Фабула Фатума;

       Мирон поднял на руки омегу, сползающего с ковра, пока уставший Слава сладко посапывал, нечаянно уснув на кровати. Фёдоров лишь укрыл своего истинного одеялом, касаясь губами лба. — Ухандохал папу, да? — спрашивает он у сорванца. — Угу, — тянет в ответ пятилетний омега, обнимая отца за шею. А Мирон лишь тепло улыбается, целуя сынишку в лоб.        Омега был мироновской копией внешне. Разве что, повезло, нос достался аккуратный! В сочетании с большими и синими-синими глазами — это выглядело просто очаровательно. Мирон вообще радовался, что у детей был нос папы Славы, а не как у кого-то из его родни. Фёдоров тихо проверил сынишку, дремавшего в кровати.        Для него две эти беременности Славы были обухом по голове. Но он искренне радовался, носясь за своими сорванцами по квартире. И по загородному дому. Да вообще везде. И носился он за ними иногда даже больше, чем Слава. Истинный Фёдорова в последнее время всё вообще и чаще занимал роль «строгого родителя», пока Мирон мог простить малышам всё.        Старшему, Артёму, было уже пять годиков. Фёдоров, конечно, очень не хотел, чтоб тот становился взрослым и выпархивал из родительского гнезда, но этот процесс было не остановить! Поэтому Мирон старался радоваться каждому новому этапу в жизни сынишки, ведь тот нёс в себе просто кучи новых достижений и успехов!        В садике тот был крайне коммуникабельным мальчиком. Правда, по нему сразу было видно, кто его родители. Впрочем, даже коммуникабельность — это, оказывается, семейная черта. Слава ведь уже умудрился подружиться со всеми, чьи дети пойдут в школу в тот же год, что и Артём. У него, конечно, были на то свои цели, но сам факт!        Пару раз Артём кидался в альф машинками. Только дома его не ругали. Слава просто не трогал такие темы, боясь чрезмерно поощрять стремление Артёма к «независимости». А вот Мирон хвалил его, что тот умеет отстаивать свои границы. Но всегда добавлял, что однажды в его жизни появится альфа, которому трактором по голове можно будет дать только в том случае, если он совершит ошибку по большой любви. А тому, кто просто так совершает ошибки, они Артема не отдадут. «Главное, помни, — часто повторял Мирон, — Всегда и всё рассказывай нам о тех, кто обижает. В любом возрасте! Я и папа никогда не дадим тебя в обиду. Я им всем не только трактором по голове настучу», — обещал Фёдоров. И Мирон свои обещания выполнял.        Младшему сыну в начале февраля будет уже три годика. Альфу они назвали Костей. И тот был удивительно похож на Славу! Внешне один в один. Мирону, правда, обидно было, что второй сынок не похож на него. Но это было до первых проявлений темперамента! Стало ясно, что Слава получил супер-приз: три Мирона Яновича, влюбляясь в одного.        Фёдоров иногда задумывался над тем, что можно было бы и третьего завести. Нервы, деньги, пространство — всё позволяло. Только вот Слава наотрез отказался. Так и сказал: «Если будешь сам ходить с этим животом — давай, если не будешь, то лучше заведём кота». И Мирон отступил. Раз Слава понимал, что морально не готов ещё раз к пыткам с животом (пусть Мирон ему и помогал всем!), то не надо им ещё одного. И так двое прекрасных детей.        А вот по поводу кота… Мирон задумался. Слава дико любил животных. Когда они с детьми ходили в контактные зоопарки, в кафе с котиками или ежиками, совами — омега радовался не меньше, чем дети. Это и повлияло на выбор подарка на Новый Год. Пока Слава спал, Фёдоров умудрился незаметно провести котёнка в дом, оставив свой сюрприз в ванной.        С пятилетнем Тёмой им предстояла важная задача — украсить гостиную, пока малыш и папа сладко спали. Мальчик легко слез с рук отца, залезая с головой в огромную коробку с новогодними игрушками. Самые большие шарики он гордо вешал на нижние веточки искусственной елки.        