Имя твое запретное

А её кожа совсем с другим запахом — много разного, громкого, слишком яркого. я люблю сейчас приглушённое. Затушить любую любовь, как сгоревшую до ногтя моего спичку, положить на ладонь яблоко, свежим ветром у моря вздохнуть, в одиночку уйти в новый день. Андрей Ядвинский

      Душная выдалась осень. Середина сентября, а тепло было совсем как летом, и только начавшие менять свой цвет листья выдавали смену сезона. Лёгкий ветерок трепал брезентовый козырёк газетной лавки на улице с большим сквером. Продавец киоска раскладывал утренние номера всевозможных изданий.

«Освобожден сын одного из ближнего круга Волдеморта» «В Малфой-мэноре снова есть лорд» «Помолвка Героя Британии наконец состоялась!» «Скандал в зале суда! Заступничество Героя!» «Влюблённые всегда вместе — и на войне, и в миру! Джинни и Гарри — история любви!» «Скандал в Малфой-мэноре! Юный лорд замаливает грехи благотворительностью» «Я буду в бледно-розовом! Откровения невесты Героя о предстоящей свадьбе»

      — Пф-ф... Какой бред... — закатил глаза Гарри Поттер, разглядывая пестрящие заголовки и стараясь выбрать хоть одно издание без своего лица на первой полосе. Выудив в итоге какой-то светский журнал, он пошёл в ближайший скверик насладиться утренними звуками города, тем особым едва нарастающим шумом просыпающегося человеческого муравейника: скрип ставен открывающихся лавок, шум уборочных и поливальных машин, цокот торопящихся каблучков, хруст свежей газеты и окутывающий все эти волшебные звуки аромат свежей выпечки, доносящийся из ближайших пекарен.       Он любил выскользнуть утром из дома и пройтись в одиночестве, посидеть в сквере на скамейке, попивая кофе и листая необременительную прессу. В последнее время свой собственный дом всё чаще казался ему чужим, с тех пор, как на Гриммо почти каждую ночь после официальной помолвки стала оставаться Джинни. Везде теперь были её вещи: какие-то цветы в горшках и подушечки появились во всех комнатах, кухня, которой он сам почти не пользовался, мгновенно обросла яркой посудой, фартучками, скатёрками и прочей милой чепухой, в спальне сменилось почти всё бельё и занавески, в библиотеке на книжных полках разместились всевозможные рамочки и фигурки. На все поверхности были накинуты пледы и покрывала, и почему-то всё время пахло чем-то удушающе сладким, словно он попал в гарем какого-то султана, где ежечасно воскуряют сандаловые благовония. Всё стало таким пёстрым, кричащим, пряным; даже он сам, казалось, насквозь пропитался этим фимиамом.       Гарри понимал, что Джинни вьёт себе гнездышко на Гриммо, что превращает его дом в ИХ дом. Но проблема была в том, что от него самого, от Гарри, в доме осталось уже совсем мало. Джинни советовалась с ним для видимости, но делала в любом случае по-своему, мягко гладя его по руке как непослушного ребенка. И Гарри, осознав всю тщетность попыток внести свою лепту в обустройство семейного быта, смирился с буйством красок, запахов и вкусов.       В своё время Гарри очень нравилось в Норе, встречающей его теплом и уютом доброго дома — мягкая благоустроенная норка, где тебе всегда рады, где накормят до отвала, выслушают, свяжут свитер. Тогда это было так важно. Ему казалось, что вот таким и должен быть настоящий семейный очаг — родной дом, где всегда ждут и примут любым. Но став старше, в своем уже собственном доме, когда пришло время, он устроил всё совсем иначе. Оказалось, что он сторонник минимализма и простоты. Спокойные цвета — бежевый, серый в сочетании с черным и белым — идеально совпадали с его ощущением домашнего комфорта. Ничего лишнего, больше места, больше воздуха, больше света. Он не занавешивал окон, не любил сувениры, всякие вазочки и прочий декор. Получалось так, что его представления об уюте и комфорте состояли в том, чтобы было просторно и чисто, а остальное имело слабое значение. Но вот в его обитель ворвался рыжий ураган, и дом словно стал меньше. Словно стены сжались под напором деятельной будущей хозяйки дома, а лестницы укоротились для её удобства. Казалось, даже фасад порыжел, хотя, конечно, это были лишь внутренние ощущения Гарри, но ему и правда все это виделось как наяву. Он понимал, что, конечно, ему придется идти на уступки, мириться с тем, что в его привычной жизни будет что-то меняться, в конце концов, брак — это всегда компромиссы, и подстраиваться друг под друга придется. В целом, он не мешал Джинни кружить по его дому, меняя Гриммо, 12 до неузнаваемости, готовиться к свадьбе, давая без конца интервью, раз за разом меняя флористов и портных. Насколько это было возможно, он поначалу пытался участвовать в предсвадебной лихорадке, охватившей его девушку, но очень скоро понял: всё, что от него нужно — произнести клятву у алтаря, и он самоустранился по возможности от всего, что было связано с предстоящим торжественным событием.       