Фабула Фатума;

перед рассветом всегда будут самые тёмные времена.

       Слава просочился словно песок сквозь пальцы. Раз. И нет. Мирон несколько раз оббежал вокруг шведского стола, молясь, чтобы дело было исключительно в его невнимательности, но Карелина не было. К нему липли журналисты с просьбой прокомментировать ужин, с которого он удалился. Липли с вопросами о его мнении касательно режима, альф, омег. Но сейчас у него буквально не было никакого мнения. У него был только пропавший Слава, Слава, которого он не мог потерять.        Мирон останавливал официантов, пытаясь выяснить, не видели ли они, куда делся его истинный. Но они только отнекивались и убегали с бокалами на подносах, предлагая его гостям. Гости, кажется, тоже ничего не видели. Как будто в одно мгновение все закрыли глаза. И именно за это мгновение Слава умудрился куда-то подеваться!        Вот бы сам просто свалил домой от всей этой шушеры! Но Карелин даже трубку не брал. И сам не написал сообщения, что просто устал от общества подобных или «от скопления идиотов на один квадратный метр». Фёдоров нервничал. Вот найдёт, обязательно найдёт, и никуда от себя не отпустит. Первым делом он ринулся в туалет. Первый, как и второй, был свободен. Слава богу, что они собирались в апартаментах Кёнинга, и ему не надо было исследовать кабинки ресторанных туалетов.        Мирону даже казалось, что пока он бегает в поисках Славы, за ним носится фраза Кёнинга голосом его недалекого родственника: «Любовь к Славе тормозит тебя». Что, если это часть плана их горячо любимого мэра? Что он мог сделать со Славой? Куда забрать его? Боже, найдёт Карелина и никуда его от себя не отпустит. Больше никаких ужинов. Гори всё синим пламенем!        Мирон дёргает ручки комнат, благо, их не так много. Стучит. Но в одну даже стучать не стал. Благо, шумоизоляции в доме не было. «Да брось ты, мы просто хотим немного поразвлечься». Глухой звук удара. «Какой строптивый».        Конечно, он вроде бы и нашёл Славу, об этом твердила каждая клеточка. Но как же сейчас хотелось, чтобы там оказался не он. Чтобы Слава был дома, просто забыл сказать, а спасёт он сейчас совсем другого строптивого омегу. Мирон дёргает ручку двери: наверное, заперто, и у него будут секунды на попытки снести её с петель. Но эти идиоты даже не закрыли за собой дверь! Видно, ключи Кёнинг им не доверил. Так ведь будет проще доказать, что он не причастен.        Мирон думал, что он влетит с чем-то грозным в эту комнату. Но с губ не срывается ничего: не получается, как в кино. Жизнь, блять, вообще никак кино. Совсем не сказка. А хотелось бы хоть на пару лет оказаться в мире, где всё, абсолютно всё, априори в порядке. Только взгляд на испуганного Славу с оторванными пуговицами на рубашке, взъерошенными волосами, побитым лицом, ремнём, который явно пытались расстегнуть. И расстегнули бы, если бы Карелин не брыкался. А раз его держат двое — брыкался он сильно.        Как же хочется пожалеть его и прижать к груди. Но это потом. Сейчас… сейчас надо как-то это всё исправить и решить. Не диалогом. Хуй им, а не диалог! Мирон слишком долго в плену статуса отказывал себе в возможности защитить своего омегу как-то иначе. Да, в драках он не хорош. Но Слава учил импровизировать! Фёдоров сам не понимает, как хватает первое, что попалось под руку — антикварный тяжёлый стул — и с размаху ударил по спине альфу, стоящему к нему в пол-оборота. Наверное, ему принадлежало это мерзкое «строптивый».        