Выглядела она как настоящая. Просто с вечно ползущими по полу детьми не хотелось волноваться из-за осыпающихся елочных иголок. Выбор пал на пышную, но не особо высокую ёлку. Зелёную-зелёную, но с белыми кончиками, созидающими ощущение, что её запорошило снегом.        Выбирали они её весело. С детьми на руках, с любимыми спорами. Только теперь их ругань не превращалась в скандалы и хлопанья дверьми. Разногласия заканчивались поцелуями в щеку, в нос, в губы и тихими «я люблю тебя». Однажды, когда они увлеклись спором, в Мирона полетела машинка с тихим: «А ну не обижай папу», — от Тёмы. А Слава за смешок над ситуацией получил погремушкой от Кости по лбу. — Нас строят собственные дети, — засмеялся тогда Мирон, обнимая омегу за пояс. — Это всё твой характер, — со смешком, но вполне однозначно определил Слава, оставляя поцелуй на виске Фёдорова в знак прощения.        Как же Мирон ошибался, когда говорил, что им рано детей! Практика показала, что родители они прекрасные. Они очень старались стать для них примером хорошего взаимодействия альф и омег. И ругаться почти перестали, как только Слава впервые произнёс, что ждёт ребёнка.        Мирон тогда целовал его живот, руки, обнимал, прижимал к себе… Впрочем, как и всю беременность. Ровно также проходила и вторая. Слава ни разу не мог Фёдорова ни в чем упрекнуть. Тот, конечно, не особо изменился. Но омега в разы ярче увидел все оттенки любви Мирона к нему, к их детям. Как сильно тот дорожил семьей! И самому Славе стало не так страшно показывать, что он его любит и ценит.        Если уж совсем честно, то Слава до сих пор расцветал от повторяющихся поцелуев в живот и бесконечных благодарностей за детей. «Ты тоже принимал участие в их создании», — регулярно повторяющееся со смехом Славой, совсем не охлаждало пыл отца-малышей. — Пап, — позвал Тёма, вырывая Мирона из тёплых воспоминаний. — Что такое, мой хороший? — поспешно отзывается альфа, опускаясь на корточки рядом с сыном. — Повесим гирлянду? — Конечно, — с улыбкой кивает Фёдоров. — Папа проснётся, и мы все вместе ещё снежинок нарежем, да? — Да, — радостно закивал Тёма, залезая обратно в коробку с новогодними игрушками.        Мирон поднимается с корточек, чтоб достать ещё одну коробку. Ту, где были спрятаны гирлянды и раскладки, вырезанные ранее снежинки… но не все. Одну, которую Слава вырезал вместе с Тёмой и Костей, ожидая Мирона после работы, Фёдоров не вынимал из паспорта. И никому никогда не отдаст даже под страхом смерти! Там была и аккуратная подпись от Славы «мы любим тебя», и маленькие рисуночки сыновей. Это было его личной ценностью. Такой же, как семейное фото, сделанное Евстигнеевым на полароид. — Пап!        Фёдоров в дверях застревает, оборачиваясь на сына. Иногда он слышал от посторонних, что «слишком много себя отдаёт детям». Но правдой такую информацию он не считал. Мирон, конечно, всего себя отдал семье. Но это не было чем-то «слишком». Это было единственным верным выбором. — Да, мой хороший? — ласково спрашивает он. — Можно тебя спросить? — Конечно, — нежно отзывается Фёдоров, возвращаясь в комнату. Он садится на пол, утягивая сына себе на коленку. — Что такое, родной?        Мальчик смущается. Ему видно очень-очень неловко говорить об этом. Но Мирон лишь улыбается тепло в знак поддержки, обнимая сына. «Мы никогда не будем ругать тебя за что-то, не бойся», — тихо-тихо шепчет он. — В садике… меня дразнят, — совсем тихо произносит Тёма. — Некоторые говорят мне, что я… что я плохой омега. Запах горький. Неприятный, — мальчик почти всхлипнул, но сдержался. — Что я никому не буду нужен, когда вырасту. Что меня никто не будет любить, — Мирон увидел, как на щеке сына блеснула одинокая слезка.        