Фабула Фатума;

пусть рухнет мир. останется на века простая история, где только лишь ты и я.

       Пока Слава уплетал блинчики, Мирон заказал еду к обеду — Ванечки обещались скоро быть. Конечно, после произошедшего утром хотелось ещё поваляться с Карелиным, расцеловать его, но у них будет ещё много таких моментов. Во всяком случае, Фёдоров искренне в это верил.        За прошедшие дни произошло многое — его уход, чтобы переночевать в отеле, его уход с ужина Кёнинга, блинчики… всех деталей и не упомнишь! Зато как же было радостно знать, что его омега сейчас рядом. Совсем близко, жует блинчики и тоже ждёт их друзей на обед. А на днях они вместе пойдут к Кёнингу, праздновать появление у того третьего малыша. Если, конечно, поведение Мирона на последней встрече не отбило у того желание общаться с ним.        Слава выходит из спальни уже одетый, в руках у него была пустая и вылизанная дочиста тарелка и кружка. Неужели так соскучился по варенью и сметане? Карелин кладёт всё в посудомойку, а сам со спины обнимает Мирона, укладывая голову ему на плечо.        После секса намного проще доверять. Всё-таки постель — это не только физическое удовольствие. Когда всё взаимно, когда партнёр заботится о тебе, это лишь новый способ почувствовать его любовь. Это дикие выбросы окситоцина. Это не про «слияние», это про «я люблю тебя так сильно, что тебя любит мой организм со всеми подконтрольными ему функциями». Мирон разворачивается, обнимая Славу за пояс. — У тебя снова босые ноги, — недовольно тянет Слава. — Мне к тебе тапочки привязать? — Полы тёплые, — отнекивается Мирон. — Я с детства терпеть не могу носки и тапочки. — И как часто ты в детстве болел? — Раз в год на каникулах, а то не сурьезно, — с улыбкой отвечает Мирон, коверкая слово.        Детство у них со Славой было совсем разным. Мирон был любимым наследником, который, как и все альфы, не знал и не признавал слово «нет». Он много путешествовал, много посещал разных мест. Только вот… любви отца совсем не видел. Любовь папы была у него всегда, но слёзы родителя рвали душу. И эти разрывы было не зашить поездками по свету или чем-либо ещё.        Слава же любви не знал никакой. Только приставания одноклассников. Но какая это любовь? Это зверьё не умеет любить. Даже не пыталось никогда. Поэтому любовь от Мирона была для него чем-то неизведанным, оттого пугающим, но крайне притягательным и необходимым. Правда, он не умел принимать её. И не умел показывать свою. Но Слава любил! Очень любил Мирона. То, что давал ему Фёдоров, никак не вязалось с картинками из детства. Никаких побоев, никаких наказаний. И защита от всех, кто хоть в теории мог бы причинить вред.        Их маленькую идиллию нарушил звонок в дверь. Вани пришли на обед. — Я открою, — мягко улыбается Мирон, забираясь рукой в чужие волосы. Но Слава не стремится отпускать его от себя. — Ну же, Славче, нехорошо заставлять гостей ждать на пороге и не открывать им дверь. — Они слишком рано пришли, — ворчит Карелин. — Для обеда ещё рано. — Слав, — Мирон специально растягивает гласную, выпутываясь из объятий. — Вечером ещё наобнимаемся, не переживай. Я твой на всю жизнь. — Как будто наличие у нас целой жизни возместит именно этот момент!        Мирон смеётся тепло-тепло. Нет, не над Славой. Не потому, что смешное что-то нашёл. А потому что хорошо на душе. Очень хорошо. И очень светло. Как будто после долгой-долгой зимы (длиной аж в год!) началась весна. Фёдоров открывает дверь, даже не заглядывая в глазок. Какого его удивление, что на пороге не Вани, а курьер! — Господин Фёдоров, — произносит он, чуть ли не заикаясь. И кто пустил омегу работать курьером? — Мистер Кёнинг… просил передать Вам приглашение и письмо.        