Имя твое запретное

шепчу простуженным голосом имя твое запретное, словно готовясь к выстрелу и неминуемой гибели. умереть на губах с твоим привкусом я просил у богов, только этого, но сквозь сотни ломок и после стольких лет твоего отсутствия, примерзая к белому кафелю, я шепчу твое имя без устали, будто это не имя вовсе, и уже ничего не чувствую, и уже ничего не чувствую... Дзеси Икита

      Они подъехали к дому Драко в Дорсете уже с рассветом. Ночь в машине вымотала их и физически, и эмоционально. Выплеснув наконец-то все свои чувства, они всё равно остались в той же точке — всё это ничего не решало, и боль никуда не делась, лишь усугубившись теперь знанием о серьезности чувств обоих.       Свежесть и прохлада воздуха немного взбодрили. Они вышли из машины, громко хлопнув дверцами, разрушая резким звуком девственную тишину места.       — Позволь мне остаться ещё на день, — попросил Гарри, обходя машину.       — Я так устал, Гарри, так устал... — Драко уткнулся ему в грудь, словно бодая. — Оставим всё до завтра. Идём в дом, примем ванну, поедим, отдохнём и... — он оборвал фразу, понимая, что не в силах произнести это вслух. Он не хотел даже думать о том, что Гарри уйдёт. Глупая надежда теплилась в его сердце, как маленькая раненая птичка чирикала тихонько: «А вдруг, а вдруг...»       Они вошли внутрь, и Гарри понял, что он словно и вправду вернулся домой. Этот идеальный, просторный дом для них двоих. Перед глазами замелькали чу́дные картинки их невозможной жизни. Прогулки по пляжу с веселым псом: вот они идут в обнимку, а добродушная игривая собака бегает кругами, забирается в воду и смешно отряхивается. Вот он кружит Драко в этом просторном, пустынном, как им обоим нравится, зале, и тот смеётся как умеет только он — звонко и заразительно — и целует его. Вот он учит Драко готовить на их стеклянной кухне его первую в жизни яичницу, и в итоге они кидаются яичной скорлупой, валяются в муке и любят друг друга прямо там, на кухонном столе. И так изо дня в день. Он и его любимый Драко в большом стеклянном доме возле океана и маяка. Всегда вдвоём, всегда вместе.       Он стоял посреди этого славного дома, прощаясь со своими надеждами. Как так случилось, когда это произошло, как вдруг этот парень стал важнее и нужнее всего на свете, что только он теперь был в голове Гарри равен счастью. И тут же, как приступ удушья, он вспомнил свой дом на Гриммо, где уже так давно не был, но не сомневался, что он по-прежнему пестрит восточной радостью, благоухает сандалом и пышет красками. И ярчайшая Джин... Как можно их сравнивать?! Словно зима и лето, лед и пламя, луна и солнце — ничего общего, кроме земли, вокруг которой они вращались.       — Идём, — вывел его из оцепенения Малфой, утягивая вглубь дома в уже обустроенную стараниями Типси ванную. Пенное чудо, пушистое облако на лапах льва, огромная ванна посреди кафельной белоснежной комнаты. Гарри невольно залюбовался обнажившимся Драко. Он уже столько раз видел его голым и никак не мог привыкнуть к этой безупречной красоте. Стройный, высокий цветок, белый и нежный, как свежая орхидея, и такой же экзотичный, острый, возмутительно-прекрасный в своей угловатости.       — Нет никого красивее тебя, — как зачарованный произнес Гарри, не отводя восхищённых глаз. Драко опустился в пену, скрывая свое чудесное тело.       — Есть, — улыбнулся он. — Ты намного красивее меня.       Гарри тоже разделся и опустился в воду, усаживаясь напротив. Он тут же перехватил ступню Драко и прижал её к своей груди, стал массировать каждый пальчик и свод, и косточку. Драко довольно жмурил глаза и иногда шумно выдыхал от особо сильного нажима на чувствительные места. А Гарри самозабвенно оглаживал уже обе ноги, проводя вдоль икр, чуть задевая верх бедра, посылая волны мурашек по телу Драко, но не стараясь возбудить его, а скорее наоборот — успокоить и расслабить.       — Люблю твои ноги, каждый твой пальчик, — говорил он, уже целуя заласканные ступни, проходясь языком по своду стопы.       — Тогда останься, — еле слышно попросил Драко. — Останься со мной, — он подался вперёд, выплескивая волной воду за края ванной, приблизился к Гарри, заглядывая в глаза. — Останься... Ведь ты правда любишь меня, а я люблю тебя. К чёрту всех, будь со мной! — он шептал быстро и горько, прижимая ладонь Гарри к своей груди. — Прошу тебя, прошу, выбери меня. Ты никогда не пожалеешь об этом, я заменю тебе всех, я буду для тебя кем угодно. Гарри! Ты ведь весь мой, весь! Я знаю, я вижу. Останься, останься со мной, в нашем доме, пропади они все пропадом, ты достаточно сделал для всех! Гарри? Гарри? Ну не молчи же... Не молчи.       Поттер не мог смотреть на него, не мог вынести всё это. Как же он любил его — его решимость, его отчаянные правдивые слова, лишь об одном забыл упомянуть его сладкий мучитель — Гарри никогда себе не простит, если вот так бросит верную добрую Джинни, опозорив её перед всем миром, удрав, поджав хвост, эгоистично выбрав своё личное счастье, наплевав на данное обещание, любовь семьи и друзей. Он не простит ни себя, ни, как следствие, Драко, и это чувство, как коррозия, разъест их любовь изнутри.       Нельзя начинать отношения, жизнь, любовь с предательства и чужого горя. Он наломал дров, перешагнул все рамки и приличия, но предать всех близких людей, дорогую сердцу подругу — как? Как? О чем сейчас просил его сероглазый истязатель, что Гарри мог ответить ему? Он дал слово задолго до их встречи, он связан им навсегда. Что мог он предложить сейчас Драко, смотрящему на него с такой надеждой? Только боль, у него была только боль, поэтому он молчал.       Малфой не стал долго ждать ответа, он встал из воды и, накинув халат, вышел из ванной комнаты, оставив Гарри наедине со своими терзаниями.       — Господи, как же больно! — Драко не представлял, что может быть так больно от чужого молчания. Ледяные струи обдавали его изнутри, холодные руки страха и одиночества уже начали сжимать его сердце. — Как же больно, как больно! — это метание в глазах, этот загнанный взгляд, он не мог, не мог остаться с Драко! — Но как же больно! Почему, почему так жутко больно?! — Драко комкал простыню на кровати, хотелось выть и реветь, хотелось биться в кровь, порезаться, чтобы с болью физической, возможно, ушла бы хоть капля нестерпимой боли душевной. В дверях появился Гарри, в черном халате, с мокрыми волосами, он смотрел на мечущегося по постели Драко.       — Малф, — тихо позвал он.       — ДРАКО! — рявкнул тот. — Меня зовут ДРАКО! Это мое имя! ДРА-КО! — кричал он.       — Я знаю, — сухо ответил Гарри и посмотрел на него исподлобья. — Зачем ты мучаешь меня, Малф? Зачем? Ты ведь знаешь, всё знаешь! Что мне делать? Я в аду! — он сел рядом с ним на кровать, закрывая лицо ладонью.       — Нет, в аду я, — вдруг спокойно ответил Драко. — А ты в свадебных хлопотах, мой герой, — и спустя несколько шумных ударов сердца, сердца, так отчаянно бьющегося в груди, так больно ударявшегося об его разбитые надежды: — Уходи, Гарри, — ледяным тоном произнес Драко. — Проваливай! Ты не можешь даже произнести мое имя. Уходи, — он встал у окна и закурил, слушая, как Гарри одевается, как шелестит сброшенный халат, как щелкает молния куртки. Несколько шагов — только не оборачиваться, только не смотреть, как он уходит, иначе не будет сил, иначе всё бросит и побежит, звать, просить, умолять... Нет, только не смотреть!       — Я не могу произнести твоё имя, потому что это для меня последний рубеж, — уже стоя в дверях, не своим, надсадным голосом говорил Гарри. — Я знаю, что сказав его вслух, я больше не смогу остановиться, не смогу уйти, не вынесу всего этого. Твоё имя всегда было для меня под запретом, сакральным словом, которое я мог шептать в свою подушку тихо-тихо. Твоё имя — это самый прекрасный звук на свете. Я знал это ещё тогда, когда не понимал ни природу своих чувств, ни своих снов о тебе. Но уже тогда, отмахиваясь от всего, как от кошмара, я не мог произнести твоё имя, не мог! Я подсознательно чувствовал, что если озвучу эти буквы, то... то... — его шёпот сбился, голос дрогнул. — Просто я, видимо, всегда был твоим, Малф, даже не зная этого, я был твоим. Прости меня, я всё испортил…       И он вышел из комнаты, из дома, из жизни Малфоя так же стремительно, с ревом мотора, как и ворвался в нее.       А Драко в тишине дома стоял возле огромного окна, раскачиваясь, будто дервиш, и на каждом выдохе издавал пронзительный, какой-то чаячий крик. Он плакал, и становилось капельку легче, хотя он знал уже наверняка, что эта рана и эта боль не пройдут никогда, что у него ничего не осталось, даже имени...       Даже оно было под запретом.