Как же Фёдорову захотелось немедленно позвонить в садик! Разнести их репутацию в пух и в прах. Связаться с родителями этих детей и поговорить с ними о воспитании! Но сейчас намного важнее оставаться спокойным и успокоить сына. — Они ничего не понимают в омегах, — подбадривающе улыбается Мирон. — Однажды в твоей жизни появится альфа, который будет ценить тебя больше всего на свете, — нежно добавляет он. — Как ты папу? — Как я папу. И даже больше. Не повторяя моих ошибок, — уверенно кивает Мирон. — А запах… запах мало что значит. Но у тебя он потрясающий, — говорит Фёдоров, потрепав сына по русым кудрям. — У тебя очень тёплый запах, Тём. Он пряный и сухой. И прекрасно оттенит запах твоего истинного. Все ещё локти кусать будут, что ты выбрал не их, — заявил тот. — Папа переживал из-за запаха? — Слава не переживал, — рассказывает Мирон. — А я очень. Однажды твой папа сказал мне, что я пахну яблоками. Ты представляешь? Я был уже взрослым и серьёзным альфой, много работал… ходил на ужины к нашему мэру. А аромат — всего лишь яблоки, представляешь? Я так расстроился! Разве может взрослый и серьёзный дядя пахнуть яблоками, а? Я очень гнался за авторитетом, за силой, за властью, за статусом. И мне нужен был настоящий «серьёзный» и пугающий аромат. — А потом? — Потом, — Мирон улыбается от нахлынувших воспоминаний. — Я узнал, что больше всего на свете твой папа обожал яблоки. И этот факт перевесил мою потребность пугать всех своим ароматом. Оказалось, что моя главная потребность — это его любовь и уважение. — И у меня так будет? — У тебя будет даже лучше, мой хороший, — уверенно заявляет Мирон, целуя сына в щеку. — А если они не перестанут дразниться? — Скажи им, что они плохие альфы, раз их запах слабее, чем у омеги, — подсказывает Фёдоров, поглаживая сына по кудрям. — А если не сработает, то я поговорю с их родителями. Идёт? — Угу, — кивает Тёма. — А если очень захочется, можно драться? — Можно, — кивает Мирон. — Но осторожно! Всегда помни, что твоя собственная безопасность и хорошее самочувствие выше всего остального. И что мы тебя очень любим. И всегда будем на твоей стороне. — Я вас тоже люблю, — кивает омега, обнимая отца и вновь убегая к коробке с новогодними игрушками.        Мирон поднимается с пола и наконец достаёт коробку с гирляндами. Он тащит её к сыну, начиная поиски «той самой». Той, что идеально подойдёт на ёлку. Откладывает белые огоньки на окна в спальню — их повесят, когда Слава и малыш проснутся. И начинает распутывать ту, которая подойдёт на ёлку. — Если тебя всё достало, и ты решил от нас сбежать, то ты неправильно с ней управляешься, — слышится смех Славы из-за спины.        Мирон с готовностью щипает истинного за голень, когда он проходит мимо. — Ну как ты при ребёнке шутишь, а? — Я не сказал ничего такого, — отмахивается Слава, приземляясь на колени перед Фёдоровым. — Или деды разучились понимать шутки? — Я не дед! — Ну как так, — посмеивается омега. — Тебе уже четвёртый десяток пошёл, — отзывается он. — Тридцать один год — уже почтенный возраст. — А сам-то? — А мне двадцать шесть, — отзывается Слава. — Я ещё очень молод и полон сил.        Омега нежно садится рядом, снимая ту часть гирлянды, которую Мирон перекинул через свою шею для удобства в распутывании. И помогает своему альфе справиться с узлами. — Молод и полон сил, а попросить у Деда Мороза третьего карапуза не хочет, — ворчит Мирон. — На следующий год, может быть, напишем и такое письмо, — кивает Слава.        Кивает уверенно! У Мирона такой ответ теплом по всему телу отзывается. Третий малыш может и случиться! Во всяком случае, Слава явно теплеет в отношении этого вопроса. А как тут не оттаять? Омега просто обожал наблюдать за взаимодействиями своего истинного и их детей. Да и… малыши его тоже радовали. С каждым годом их взросления хотелось повторить уже пройденные этапы: первое слово, первый шаг, поход в садик… — А что вы в этом году просили? — спрашивает Тёма, вешая очередной шарик на ёлку. — Мы уже выросли, — отзывается Слава, поворачиваясь к сыну. — Нам Дед Мороз только карапузов дарит, ну, когда мы его об этом просим. — А как вы решили попросить меня? — интересуется мальчик, даже отрываясь от украшения ёлки. — Мы… а это тебе папа расскажет, а я пока сделаю себе кофе, — отзывается Слава, заканчивая как раз помогать Фёдорову с гирляндой.        