И руки трясутся, когда протягивает его! Боже, это он так нервничает от их фамилий? Или его запугали? — Ты в порядке? — спрашивает Мирон, взволновано поглядывая на омегу. — Я могу чем-то помочь? — Ну что вы там так долго копаетесь? — в коридоре появляется и тут же замирает Слава: напрягся, что гости с Мироном в комнату долго не идут. Он предполагал, что пришёл кто-то другой, но совсем не ожидал увидеть на пороге трясущегося омегу! — С тобой всё хорошо? — спрашивает тут же он, подходя ближе к альфе, Мирон тут же приобнимает Карелина за талию. — Ты можешь рассказать нам и не бояться, честно, я постараюсь помочь тебе, — говорит Мирон, а Слава ой-как им гордился в эту минуту! Дожили, долбились! Мирона беспокоит не только его статус, но и люди вокруг! — Не нужно, не нужно, правда, — закивал омега. Совсем подросток. Лет шестнадцать ему максимум. У Кёнинга сын немногим младше, Мирон отказывался думать, что могло произойти что-то чересчур плохое. — Мистер Кёнинг просто был очень сердит… — На кого? И что он сделал? — спрашивает Мирон, а Слава старался молчать. На людях ему точно нельзя говорить, что он думает об этом сборище избранных, среди которых чисто случайно затесался Фёдоров. — На Вас… просто толкнул меня, ничего страшного. Я просто боялся, что Вы тоже не будете рады весточкам от него и накричите, после того, что крутили по новостям…        Омега правда очень-очень боялся. Надо же, сдержанный Кёнинг был так возмущён поведением Мирона, что накричал на постороннего человека! Мирон вообще не помнил его кричащим. — Уверен, что наш горячо любимый мэр сделал это не со зла, — не уверен он ни черта, но кивает своим словам без тени сомнения. — Слав, сделаешь чай нашему гостю? Зелёный, чтобы он успокоил свои нервы перед тем, как продолжить работу.        Карелин кивает и удаляется. Сам в разговор не лезет. Но внутренне переживает за подростка! Что же такого сделать мог этот старый хрыч? Но нельзя исключать и другое — вдруг, это агент прессы? И он сольёт, как Мирон на самом деле ведёт себя со своим омегой? Это же удар по репутации! — Я?! Ваш гость?! — Да, тебе это нужно, — кивает Мирон. — Одна чашка чая, ничего такого. Ты успокоишься. Я просто не хочу, чтобы другие столкнулись с таким нарушением субординации, — в голосе Фёдорова зазвучали холодные нотки. — Очень неприятно, когда курьер звучит так, словно разрыдается в ближайшую минуту. Я довольно лоялен к подобному от омег, но другим это вполне может испортить настроение. А ты ведь не хочешь никому его портить, верно?        Мирон знал, что он так не успокаивает подростка! Но иначе тоже нельзя. После ухода с ужина Мирон ждал любых проверок от Кёнинга. Как Фёдоров относится к омегам, как они взаимодействуют со Славой.        Пока курьер пил у них чай, Мирон со Славой потрясающе играли ту самую эталонную пару истинных в глазах Кёнинга. Слава не влезал в разговоры, не смотрел в глаза, не отпускал ревнивых фразочек и шуточек. А Мирон говорил холодно и коротко, время от времени касаясь Славы.        А потом в дверь снова позвонили. Мирон спокойно пошёл открывать, оставляя омегу и курьера наедине. «Не давай ему скучать», — в приказном тоне бросил Фёдоров, давая понять, что разговаривать с гостем можно. — И как Вы живете с кем-то из высшего света? — удивлённо спрашивает омега, поражённый холодностью Мирона. — Ну, Мирон довольно холоден и строг, — самый любящий и чувствующий альфа на свете, — но я его истинный, а он ценит это. И вечно живет по плану. — По плану? — Да, — кивает Карелин. — В этот месяц мы поедем вот туда-то, там поставим метку тогда-то, мы заведём детей в такой-то месяц, — пожимает плечами Слава. — И тебе лучше идти. К нам пришёл друг Мирона, вряд ли его обрадует кто-то лишний за столом.        В детстве он слышал, как папа обсуждает отца с друзьями. Значит, наверное, так можно. Папа Славы, рискуя получить выволочку, был прекрасным и крайне послушным омегой! — Обо мне говорите? — спрашивает Мирон. По звукам в коридоре понятно: Ванечки пришли. — Ты ведь знаешь, что я этого не люблю, — Слава ёжится от этих слов. Даже не притворяется. Фёдоров прозвучал один в один, как его отец! — Прости, — чуть ли не заикаясь выдал он.        