Мирон слышал треск. Наверное, это не выдержал стул. Но, на деле, треснуло нечто другое. Та прочная стенка из дамасской стали между ним и Славой — оказывается, не у Карелина всё это время был защитный купол. Это Мирон, как улитка, прятался в защитные стенки раковины своего статуса, надеясь, что они спасут от всех бед. Потому что, когда он Мирон Янович, никто не скажет ничего против. На самом деле, быть Мироном Яновичем — отвратительно. Намного лучше быть Мироном. Просто Мироном, который может уебать стулом или тем, что подвернётся под руку, защищая своего омегу, а не давить всех деньгами, статусом и связью с Кёнингом. Конечно, второе безопаснее. Но первое намного приятнее. Мирон впервые почувствовал себя собой. Без рамок. Без цепей и намордника.        Статус был просто коротким поводком, на который Кёнинг посадил всех своих окружённых. Богатых, влиятельных, но дрожащих перед Свящённым Статусом. Мирон ведь даже не помнил их имён, как никто не знал в городе Н. Ни разу не упоминались их имена. Только величественные фамилии в газетных сводках, в табличках за столом и противные рожи, менее примечательные, чем занавески. И Мирон впервые ощутил себя чем-то большим, чем просто фамилия в этом списке. До него наконец дошло, что он человек. И никакой статус не может диктовать ему условия.        Перед глазами пронеслась целая жизнь. Дрожащие перед ним люди. И ведь он сам дрожал — только не перед ними. Он точно послушная псина ложился и скулил перед своим эго и статусом. И чтобы никто не понял, как сильно он боится того, что внутри живет, рычал на всех, кто смел коснуться его статуса. Даже на Славу. На самого родного ему человека.        То, что он сделал сейчас, было непростительно по мнению Кёнинга и статуса. Такой почтенный человек и хреначит стулом того, кто просто хотел повеселиться с омегой! На нем ведь даже метки нет. В их мире это недоразумение, которое можно замять. Даже Кёнинг с его огромным словарным запасом сказал бы лишь: «Ты обосрался, Фёдоров». Это даже не облажаться. Это буквально поставить крест на всём. Но до Мирона только сейчас дошло — чтобы стать свободнее, нужно не бояться обосраться. И это даже приятно. Победы над собой — самые, что ни на есть, дорогие. — Руки прочь от моего истинного, — холодно проговорил он. Но это не было привычным для всех тоном: выдержанным, равнодушным. Это был тон железный, разъяренный, буквально бешеный. В каждой нотке читалось: «если вы сейчас же не уберетесь, я соберу вам гробы из этого стула».        Альфы не рисковали. Если начнётся драка — шума будет не мало, а на первом этаже всё в журналистах. Что случится с общественностью, если это всплывет? Режим пошатнётся. Кёнинг этого не простит. И они уходят. Слава буквально падает на колени, стоит рукам альф перестать держать его и заламывать. Те, слава богу, додумались закрыть за собой дверь, чтобы эту картину не увидел никто из зевак.        А Мирон падает на колени к Славе, обнимает его крепко-крепко, прижимая его к себе. — Я… я не такой тупой, правда, они просто сказали, что ты меня звал и просил проводить их, чтобы ко мне не лезли, — всхлипывает Слава, лицом падая в чужое плечо. — Тшшш, — успокаивающе тянет Мирон, обрывая оправдания. — Виноваты только они. Здесь нет твоей вины, Слава, даже не смей себя винить. Они ублюдки. Если хочешь, я их засужу. Всех, до единого. У меня прекрасные юристы и адвокаты… — Дело громкое выйдет, — Слава отрицательно покачивает головой. Ему совсем не хочется, чтобы события в этой комнате стали достоянием общественности. — Хочешь, по-другому решим? — по ноткам в голосе Мирона сразу понятно, как именно он хочет всё решить. Но в Карелина такая решительность вызывает только панику. — Дурак совсем, — почти вскрикивает Слава, ударяя Мирона по плечу ладонью: не больно, отрезвляюще. — Какие по-другому? Больной? Я не хочу тебя потерять. Забудь, живо забудь! Мне надо просто немного отойти, и мы вернёмся на ужин. Недолго осталось просидеть. Ещё продолжение ужина для избранных с Кёнингом… — Нет, — отрицательно покачивает головой Мирон. — После этого точно нет. Я после разговора с отцом хотел забрать тебя и увезти домой. Больше никаких ужинов. К чертям их всех!        