Слава уходит, оставляя Мирона наедине с очень сложным вопросом! Вспоминая, как у них появился Тёма, Фёдоров ощущает по телу крупные мурашки. — Я тогда очень плохо себя вёл, — отзывается Мирон, мысленно переносясь в свои двадцать шесть лет. — И я не мог поверить, что Дед Мороз всё-таки подарит мне сына. Но Слава его уговорил простить мне моё ужасное поведение, и он согласился с тем условием, что я буду исправляться. И я очень старался! — Так папа знает Деда Мороза? — Деда Мороза лично никто не знает, — вздыхает Мирон. — Они письмами общались. Мы очень просили карапуза, но он написал, что вот Слава молодец, готов к нему. А я… а я был плохим мальчиком в течение года. — Вот ты балбес, па, — недовольно заявляет Тёма. — А если бы я оказался у других родителей? Но вы-то самые лучшие! — А вы у нас самые лучшие дети, — тепло отзывается Мирон. — Я бы не простил себе, окажись вы у других родителей.        На душе стало немного грустно. Фёдоров ведь правда по собственной дурости мог остаться без Тёмы! А как он без него? Сейчас, пять лет наблюдая за ростом малыша, альфа знал однозначно: без детей его жизнь не была такой яркой, тёплой и полноценной. Он точно знал, что всю жизнь готовился исключительно к роли отца! Пусть и боялся её. Пусть и считал, что они не готовы. — Фёдоров! Это что такое?        Судя по звуку открывающейся двери, Слава залез в ванную и обнаружил подарок, который Мирон упорно от него прятал. Котёнок, бегущий в комнату к Фёдорову на руки, это лишь подтверждал. — Котя, — радостно завопил Тёма, подлетая к котёнку. — Фёдоров, это что такое? — вновь спрашивает Слава, возвращаясь в комнату уже с чашкой кофе. — Это твой сюрприз на Новый год, который ты сделал себе сам, заходя в ванную, — отзывается Мирон, поглаживая вместе с Тёмой котёнка по спинке. — Ты ведь любишь животных, вот я и решил. Будет у нас расти усатый нянь, — посмеивается альфа.        Слава не может сдержаться. В ответ улыбается, отвлекаясь на секунду — в спальне заверещал их младший сын. На пол к семье тискать её нового члена омега вернулся уже со своей маленькой копией на руках. Тот радостно заагукал, подметив в комнате ёлку и нового жильца. — Наша семья растёт буквально с каждым годом, — улыбается Слава. — Надо Ванек звать, чтобы нас Евстигнеев в новой комплектации сфоткал, — смеётся омега, целуя в висок своего истинного. — Они завтра вечером зайти хотели, — кивает Мирон. — Поздравить нас с Новым Годом. Евстигнеев себе новую камеру и объектив в подарок на праздник купил, вот как раз и опробует. — А мы им что подарим? — спрашивает Слава. — Я с Ванькой по поводу дат посоветовался, и взял им билеты на отдых, — отзывается альфа. — Ваня твой ведь давно хотел в горах побывать. — А мы когда на отдых? — интересуется Тёма, отвлекаясь от котёнка. — А мы летом, — кивает Мирон. — Все вместе решим, куда поедем, возьмём билеты и махнём. Как раз Костя подрастёт ещё немного, — говорит от, целуя младшего сына в затылок.        Мирон любил такие моменты. А их в жизни стало много! Вся семья рядом. Всех можно обнять, поцеловать. Всю нежность можно проявить! И больше не нужно было быть строгим, холодным, «настоящим альфой».        Моментами, конечно, хотелось улететь со Славой вдвоём куда-нибудь на недельку. Посвятить всё время друг другу. Но оставить детей надолго они не могли, жутко волновались. Мирон с отцом не общался вообще, даже если сталкивался на ужинах. Слава не доверял отцу и папе в воспитании «нормального омеги». Да и Мирон, чего уж греха таить, тоже. Он не мог допустить, чтоб Тёме говорили, что он не может ударить альфу, который переходит его границы! Оставлять малышей Ваням надолго — стыдно. Но те с удовольствием сидели с ними, когда Мирон и Слава ходили на званные ужины или на свидания. Вот на второе они старились выбираться минимум раз в месяц куда-то. И устраивать себе парочку дома, когда дети уже спят. — Пойдём, повесим гирлянду на ёлку? — спрашивает Мирон у Тёмы. — А пока мы повесим другую на окно в спальне, папа и Костя украсят ёлочку до конца. Идёт? — Да, — радостно кивает мальчик, помогая отцу с гирляндой.        