Курьер, извиняясь, поспешно удалился. Мирон так и не открыл письма Кёнинга. Зато теперь тот, если и послал кого-то убедиться в том, какой Мирон альфа, будет в восторге! Всё в лучших традициях. Проводив курьера до двери и закрыв за ним, Мирон появился на кухне уже в компании Евстигнеева и Светло. — Ты теперь всех на чай приглашаешь? — спрашивает Ваня. — Он напуганным был пиздец, — отмахивается Мирон, а в руках сжимает конверт от Кёнинга. — Говорят, послам, принёсшим дурную весть, снимали голову с плеч, — напоминает Ваня, кивая на конверт. — Переживём, — отмахивается Слава. — Что он там такого может написать? — Кёнинг может всё.        Переглядки Мирона и Вани напрягают. Слава никогда не боялся кого-то там абстрактного из высших кругов, но вот за Мирона нервничал очень. Если быть честным, то вызвано это, конечно, не только тем, что он любил Фёдорова: за свою шкуру Слава тоже переживал. Ведь без Мирона и без, черт возьми, его статуса, он не был совершенно никому нужным. И хрен знает, где бы он оказался, не забери Мирон его от родителей под своё крыло.        Дорогой Мирон!        Уже много лет я считаю тебя своим другом, верным соратником и помощником. Я всегда восхищался твоим отношением к своему истинному, к своей семье и к ещё не рождённым детям. Но всё больше и больше ситуаций заставляют меня задуматься: а так ли ты умён, как мне казалось? Ты буквально позволяешь омеге помыкать тобой — нет метки, нет уважения, до сих пор мир не увидел твоего первенца. Возможно, я не знаю об определённых дефектах твоего омеги. Но коль оно так, намного лучше будет выбрать для себя здоровую, полноценную партию, а не отнекиваться бесконечной работой.        Я знаю тебя. И знаю, что ты можешь позволить себе не появляться в офисе. В компании работают грамотные люди, которые в состоянии обеспечить работу фирмы так, что ничего не убежит без твоего внимания словно молоко на плите. Поэтому у меня не осталось сомнений, что ты лжёшь. Мне, камерам, нашим друзьям. Возможно, оказавшись под влиянием омеги с радикальными взглядами, ты искусно лжёшь даже самому себе. Это неприемлемо.        От наших глаз не ускользнуло твоё трепетное отношение к другим омегам. И я абсолютно уверен в том, что это влияние радикала, которого ты пригрел на груди, а он оказался ядовитой змеей, распуская свои идеи, как яд. Яд, портящий не только тебя, но и способный разрушить мир, которые мы так долго строили. Прошу заметить, что строили мы его с твоим участием, поэтому обелиться в Новых Реалиях, которыми грезит твой истинный, не получится. Если ты что-то задумал, и мы начнём тонуть, то потонем мы все вместе. Мы — твоя семья, Мирон. А омега тебе нужен для удовлетворения потребностей и желаний и продолжения рода. Не более. Но ты меняешь нас на сладкие речи своего истинного. Не знаю, может, он и вытворяет что-то невероятное в постели, что и сдерживает твой холодный рассудок, погружая его в пучину чувств и привязанности, но секс с паршивым омегой — явно не то, на что стоит менять наше братство.        Уйдя с ужина, ты оскорбил меня. И всех тех, кто присутствовал там. Некоторые стали поговаривать, что ты больше не поддерживаешь режим и нас. Что ты имеешь смелость и наглость не уважать тех, кто дал тебе всё. Конечно, я уладил конфликт. Сказал, что салат был отвратительным, и тебе стало нехорошо. Ты был крайне возмущён таким обслуживанием, поэтому ушёл, дабы не портить старым друзьям вечер своим настроением. В увольнении всех причастных виноват исключительно ты. В ссылке омег, работающих там, в места по типу ненавистного тебе «Капернаума» тоже.        Надеюсь, ты понимаешь, как будет странно, если ты не придёшь на день рождения моего ребёнка после этой ситуации. Моё уважение к тебе безгранично, поэтому приглашение остаётся в силе. Надеюсь, ты и твой истинный будете вести себя так, как того требуют нормы.