Мирон очень этого боялся. Сейчас его уход будет окончательной точкой в общении с Кёнингом. Столько лет стараний! И всё зря. Нужно, нужно иметь подушку безопасности! А план Б сдал ещё до того, как он понадобился. Но раз Кёнинг боялся прилюдно конфликтовать с ним, то и у него было определенное влияние в обществе — даже больше, чем Фёдоров мог себе представить. — Сейчас отдышишься, немного придёшь в себя, и я вызову такси, — успокаивающе предлагает Мирон. — Давай помогу тебе поправить вещи?        Слава согласно кивает. Мелко дрожит до сих пор, сам явно с пуговичками мелкими не справится. Фёдоров поправляет рубашку, пусть и не все застежки были на месте. Поправляет ремень. Разглаживает растрепанные и спутанные волосы, гладит, целует в переносицу, задерживая руку на затылке. — Я люблю тебя, — тихо-тихо напоминает Мирон, не зная, насколько это сейчас уместно. — Больше всего на свете люблю тебя. Вернёмся домой, закажем всяких вкусностей. Будем фильмы смотреть, да? — И сейчас любишь? — уточняет Слава, прижимаясь сильнее к Мирону. — После этого всё равно любишь? Я ведь… — Больше всего на свете люблю тебя, — ещё раз повторяет Мирон, обрывая Славины мысли и оправдания. — Так что думаешь по поводу фильмов вечером? — Может, лучше, почитаешь мне вслух? — тихонько спрашивает Слава, пряча лицо в чужой рубашке. — Хотя бы чуть-чуть. — Обязательно, — соглашается Мирон. — Выберем вместе книжку, будем читать и обсуждать персонажей. — Обсуждать не надо, — отрицательно покачивает головой Слава. — Мы поругаемся. — А ругаться не надо. Предлагаю, каждый раз, когда захочется ругаться, целовать друг друга за ушком. Как тебе?        Слава от рубашки чужой лица не отрывает. Только кивает часто в знак согласия. Он сильнее прижимается — яблочный запах успокаивает. Истинный рядом. С ним ничего не сделали, только испугали. Значит, наверное, уже можно успокоиться? Только всё равно не выходит. Хочется домой телепортироваться прямо из этой комнаты. Без выхода в зал, без журналистов, которые полезут к Мирону, без Кёнинга, который точно заметит их поспешный уход. — Как объяснишь, что мы сваливаем? — тихо спрашивает Слава, боясь перестать слышать сильно и часто бьющееся сердце Фёдорова. — Кёнинг не спросит. Сам всё поймёт. Или ему его птички уже донесли, что здесь происходит, — произносит Мирон, а сам думает: «Ну точно ведь уже рассказали, что я от злости его посыльного стулом пизданул, забыв про статус». — А журналисты? — А с журналистами, Славушка, молчать надо, — уверенно произносит альфа. — Они сами всё придумают. А мы с тобой над вариантами посмеёмся, да?        Слава кивает. Он наконец отрывается от чужой рубашки, разглядывая резкие черты лица своего истинного. Улыбается. Всё-таки Карелину удалось найти того, кого совсем не страшно любить. — Пошли тогда? Чем быстрее уйдём, тем быстрее будем отдыхать, — тихо-тихо произносит он, поднимаясь с пола. Вроде бы даже ноги начали слушаться.        Мирон поднимается, к двери ползёт, пока Слава замер, проверяя, нормально ли он выглядит — насколько заметно, что здесь происходило ранее? — Мирон, — окликивает Карелин, когда тот уже держался за ручку двери. — Я люблю тебя. — И я тебя, Слав, — отзывается Фёдоров, открывая дверь. — Иди ко мне. Больше не отпущу.        Мирон не приобнимает Славу, а за руку держит, переплетая пальцы. Так удобнее. И так мило выглядит, совсем не вульгарно. Карелин руку чужую сильно сжимает, особенно, когда на них падает вал вопросов от журналистов: «Куда?», «Зачем?», «Почему?». Но Мирон не тормозит, только Славу за собой на улицу тянет и садится с ним в первое попавшееся такси на задние сидения. Во время таких ужинов всегда таксисты дежурят у входа — богачи навеселе часто отваливают намного больше положенного за поездку, так они ещё и специально ценник выкручивают.        