Слава искренне умилялся этой картине. И ещё больше умилялся тому, как с каждым годом Тёма может сам повесить шарики всё выше и выше. И уже помогать отцу с гирляндами и раскладками на стены! Вырезать красивые снежинки и фонарики… — А потом все вместе будем вырезать новые снежинки? — напоминает Тёма отцу. — Да, — кивает Мирон, цепляя кончик гирлянды у верхушки ёлки. — Нам пора пополнить коллекцию на пять штучек, — говорит он: одну от него самого, одну от Славы, одну от Тёмы, одну от Кости (конечно, с помощью родителей) и одну на кота! — А потом вы с Костей наденете звезду на ёлку.        Квартира зашумела. Все что-то делали. Родители помогали детям украшать квартиру, а кот контролировал процесс. И вот, Костя на руках у Славы, а Тёма на шее у Мирона вместе установили большую и красивую звезду на верхушку ёлки. Они вместе сели вырезать и разукрашивать снежинки. Пока Слава развешивал их с малышом по квартире, Мирон и Костя делали большие цифры Нового Года из синей мишуры.        Позже пришёл курьер, принося им праздничный ужин. Слава раскладывал всё на кухне по тарелкам, грел необходимое, а Мирон ковырялся с детьми и котёнком, чтобы маленькие не скучали. Жизнь в квартире теперь кипела всегда. На удивление, для этого (и из-за этого) совершенно не было ругани!        Наконец уселись за стол, слушая речь мэра. Кёнинг не изменился. Только набрал в два раза больше, чем прошло лет. Мирон время от времени шутил, что Славе пора вновь применить к кому-то свои мотивационные шутки! Ланге ведь похудел. И теперь был чуть плотнее Фёдорова. Совсем немного.        Потом они собрались смотреть салют. Детей одевали вместе, хотя Тёма уже прекрасно справлялся сам: от родителей ему нужна была помощь только со шнурками и шапкой на завязках. Ему не нравились узелки, которые получались у него, да и распутать их было слишком сложно. Одна шапка так улетела в мусорку: Мирону пришлось разрезать завязку, потому что распутать их было уже невозможно.        Но вот из квартиры Слава с детишками выходил первым. Мирон прятал под ёлку подарки малышам, которые им, конечно же, оставил Дед Мороз, пока они смотрели на салют. Нельзя же детей лишать волшебства в этот день!        До места они вновь шли смеясь. Слава вёл за руку Тёму, который ручками в варежкам находу лепил маленького снеговика, чтобы оставить его у парадной. Мирон же нёс Костю, потому что тот в зимнем костюме становился крайне тяжёлым, а Славе нельзя было поднимать тяжести — никогда и ни при каких обстоятельствах. Очень уж беспокоился Мирон за своего омегу.        Салют был красивым. Небо вновь и вновь разрезали разноцветные огоньки. Тёма радостно хлопал в ладоши от новых залпов, изображающих всё новые и новые фигуры и узоры. Костя на ухо отцу озвучивал фигурки или, когда небо украшали узоры огоньков, их цвета. Мирон хвалил сына, обнимая, крепче прижимая к себе. Сам рукой указывал на всё новые и новые изображения на небе.        Слава влюблённо смотрел на эту картину. Старший сынок искренне радовался каждому залпу, младший восхищался узорами на небе и — несмотря на малый возраст — угукал и картаво, ещё совсем непонятно, пытался их описать. Но судя по тихому голосу Мирона, тот понимал всё.        И Мирон… его Мирон! Улыбался. Радовался. Счастливым был сам, как ребёнок. Слава знал, что это не только из-за салюта и ощущения праздника. Слава знал, что это из-за малыша на руках, радостно визжащего сына, льнущего ближе к отцу, хватая его за свободную руку. Фёдоров улыбался. Так ярко улыбался. Точно он был самым счастливым человеком на всей земле. — Слав, иди к нам, — зовёт Мирон.        