Кёнинг

       Мирон смотрит на письмо ещё раз, и его тошнит. Он молча протягивает написанное Ване, давая тому пробежаться глазами по содержимому. — Теперь-то мне можно о нём выразиться? — Да, — кивает Мирон. — Полоумный мудак, — подводит итог Евстигнеев, плюхаясь на стул. — Что там? — взволнованно спрашивает Слава. — Мне кажется, сейчас самый лучший ответ — это «ничего», — заявил Ванечка, присаживаясь рядом со своим альфой. — Это их дела, нам лучше не лезть. Сделаем только хуже. — Это касается моего альфы!        Мирон на Славу смотрит удивлённо. «Мой альфа». Как хорошо и как правильно звучит это из его уст, когда адресовано Мирону. «Мой альфа». Фёдоров забирает у Вани письмо Кёнинга и протягивает Славе с виноватой улыбкой.        Слава бежит глазами по строчкам. Даже по имени его ни разу не назвал, вот мудачье! И Мирона каким-то бракованным альфой выставляет. А Фёдоров не такой! Фёдоров самый лучший. До Славы наконец это дошло. — А если я извинюсь? Перед всеми, — тихонько спрашивает Слава. — Да пошли они нахуй, извиняться перед ними, — недовольно заявил Мирон. — Ведут себя как свиньи, а возомнили о себе! — Но ты с ними до сих пор общаешься, — подмечает Светло.        После этой фразы не то, что Ваня, даже Слава закатил глаза. Но вот Мирон задумался. Статус, статус. Какой у него может быть статус, если он в обществе свиней? Если общаться с шестью успешными людьми, человек непременно станет седьмым. Если общаться с четырьмя свиньями, то он обязательно станет пятой. Самое отвратительное, что Мирон совсем недавно и поступил так, как сделал бы Кёнинг — молча ушёл, оставив Карелина одного. — Это статус, — тихонько начинает Слава, объясняя своему давнему другу. — Им мотивированны очень многие действия альф… — Имея статус, ты не можешь жить так, как нравится тебе, — тут же добавляет Евстигнеев. — Вместе с ним приходит очень много обязанностей и огромная ответственность. Это не только заголовки в газетах и приглашения на интервью. У него есть голос, а ещё он часть системы. Поэтому его голос будут использовать, как инструмент для поддержания того, что строили веками. — А если сказать хоть что-то наперекор? Если уж есть голос, — не унимается Ванечка. — Нельзя молчать в тряпочку, когда мир вокруг рушится! — Иногда молчание — лучшее, что ты можешь предложить от себя миру, — вздыхает Карелин. — Потому что твоя позиция не укладывается в воспитанные в поколениях нормы. И они сожрут живьём. Даже те, кто в глубине души, думает абсолютно также. — Но ты же сам за свободу и равенство, ты главный борец за эту самую справедливость, — не понимает Светло. — И чего я добился? Что я смог? — в голосе Славы почти истеричные нотки. Мирон пытается обнять его, но Карелин легко выпутывается из рук. — Я подвёл единственного альфу, который не хотел вытереть об меня ноги? Я добился того, что свора свиней не считает его настоящим альфой? Чего я достиг? Система не рухнула, сколько бы я не вопил о том, что она чудовищна по отношению к омегам. Я подводил отца, потом я подводил своего любимого человека. Я боролся с миром, показывал, как можно и как нужно. И я знаю, что тысячи омег на самом деле мечтают о возможности быть чем-то большим, что они тоже не согласны с системой. Но где они? Где их голоса? Они знают, что их не услышат. И в отличие от меня, у них хватило ума молчать и не подводить тех, кто им по-настоящему дорог. — Это всё — не твоя вина, — подчеркивает Мирон, наконец прижимая Славу к себе, не давая ему так активно жестикулировать. Светло смотрит ошарашено, Ваня понимающе сжимает руку своего истинного. — Они могут нести любой бред, но я всегда буду на твоей стороне. И я не позволю им вытереть об тебя ноги. Никогда. — Мне кажется, пора перестать позволять Кёнингу портить наши дни, — вздыхает Евстигнеев. — Мы хотели посидеть и выпить. Я притаранил ахуенное вино, честно спиженное со свадьбы какого-то крутого дядьки… — Фрэйс женился на истинном, всё пытается идти по стопам Кёнинга, хочет моё место занять, — посмеивается Мирон. — Этому идиоту всё равно, чьё место занять. У него лицо совершенно не обременно интеллектом, — фыркает Евстигнеев. — Сути это не меняет. Мы собрались отдыхать. Так что к чертям Вашего Кёнинга и господина Фрэйса, сударь. — Это уже звучит, как тост.        После своих слов, Мирон наконец достаёт бокалы и протягивает Ване штопор. Сегодня у них пир во время чумы. А потом… потом покажет время.

