Повседневность чудесам не помеха

«Ворон – птица скорби, что поёт о завтрашнем дне». Именно так говорилось в книжках, которых с избытком хватало в библиотеке Корбана. К несчастью, полному иронии и скрытого смысла, он был вороном, но вот с пением отродясь не ладил. Обычно его песни о завтрашнем дне сводились к чему-то вроде: «О нет, опять это завтра! Сколько же можно! Уже больше двухсот лет одно и то же!» Небо смеялось над Корбаном, листва шептала ему «ты одинок, все годы ты был одинок», птицы говорили, каждая на своём языке, о его неудачах и глупости, и он не всегда успевал переводить. - Врёте, вы все врёте! – кричал ворон в равнодушное небо, а люди слышали лишь отголосок песни предвестника смерти.

***

- Слушай, Корбан, люди давно уже перестали быть столь суеверными. А вообще ты бы и сам мог уже сменить свой вечный чёрный плащ на что-то более… радужное, - сказала ему как-то Брунгильда, заметив на лице друга признаки надвигающейся затяжной депрессии. – Ты мрачный тип, но в целом, неплохой. Так чего ради создаёшь этот старомодный образ отшельника? - Мне было комфортнее в прошлом веке, Хильда, - признался темноглазый. - Ничего, и к этому привыкнешь. К тому же, тебе растить двух мальчишек. Кстати, когда ты им расскажешь об их связи друг с другом? Корбан отвёл взгляд: он сам не знал. Брунгильда так и не поняла, отчего собеседник ещё больше помрачнел, но отнесла это к первым своим фразам и решила приободрить старого друга: - Хэй, не вешай нос, я тебе помогу. Мы же договорились. За слона… - Не знаю, Хильда… - Чего не знаешь? – частенько они не понимали друг друга, упуская подтекст и смысл в словах другого. - Не знаю, когда расскажу. Я бы сказал, что «скоро», но иногда мне кажется, что лучше им вообще не знать об этом. Это моя оплошность. Я поспешил. И создал слишком крепкую связь, которая, возможно, не так уж необходима. Мне бы хотелось, чтобы у них была хорошая жизнь. В то же время, я всё равно вынужден буду обучить их, как того требуют традиции. Не хочу от них ничего скрывать. И всё же… до совершеннолетия… пусть они поживут жизнью обычных людей хотя бы частично. Я считаю, что базовое образование они могут получить и в школе для обычных людей. К тому же, мне нужно время, чтобы найти достойных наставников для их взрослой жизни. А пока дополнительное образование ляжет на наши плечи, Хильда. Ты же ещё не всё позабыла? - Что позабыла, то восполню книгами. Так что ты лучше сам смотри не оплошай. И давай всё-таки подберём тебе одежду посветлее! Право, Корбан! Кроме оттенков чёрного есть множество других цветов. Хотя бы когда пойдёшь записывать мальчиков в школу, надень что-то другое. Я одолжу тебе одежду. В моём гардеробе найдётся несколько мужских вещиц. Но не вздумай идти в этой старомодной одежде! Иначе твой дом станут считать домом с привидениями, а мальчишек будут обходить стороной. - Как думаешь, не опасно отправлять их в обычную школу? – Корбан сжал подлокотник кресла так сильно, что побелели костяшки. Явно большую часть гневной тирады Брунгильды он пропустил мимо ушей. - О, поверь, не более опасно, чем если бы ты ежедневно закидывал их в чащу леса, напоминая об их животном происхождении. - А это хорошая идея… - Корбан! Ты неисправим! Ворон – это птица, несущая дурные вести. Птица скорби, что поёт о завтрашнем дне. Но Корбан смеётся, отвергая все суеверия, встречая грядущий день с распростёртыми объятиями безумца. Он вкладывает все свои умения в создание внешности мальчишек, а потом смотрит на результаты своих трудов. Оба выходят симпатичными малыми, и он уже знает, как они будут выглядеть, когда подрастут. Он искренне радуется их первым шагам. Он счастлив, когда счастливы они. Он уже позабыл (а может, никогда и не знал), что значит быть отцом, он позабыл, что значит беспокоиться. Кто-то говорит, что те, кто живут долго, не ведут счёт дням, и им всё кажется одним мгновением, но Корбан чувствует давление прожитых лет, всегда чувствовал. А эти дети за несколько дней, проведённых вместе, лишают его неприятной тяжести, привнося в жизнь что-то