И как его внимания хватало на всех? Нося первого малыша, Слава очень переживал, что внезапно обрушившееся на него внимание из-за беременности испарится: всё уйдёт малышу. Но у Мирона оказалось настолько большое сердце, что его любви и нежности хватало на каждого члена семьи.        Слава послушно идёт, и Мирон тут же обнимает его за талию, прижимая ближе к себе. Тёма жмётся к папе, и Слава крепче берет его за руку, всего на миг отрываясь от улыбки своего альфы. Тот снова смотрел на салют, и чуть ли не светился от переполняющего его счастья. Нет. Всё-таки светился. — Ты прекрасный, — говорит Слава. — Что? — оборачивается Мирон, не привыкший к таким внезапным порывам омеги. — Я говорю, — повторяет тот, — ты прекрасный. И я люблю тебя.        Тёма специально более увлечённо разглядывает небо, дабы не мешать родителям. Даже отпускает руку папы, позволяя ему коснуться щеки отца. Вот он. Новогодний поцелуй. До самого последнего залпа. «Ура», — взорвалась улица, смотревшая на представление из салютов, заливаясь аплодисментами. Тёма и Костя тоже хлопали. А вот Мирон и Слава не могли насмотреться в глаза друг другу.        Дома, когда все подарки были распакованы и изучены, дети наконец легли спать. А вот Слава и Мирон обнимались в гостиной на диване, одаривая друг друга бесконечными поцелуями. — А я, между прочим, так тебя и не поздравил с наступившим, — напоминает Слава, лукаво улыбаясь. — Вы и есть мой главный подарок, — напоминает Фёдоров, не ожидая от Славы никаких подарков. Тот всегда старался его чем-то удивить, но Мирон от жизни и так уже получил максимум: у него всё в порядке с заработком, любящий омега и чудесные дети. О чем ещё можно мечтать? — Мне нравится радовать тебя, — подмечает Слава, — не бурчи. Тебе понравится.        Слава выключает свет в гостиной, оставляя только сияние гирлянды на ёлке. Он возвращается в комнату с двумя коробками. Побольше и поменьше. — С Новым годом, Мирон, — ласково говорил он, протягивая сначала большую коробку.        Фёдоров с удовольствием открывает её. Внутри лежал свитер. Судя по некоторым неаккуратным петелькам, Слава старательно вязал его сам. — Твоя работа? — уточняет Мирон, с нежностью прижимая свитер шоколадного цвета к себе. — Научился за время дневного сна Кости, — кивает Слава. — Вязал потихоньку, пока ты уезжал. Шумным всё равно ничем не займёшься. А так — польза. — И кто из нас ещё пенсионер? — Я просто переживаю за твоё дедовское здоровье, — смеётся Слава. — В современных магазинах не осталось по-настоящему тёплых свитеров! А этот… будет греть ещё и любовью. — Ваша любовь меня греет всегда, — улыбается Мирон, откладывая коробку и прижимая Славу к себе, нежно целуя. — Спасибо большое, родной мой. — Это ещё не всё, — поспешно добавляет Слава. — Пусть наша любовь греет тебя ещё сильнее, — говорит он, вкладывая в руки Мирона маленькую коробочку.        Альфа осторожно развязывает нежно-розовую ленту. Открывает коробочку. А внутри тест. Тест на беременность. И две полоски! Две! Он смотрит то на него, то на Славу, часто моргая, точно вторая полоска могла ему показаться. — Это уже точно, — кивает он. — Я сходил ко врачу перед тем, как так тебя поздравить с Новым Годом. Рад? — Да просто безумно!        Мирон откладывает коробку, утягивая Славу на себя, а сам спиной падает на диван. Он часто-часто целует омегу по лицу, находит его губы, обнимая за талию. — Слава, да ты ж моя драгоценность! Третий! Боже, я так мечтал! — Ты меня сейчас съешь, — смеётся Слава. — Знай, мои мучения только во имя нашей любви! — Подари мне ещё кое-что во имя нашей любви? — Что же тебе подарить? — заигрывающе спрашивает Слава. — Один танец, мой дорогой.        И Слава соглашается. Они медленно то вальсируют, то просто качаются в такт воображаемой музыке, пока за окном крупными хлопьями сыпется первый снег в Новом году. — Я люблю тебя, Слав, — говорит Мирон, прижимая омегу поближе к себе. — И я люблю тебя, Мирон. Больше всего на свете.