И, в общем-то, он был всем доволен — с Джинни было хорошо, она отлично готовила, много смеялась, оказалась нежной, хоть и немного скованной в постели. Она болтала обо всём на свете, была умна, и слушать её было бы интересно, если б это было хоть как-то дозировано. Так же всё, что она говорила, со временем для Гарри превратилось в своего рода постоянный звуковой фон, белый шум, который не мешал, но и интереса не вызывал уже. По вечерам она, как и её мама, садилась за спицы у камина и щёлкала ими, попутно, конечно же, что-то рассказывая о прошедшем дне или, наоборот, о планах на завтрашний. И всё это было такой идеалистичной картинкой! Вот его будущая красавица-жена в их уютном доме в полном достатке и благости сидит в мягком кресле у огня, вяжет и что-то ласково щебечет... О чем еще мечтать?! Чего еще хотеть после стольких лет страданий, потерь, войны и тревог...       Но, сидя каждое утро в тихом сквере наедине с самим собой в желанном безмолвии и свежести воздуха, Гарри со всей былой чёткостью линий и остротой своих мыслей понимал, что эта жизнь вновь не его! Он снова живёт по чужому лекалу, поступает как нужно и важно, как от него ожидают. Главный Герой, но никогда не режиссёр в пьесе своей жизни. И некого винить — всё сам. Сам плывет по течению, сам ничего не делает, сам привёл себя в эту точку невозврата и сам же не понимает, почему так душно и грустно. Он искал покоя и радости, а нашел лишь очередной долг и напряжение со всех сторон. Его не сформировавшаяся до конца мысль рвалась из него чувством праведного недовольства своей судьбой. Словно его кто-то обманул, сказав свернуть не туда, а он послушал и идет теперь в неизвестном направлении, точно зная, что не в ту сторону, но и повернуть уже отчего-то не может, ведь столько уже пройдено по этому пути, столько сказано слов и дано обещаний...       Он не хотел этих мыслей и не мог объяснить, почему всё чаще происходящее казалось ему силками, из которых он, подобно пойманной птице, рвался, трепыхался, но был слишком слаб и подавлен, чтобы освободиться и не провести остаток дней в сладко пахнущей сандалом и миндалем, мягко обитой пестрыми коврами и подушечками клетке.       Гарри старался отвлечься от нерадужных мыслей и листал купленный в киоске журнал. Магические знаменитости, светская хроника не без его, увы, участия, пролистана была быстро. Спорт и новости он внимательно пробежал глазами. Почти в конце издания был раздел объявлений, он мельком бросил взгляд, и вдруг глаза его зацепились за знакомое имя и фотографию. Небольшой снимок, на котором возле ворот мэнора стоял в накинутой на плечо серой мантии Драко Малфой. Холодное, холёное лицо, надменное спокойствие позы, неуловимо поменявшееся выражение глаз, незаметное для постороннего. Но Гарри заметил появившуюся твердость, силу, решительность во всем облике — раньше этого не было! Видимо, все же статус нового главы рода обязывал. Объявление гласило, что лорд Драко Л. Малфой сообщил о своем желании продать родовое поместье Малфой-мэнор.        «Хм-м-м... странно, — подумал Гарри. — Он всегда так любил свой дом и гордился им, с чего вдруг решил выставить на продажу? Точно не из-за денег, ему ведь оставили все счета не замороженными... Надо узнать при случае», — решил он, ещё раз взглянув на фото лорда Малфоя, на его отстранённое узкое лицо, острые скулы и точеный нос — аристократ до кончиков пальцев. Ничто не смогло замарать его, словно он был из света и серебра, и не приставало к нему ни грязи, ни дурных слов, ни испорченной репутации. Всё тот же вздёрнутый подбородок, всё те же изогнутые губы; он стал ещё привлекательнее, ещё красивее и, вне всякого сомнения, сильнее и решительней. Как закаленная сталь выглядел теперь статный молодой мужчина на фотографии. И вдруг Гарри вспомнил их последний разговор... Шум прибоя пронесся в воображение Гарри. Вкус спелого сочного персика... Свежий бриз... песок, текущий сквозь пальцы... бесконечная дорога...