***

       Пир во время чумы. В 1830 году за огромным столом пели унылые песни, пока люди вокруг гибли от чумы. Конечно, а как иначе? Юность же любит радость. И слёзы на могиле матери не остановили Вальсингама от празднества. Как и слова священника. Отца Мирона не останавливали слёзы его папы. Этих «семейных» альф от похотливых взглядов и шлепков не останавливали блестящие глаза их омег. Как никого из сильных мира сего не остановили слова Мирона. Даже не заставили задуматься.        Он крепче стиснул руку Славы в своей, оборачиваясь на зал. Никогда ещё дом Кёнинга не видел столько гостей! Официанты ходят с шампанским и вином. Шведский стол буквально трещит от обилия еды и закусок. Только вот Мирона от всего тошнит — и от изобилия, и от рож вокруг. Их мир давно пал морально. Только теперь он в полной мере ощущает, насколько противно видеть полуголых омег, готовых прильнуть к любой ласковой руке ради места под солнцем.        Он тянется, чтобы осторожно поцеловать Славу в щеку. Мир, в котором они оказались заложниками, корчился в агонии, умирая. Система, которая якобы позволяла поддерживать стабильность, оказалась ядом, разъедающим уездный город Н. изнутри. Настоящая эпидемия чумы. И болен каждый, кто поддерживает этот цирк абсурда. И только Мирон, среди всей этой нечисти, хранил в сердце что-то более важное, что-то более тёплое. У него со Славой была самая настоящая любовь во время холеры.        Мирон подхватывает у проходящего мимо официанта бокал с золотистым шампанским, пригубив немного. На трезвую голову он не выдержит этого ужаса! — Может, хочешь поесть? Там, вроде, было что-то человеческое, — спрашивает Фёдоров. — Поесть? — переспрашивает Слава, точно это было совсем неуместно. — Да… поесть не помешает. Так ядом тяжелее прыскать.        Мирон осторожно ведёт его к столу, обходя бесконечных гостей и игнорируя оклики вроде: «Мирон Янович!». — Вот, это вкусно, — кивает Мирон на закуску. — Куриная грудка, паприка, болгарский перец. Если не пересушили, то тебе понравится.        Слава кивает. Он берет шпажку, осторожно откусывая часть рулетика на ней. Вполне сносно. Сразу видно, Кёнинг хорошо потратился на это всё. — Есть можно, — кивает Карелин, зная, что Мирону интересно его мнение. — Но блинчики у тебя вкуснее. Серьезно. — Кёнинг заказывал это из ресторана со звездой Мишлен, — посмеивается Мирон. — Сомневаюсь, что я переплюнул их. — Присуждают звезды кому ни попадя, — не унимается Слава. — Твоя стрепня намного лучше. Приготовим что-нибудь вместе на выходных? — Замётано, — кивает Мирон, по-собственнически обнимая Славу за талию и прижимая к себе. — Надо только найти классный и не особо сложный рецепт. — Позвоню папе и спрошу у него что-нибудь из детства, — кивает Слава. — Ты, наверное, блюда поизысканнее в детстве кушал, но папа делал крутую форель под морковкой и чем-то ещё. — Форель, — задумчиво тянет Мирон, показывая своё восхищение. — Я в детстве любил вареную картошку с селёдкой, но это огромная тайна. А то не престижно. О! Ещё любил жареную с сосисками. Мне нужно было всё, что обеспечит мне проблемы с холестерином в старости. — А родителю проблемы с сердцем!        Мирону в миг стало не хорошо от услышанного голоса. Одной встречи в месяц с этим ему было достаточно. Что его отец забыл на вечеринке Кёнинга? — Главные проблемы моему настоящему родителю, а не просто написанному в свидетельстве о рождении, доставил ты, — напоминает Фёдоров, поворачивая голову к отцу. — Что ты здесь забыл? — Хотел познакомиться с твоим истинным, — невозмутимо отвечает альфа. — Это Слава, — кивает Мирон на своего омегу. — Этого человека, Слава, — он кивает на отца, — запоминать не надо. — А как же то, о чем мы говорили с тобой, Мирон? — спрашивает тот удивлённо. — То, за что ты оплатил мои долги. — Это было на случай форс-мажора. Но это не значит, что сейчас вам надо о чем-то говорить и знакомиться. — Слава… — Слава, с ним говорить — нельзя.        