своего истинного. — Так что там с блинчиками? — Тащи, что есть, а остальное закончим готовить вместе, — улыбается Слава.        Фёдоров снова тянется, целуя своего омегу перед совсем коротким расставанием. Но как тут не целовать? Нежности внутри слишком много скопилось! — И… Мирон, — окликает Слава, когда Фёдоров был уже в дверях. — Что такое? — спрашивает альфа с беспокойством, поглядывая на Карелина. Не успел ли он пожалеть о выпитой таблетке? — Можно ещё варенья? Если есть, — тихонько просит Слава. — И сметаны. И побольше!        Фёдоров смеётся из-за умиления. Всё-таки в истинные ему достался самый прекрасный омега. Как бы долго не приходилось мучаться с его сложным не характером. Но это ничего. Сам ведь тоже не ангел. Главное, что они справятся. Вместе справятся с любой чепухой.