Имя твое запретное

      Бывают такие места, куда ты приходишь и понимаешь, что они пропитаны светом и радостью, чужим обаятельным счастьем. Места, где ты тут же чувствуешь себя как дома, откуда не спешишь уходить, пытаясь впитать в себя теплоту и благость.       И бывают места, где все, напротив, дышит тоской — словно покрытая серой негативной пленкой обитель, где даже в тёплую погоду бегут мурашки по коже от появившегося вмиг озноба. Где словно поглощается любой смех и веселье, будто ты зашёл в комнату к смертельно больному человеку или ещё хуже — в фамильный склеп. Нет, там не будет плесени и зубастых вурдалаков. Там хром и металл, и единственный призрак, гуляющий по дому с хлопающими дверьми, пускающими внутрь ветер, мороз и крик чаек.       Таким призраком ходил по своему дому Драко. Сколько дней он не ел, сколько не спал... Сколько раз отгонял отчаявшегося Типси.       — Хозяин так умрёт! Хозяин должен хоть немного поесть!       Хлопающие ставни, хлопающие крылья птиц, ни разу не разведенный огонь в камине, неразобранные вещи, горы окурков.       Драко отправлялся к воде. Он подходил к самому краю скалы и смотрел вниз на океан — то тихий, то бурный, но всегда прекрасный. Садился на самый склон, часами слушая, как бьются волны о камни, воет ветер в прибрежных пещерах, и шуршит галька на берегу. Он кутался в поттеровскую куртку, все ещё не потерявшую его запах, иногда ласково проводя по рукаву, представляя, что тот надет не на его руку, а на руку Гарри, и тогда улыбался, оглаживая грубую кожу, как взаправду ощущая твёрдые мышцы смуглого предплечья.       — Гарри, — произносил Драко вслух, обращаясь к океану и небу. Он больше не плакал, не кричал, как в первые дни, не рушил и не ломал все вокруг. Острая невыносимая боль сменилась тупой и ноющей, непроходящей и ставшей такой же его частью, как дыхание или чувство голода. Когда Малфой всё же под непрестанные уговоры Типси что-то ел, то ему казалось, что жевал бумагу, и он не видел в этом особого толка. Он не обогревал свой дом, не чувствуя тепла ни от горячей воды, ни от одеял. Словно все ощущения осязания и обоняния отключились, оставив лишь бесчувственную оболочку.       Однажды из этого состояния ледяного транса его ненадолго вывел почтальон. Звякнув колокольчиком на велосипеде, он бросил к крыльцу стопку газет. Драко как раз шёл от склона к дому и, уже перешагивая ненужную и неинтересную ему макулатуру, вдруг замер, зацепившись взглядом за фото на развороте «Ежедневного пророка».       Его Гарри, его любимый стоял в окружении безликих людей, осунувшийся, в нелепо-дорогом костюме, с идеальной прической и тусклыми глазами. Вокруг его талии были обвиты женские ручки в модном пальто зеленого цвета, так подходящего к рыжим волосам.       — Кретин! — зло бросил Драко и наступил на газету. — Он ещё смеет быть грустным, блеклым и безрадостным!       Отчего-то именно это больше всего взбесило Малфоя. Ему было бы легче, знай он, что всё не зря, что не напрасны все эти муки, что Поттер счастлив, доволен жизнью, веселится на банкетах, кружит вальсы и трахает рыжую женушку. Но нет!       — Ты ж посмотри на него!       Худой, безразличный, бездушный, весь какой-то ломаный, колючий, вывернутый, только не наизнанку, а вовнутрь. Ни следа того Гарри, которого он знал. Весёлого, смеющегося, нежного, как котенок, страстного, как тигр, развратного, неугомонного, жизнелюбивого, способного радоваться всяким мелочам и полной ерунде. Его сластёна, его шутник, его малыш, прыгающий бомбочкой в воду и кидающий из вредности жгучих медуз, его нежный мальчик, так робко смущающийся порой, его сладостный любовник, ненасытный звереныш, отдававшийся ему где придется. Требовательный, капризный, взрывной, смелый, живой, настоящий, дикий, любимый, бесконечно любимый, единственный на свете — его Гарри..       И вот этот грустный серый человек, незнакомец из газеты, вот-вот собирающийся стать почтенным семьянином.       — Сволочь! Какая же ты сволочь, малыш! — горько ругался Драко. — Ну что с тобой делать, герой придурковатый?! Что делать?       Драко было так жаль, так жаль его, разрушавшего своими руками их счастье, страдающего идиота, разбившего всё, что было между ними, о свое упрямство и гордость. Его дурацкие стереотипы, его честь и честность, сомнительные, кстати, ох, сомнительные. Глупец! Теперь страдали все. Он сам, Драко, а не за горами были и страдания его жены и семьи. Ведь этот недоумок не умел держать себя в руках, у него на лбу всё написано. И если Драко по одному снимку в газете стало понятно, что творилось с любимым героем страны, то уж его ближний круг поймёт тоже, и очень скоро. И это будет ещё одна волна боли, скандалов, терзаний и самоедства.       — Мой малыш, ну что же ты творишь со всеми нами...       Драко ходил по своей гостиной как в лихорадке. Он наконец разжег огонь в камине и велел Типси принести ему виски. Его собственная знакомая боль сменилась далекой, но ещё более острой болью любимого человека. В конце концов, Драко был один, свободен и имел возможность погрузиться в своё горе без оглядки. Ему не нужно было притворяться, выжимать из себя улыбки и слова, не нужно было играть роль счастливчика и радостного новобрачного. Он мог пережить свою скорбь открыто, не прятать слёз, гнева, ярости.       А Гарри? Его Гарри был лишен даже этого. Даже выпить до дна свою печаль и тоску он не мог себе позволить. Каково же это — быть для всех Гарри Поттером? Солнечным героем — победителем, не имевшим права на плохое настроение, разбитое сердце и скребущее одиночество.       — Господи, как же я люблю тебя! Я бы отдал всё, слышишь, ты, дурачок, всё бы отдал, чтобы ты не страдал, чтобы был счастлив в этой своей геройской жизни!       Драко разгладил фото в газете, провёл пальцем по любимому отрешенному лицу. И так заныло сердце, так захотелось срочно, вот прямо сейчас аппарировать туда, в его дом, вырвать его из душной подушечной мякоти. Украсть, связать и любить, любить до беспамятства. Запереть его тут на маяке и никому никогда не отдавать, не выпускать, приковать цепью к себе и умереть в этой сцепке, сдохнуть от голода и жажды, но вместе, вместе, с поцелуем на губах и его именем, вырезанным на сердце.       — Гарри, Гарри — как раненый зверь скулил Драко, сжавшись калачиком у камина, прижимая к себе скомканную газетную страницу...       Типси осторожно вынул из рук спящего, всё ещё вздрагивающего хозяина газетный лист и бросил его в огонь. Накинул на исхудавшее тело теплый плед. Он беззвучно скользил по дому, закрывая все хлопающие фрамуги, все двери. Включил тёплый свет ночника. Вычистил все пепельницы и прибрал хозяйскую спальню — от раскиданных вещей до разбросанных книг. Он заменил разбитые зеркала и стекла, собрал все осколки на кухне. Он поставил тесто на кабачковый пирог, вычистил всю одежду и обувь, запрятал подальше ненавистную «кожанку» и решил больше не пускать почтальона.       — Типси позаботится о хозяине. Типси хороший эльф! Типси будет оберегать разбитое сердце мастера Драко.