Ой, как же Карелин сейчас благодарен был Мирону за это «нельзя»! Слава бы не смог вести себя в нормах приличия с этим человеком, поэтому сейчас, как прилежный омега, он послушно опускает глаза в пол, получая за это поглаживания по голове. — Если хочешь, продолжай кушать, только не уходи от меня далеко, — говорит Мирон, выпуская Славу из объятий. Тот быстро пользуется возможностью отойти от этой неприятной личности.        Так вот почему Мирон погасил его долги! Слава догадывается очень быстро: его альфа боялся, что если с ним что-то случится, то Карелин останется без защиты от альфы с хорошим положением, и пытался со всеми наладить контакты, чтобы для Славы урон был минимальным. Глупый, какой глупый, но какой заботливый! — Мне кажется, нам стоит отойти, обсудить кое-какие детали в данном вопросе, — говорит альфа, окидывая Мирона изучающим взглядом. — Хочешь ещё денег? — Не только.        Фёдоров вздыхает. Он жестами объясняет Славе, что сейчас вернётся и просит того не уходить никуда. Карелин, конечно же, послушно кивает.        Отец же уводит Мирона на балкон дома, наверное, с видом на богатый задний двор тому проще не прогадать в цене. — Мало того, что ты крайне ненадежная фигура, так ещё и наглая, — вздыхает Фёдоров. — Снова по горло в долгах? — Нет, — отнекивается альфа. — Я просто хотел поговорить с тобой о Славе и о твоей чрезмерной заботе о нем. — Не тебе об этом со мной говорить, — отрицательно качает головой Мирон. — Я помню каждую слезинку на щеках папы. Я помню, как узнал, что ты запихнул его в «Капернаум». И я в жизни не позволю, чтобы мой наследник ненавидел меня также, как я ненавижу тебя. — Я дал тебе всё, — спорит альфа. — Образование, мотивация, силы! — Ты не бывал дома, только откупался от меня чеками на то, на сё. Моё воспитание — не твоя заслуга. — Где был бы ты и твой папаша без моих денег? — Мне кажется, перекрыв твои долги, я возместил все растраты на свою никчемную жизнь, — вздыхает Мирон. А в голове всплывает собственное: «Где были бы мы, если бы не мой статус?». Приехали. Он похож на своего отца. — А за жизнь твоего папаши? — Все свои достижения в этой области ты перечеркнул, засунув его в «Капернаум». — Я сделал себя и тебя свободнее! Никакой лишней отвественности за никчемного омегу! Я смог вновь двигаться, — рассказывает альфа. — Пока твоя любовь к Славе тормозит тебя.        Мирона как током прошибло. Точь в точь как Кёнинг! Это его тезис. И в голову его отца это вложил именно почтенный мэр. Тот был игроком со страстью выпить. О развитии речи не шло совершенно. Зато за нужную сумму денег скажет всё, что угодно. — Знаешь, что? — уверенно спрашивает Мирон, сияя самой добродушной улыбкой. — Твои слова натолкнули меня на очень важную мысль. Спасибо.        Альфа засиял, думая, что идеально выполнил просьбу Кёнинга, и тот выпишет чек. Но Мирон продолжил. — Продажные шлюхи — это совсем не про камелий в «Капернауме». Это про альф вроде тебя.        Мирон разворачивается со всей присущей ему гордостью, уходя прочь с балкона. Ему надо забрать Славу, сесть в такси и уехать. Даже до второй части ужина, когда за столом соберутся только избранные. К чертям этот ужин! И все последующие. Плевать, что будет со статусом. Он все ещё Мирон Фёдоров. А они всё ещё жалкие свиньи. Только вот Славы нет у шведского стола. Славы нет в главном зале. Славы нет.