новое и давно позабытое. Конечно, без Брунгильды он бы не справился с навалившимися на него дополнительными обязанностями. Не такой уж он опытный в этих делах. Рахиль и Шона растут, взрослеют. Сначала их детские мысли не обременены такими мелочами, как внешность, женское имя, данное мальчику. Но с годами их начинают беспокоить не только вопросы о том, откуда берутся облака или почему солнце не такое яркое ночью, но и вопросы их внешности и внутренних ощущений. И сколь бы умел ни был их отец, их создатель, они находят минусы и недочёты в себе самих. Они находят, за что себя можно не любить. Корбан очередной раз поражается людскому умению перевернуть всё с ног на голову вместо того, чтобы просто принять себя такими, какие они есть, и заняться чем-то более полезным, чем ежедневное выискивание тысячи и одного недочёта вроде «почему у меня такие тонкие губы?», «почему у меня глаза отливают красным?» и так далее, и так далее. Корбан старался объяснить мальчикам, что некоторые элементы внешности он изменить не в силах, но они только обиженно дули губы и хмурились. - А ты думал, что будет просто? – смеялась Брунгильда, когда названый отец очередной раз делился с ней проблемами воспитания. - Нет, никогда не думал, что будет просто, - вздыхал в ответ Корбан. – Но я надеялся, что они выйдут более… возвышенными, не подверженными человеческим самоуничижительным мыслям. - Дай им время, Корбан. Они ещё толком не освоились в этом теле, а ты уже хочешь от них чего-то возвышенного. К тому же, ты так долго никого не превращал в человека, не передавал свои силы. Конечно, ты не мог сразу создать идеал. Будь терпимее и к ним, и к себе. Ворон – птица, которую кто-то считает вестником смерти, а кто-то – одной из умнейших птиц. Корбану теперь всё равно, что думают про него. Главным для него стали два волчонка, которые по его замыслу однажды будут поддерживать в мире баланс, станут посредниками между миром природы и миром людей. Идёт век технологий. Создаются роботы, возводятся высотные здания, рискующие однажды проткнуть луну, становится всё меньше естественного и настоящего. Корбан не лишает мальчиков возможности знакомиться с этим миром, с миром искусственно созданных вещей, но он взращивает в них и любовь к природе, к воздуху, напоенному дикостью. Он позволяет им узнавать мир людей, мир жестокости и обмана, мир любви, печали, радости, и мир животных и растений. Будучи маленькими, мальчики охотно поглощают основы. Но, становясь старше, всё чаще отдают предпочтение миру людей и искусственно созданных вещей, погружаются в затягивающий водоворот собственных мыслей и ощущений, словно бы стараются наполниться до краёв этими человеческими чувствами, словно бы чувствуют своё грядущее преждевременное расставание с этими мирами. - Не волнуйся, всё ещё поменяется, - успокаивает ворона Брунгильда. – Вспомни Рахиля в восемь лет. Он носился наперегонки с дикими волками. И потом весь вечер говорил, что однажды сможет стать их вожаком. А Шона развёл у тебя в саду целую плантацию… Даже садовника не надо. К тому же, он неплохо разбирается в диких животных. Не волнуйся, когда придёт время, они вспомнят всё нужное. Только не дави на них. В конце концов, ты сделал их людьми. А у людей есть свободная воля. Поэтому, для какой бы цели они ни создавались изначально, в конце концов, только они сами смогут определить свой путь. Если будешь давить, они попросту сбегут. Лучше заинтересуй их. И Корбан старался, как мог. Порой он ощущал себя эдаким директором огромного цирка, возведённого ради двух упрямых мальчишек. Или режиссёром спектакля, фильма… Да кем угодно, но только не тем, кем всегда себя считал, – вороном-отшельником, учёным-экспериментатором. Но это его ничуть не огорчало, а наоборот – радовало. Приятно хоть изредка в этой долгой жизни менять направления деятельности. Какой бы птицей ни был ворон по словам людей, Корбан стал неплохим отцом для двух мальчишек. Он даже по-своему их любил, хотя сам себе признавался в том крайне редко, а окружающим – и вовсе никогда бы не признался.