Мирон называет адрес, приобнимая своего омегу в машине. Журналисты только и фотографировали уезжающее авто. Что ж, второй уход, замеченный камерами, Кёнинг ему совершенно точно не простит. — Что-то Вы часто конца встреч не дожидаетесь, — начинает таксист. — Снова было отвратительное обслуживание? Хотя, знаете, я когда прочитал, не поверил. Я Ваши интервью смотрел, вроде, думающий, справедливый. Ну не свалит из-за салата, подводя весь персонал. Их ж сразу в бордели, это само собой, а Вы, помнится, сами кого-то навещали в «Капернауме». Не подвели бы на такое омег. Мы с супругом, признаться, думали, что дома у Вас разлад какой, вот и поспешили. А тут во второй раз уноситесь. — Знаете, мне нравится оставлять подобные догадки на фантазию прессы, — спокойно отзывается Мирон. — Сразу видно, какое издание поддерживает, а какое только и ждёт момента облить помоями. — У Вас интерес, а люди боятся, — признаётся таксист. Слава по запаху понимает — альфа. Не тушуется совсем, но с уважением говорит. Карелин разговор слушает, сам не лезет, только Мирона за руку обнимает, укладывая голову на плечо. А тот улыбается, в макушку целует, шепчет: «поспи», но водителя слушает. — Вы ж сами понимаете, если в высших кругах разлад, то и нас всех заденет. — Раз пока тишина, то и бояться нечего, — уклончиво говорит Мирон. — А на долго ли? Ну, тишина эта. — Не знаю, — пожимает плечами Фёдоров. — Мой омега однажды сказал мне, что никто не может быть уверенным в завтрашнем дне. Тогда я не особо был с ним согласен. Сейчас я понимаю, что он прав, — «Я всегда прав», — недовольно шепчет Слава, не размыкая век. Таксист улыбнулся: услышал. А Мирон продолжает, поцеловав истинного в макушку ещё раз. — Только вот бояться этого незнания не надо. Оно нам тоже даёт определённую силу. — Какую? — Быть счастливыми сегодня.

***

       Дома Слава почти сразу убегает в ванную. Смыть с себя этот день хотелось безумно. Пусть в сток вместе с водой чужие слова и касания несутся. Под струями душа становится как-то легче — и дышать, и думать, и чувствовать.        Мирон же, ожидая своего истинного, на диване в своём кабинете сидит. По новостям пробежался: от журналистов не ускользнула разбитая губа Славы и помятый вид омеги. И обсуждения: Фёдоров лицо ему за что-то подправил, кто-то осмелился руку поднять на него или тот в ногах запутался и свалился? По прошлым их появлениям в свет последнее было вероятнее всего — много писали о неуклюжести Карелина и ранее. И об остром языке его писали, мол, мог и спровоцировать. Но Мирону это сразу бредом кажется. Как можно спровоцировать кого-то на насилие? Они же не животные! Каждый человек сам в состоянии решить, каким образом решать конфликт — и разумные, адекватные люди, само собой, выбирают диалог со своими любимыми, а не кулаки. Один комментарий порадовал: «Вёз их сегодня до дома, он так нежничал с омегой, не верю, что Фёдоров мог его незадолго до этого ударить, враки». Вот почему не стоит откровенничать с таксистами.        А потом Мирон читает, как помочь омеге справиться с эмоциями после попытки изнасилования. Как помочь любимому? Нельзя же это в свет выносить, Слава не хочет. Там про терпение, про поддержку, про любовь… и засыпает Фёдоров. День тяжёлым выдался. А Карелина нет и нет.        Слава улыбается, когда находит Мирона, спящим на диване. Он осторожно укладывается к нему на грудь, поглаживая пальцами по ключицам. Будить не хотелось, Мирон тоже устал. Могут вдвоём и на диване поспать. Ничего страшного. — У меня есть Слава, — с закрытыми глазами выдаёт Мирон, выползая из-под чужой руки, прижимаясь к спинке дивана всем телом.        Ему снился ужин с приглашёнными (заказанными) омегами, с противными рожами Ланге и Кёнинга, которые всё подбивали и подбивали и его, и омег к плохому поступку, шепча: «Любовь к Славе тормозит тебя». — Я и есть Слава, идиот, — недовольно отзывается Карелин, хватая альфу за плечо и снова притягивая к себе. Мирон наконец открывает глаз. — Верный идиот, — оспаривает он, уже с готовностью обнимая Славу и самостоятельно утягивая его на себя, сонно разглядывая родное лицо. — Мой верный идиот, — уперто поправляет Карелин, целуя Мирона в нос. Даже сквозь сон о Славе думает! И как Карелин мог умирать от ревности? Мирон ж всегда говорил, что ему только он и нужен? — Раз уж ты проснулся, может, пойдём в спальню? И, Мирон… — Что такое? — в голове сразу вспыхнули все советы из интернета. Надо ведь помочь, поддержать… а он тут разлёгся! Спит! Мирон сразу Славу как-то крепче обнимает, пытаясь от мира вокруг спасти. — Я… я тут подумал. Может, пора уже метку мне поставить? Я… я готов к ней, — выдаёт Слава, разглядывая лицо напротив. Мирон в миг как-то перестал быть сонным, даже как-то напрягся. — Нет.        У Славы сердце в пятки ушло, он мгновенно побледнел. Неужели Мирону всё-таки противно присвоить себе того, на кого посягнул кто-то ещё? Неужели Мирону противно, что Славу касались? Но он ведь сопротивлялся! Он отбивался! Это было не по его воле! Мирон же не мог… — Послушай, — мягко продолжает Фёдоров. — Я не хочу, чтобы ты о ней жалел. Ты всю жизнь бегал от неё, а теперь так резко хочешь. Я боюсь, что это просто на эмоциях. Если это не твоё искреннее желания, и ты потом передумаешь, она никуда не денется. Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня за неё. Тебе же было важно ходить без метки, и… — И я был идиотом, — заканчивает Слава. Правда, Мирон совсем не это хотел сказать, но Карелин продолжить на даёт. — Я думал, что метка — это типа клейма. Мол, смотрите, я принадлежу Фёдорову, это мой опознавательный знак. Но это же типа… как брак. Только крепче и точно навсегда. Ты мой альфа. И это не значит, что я твоя собственность. Это значит, что мы вместе. И что это навсегда. — И ты совсем точно не пожалеешь о ней? — ещё раз спрашивает Мирон.        Слава тепло улыбается. Омега отстраняется, присаживаясь на диван, и Мирон повторяет за ним. Карелин берет истинного за руку, лаского поглаживая пальцами тыльную сторону ладони. — Помнишь, ты говорил мне, что был моим ещё до своего рождения? — говорит Карелин, крепче сжимая чужую ладонь в своей, глаза то прячет, опуская, то уверенно заглядывает в чужие. — А я был твоим ведь с первого своего вздоха. Так судьба решила. А она ошибок не делает. Я твой. Всегда им был. Пора бы это уже закрепить. Я никогда не пожалею об этом, ведь мне в истинные достался самый потрясающий альфа.        Мирон улыбается. Он пододвигается ближе, поглаживая нежную кожу у шеи носом. Слава немного голову наклоняет, чтобы тому удобнее было. Дышит медленно, глубоко. Волнительно жуть! А Мирон пока только расцеловывает местечко, избранное под метку. Там виднелся небольшой шрамик от прошлой попытки. Надо его перекрыть.        Боль была секундной. Слава и пикнуть не успел. Мирон ласково поглаживал по спине, отвлекая, но это было не нужно. Омежья натура взяла все на себя: такой странной внутренней радости Карелин ещё не испытывал. Оказывается, это очень и очень приятно! А на деле ведь — просто кусает, оставляя на Славе свой запах раз и навсегда. Теперь яблочный запах с горчинкой всегда будет рядом. — Тебе идёт, — улыбается Мирон, отрываясь от нежной кожи, целуя её напоследок. — Укус? — Быть моим, — уверенно поправляет Фёдоров, обнимая омегу.