Имя твое запретное

— Не оставляй одного, Разливается ядом по венам — Я без тебя ничто, — Вместо нас две безликие тени Молча бродят вдоль маяка А вокруг пустота беспросветная... Мне осталось только шептать В темноте твое имя запретное.

      Теперь так начиналось каждое его утро... он протягивал руку в кровати, в полусне ища в ней любимое острое тело... и просыпался, конечно, всегда один. Джинни до свадьбы переехала к родителям, потому что «тьфу-тьфу, чтобы не сглазить — плохая примета».       И Гарри свободно шарил, ни на что не натыкаясь, по простыне, вытянув опустевшую, напрасную руку, будто городской побирушка, двадцатилетний старичок, пытающийся ухватить жизнь за ускользающие батистовые рукава.       Это было больно — каждое утро и целую минуту, как только он просыпался и вспоминал... Всё. Но Гарри понимал, что эта боль правильная, заслуженная. Потому что как иначе было расплатиться за пронзительное счастье ещё такого недавнего обладания любимым, ежевечернего засыпания в его объятиях, когда он и желанный человек лежали слившись словно две ложечки, гладко и ловко сложенные одна в другую.       Эта боль — всё, что у него теперь было. Она уравновешивала воспоминания о той былой радости и любви, делая её ещё острее. Эта боль и вереницы, вереницы дней без единственного важного и нужного человека, так горько оскорбленного им и оставшегося воспаленным рубцом на сердце Гарри Поттера.       Первые несколько дней после их отчаянного разрыва Драко провел в уже привычном болезненном отупении. Он чувствовал себя словно наркоман, лишившийся любого доступа к наркотику и переживающий страшнейшую ломку. Его ломало от отсутствия ласк и нежности, ему до скрипа сводило челюсть от нерастраченных поцелуев. Это была настоящая ломка, плавно сменяющаяся страхом и липким ужасом, пониманием, что теперь так будет всегда!       Драко оцепенел настолько в своем горе, что не мог даже плакать, не мог получить хоть это секундное облегчение, слёзы встали непроходимым комом и душили его изнутри. Спутанное сознание, озноб, испарина, бессвязная речь наедине с самим собой. Он сходил с ума, без конца протягивая руки к несуществующему собеседнику, зовя его, ища по всему дому... Он боролся с собой, с ним в себе, запрещая, будто выставляя ментальные щиты, думать, звать, хотеть его. Его. Его… Он пытался ругать, ненавидеть, пытался, но нет... нет, всё не то. Нет, он любил. Любил так, как только может любить человек отчаявшийся и обреченный.       Бессонница, теперь его верный спутник, гнала его к окну, и он по полночи стоял у открытой фрамуги, за которой тихо, в тон ему самому, подвывал заблудившийся ветер.       Драко ничего не замечал, он, тряхнув головой, отгонял навязчивые мысли и ветер, закуривал очередную сигарету.       Обессиленный и заледеневший, он доползал под утро до кровати и, утыкаясь лицом в скользкий шёлк наволочек, хотел, жаждал освобождающих слёз. Но их так и не было, они застряли в нем миллионами ножей, мешая дышать, мешая жить. Только тревожный сон чуть усмирял его терзавшийся дух, и он вдруг так ясно, будто наяву, чувствовал, словно чья-то теплая ладонь гладила его лоб бесконечно нежным и любящим жестом, медленно опускаясь к груди, уже мирно вздымающийся в этом сладостном сне. И как только опустошенный Драко наконец-то тихо, без сновидений, засыпал, на другом конце страны беззвучно начинал плакать во сне Гарри Поттер. И плакал до самого рассвета, пока все невыплаканные Драко слёзы наконец не кончались.       И все повторялось вновь и вновь, как бесконечный круг Сансары. Они бродили в магической неизбежности, любя и лаская друг друга во снах, по-прежнему утешая свои сердца и укачивая боль друг друга, а утро разрывало их на куски, безжалостно кусая и ломая все выстроенные за ночь защитные стены.       Зачем-то Драко вошёл в свой кабинет, давно уже утративший своё значение и смысл. Он ничего не хотел делать, не было сил, не было ничего, чем он мог бы поделиться. На столе стояла фотография — он и родители обнимаются в саду...       — Мама, — так горько защемило сыновнее сердце. — Мамочка...       И тут же на столе лежала их фамильная связка ключей, принадлежавшая когда-то его отцу, а до этого деду. Змея, кусающая свой хвост, и на этом изящно выполненном кольце ключи от ворот и всех дверей мэнора.       Мэнора Гарри Поттера, так опрометчиво купленного им, казалось, целую жизнь назад.       Бывает такое, что вдруг тебя всего как лучом солнца пронзает знание как поступить и что делать...       — Типси! — небывалым в последнее время твердым голосом крикнул Драко.       — Хозяин, — робко отозвался домовик.       — Типси, пакуй вещи. Я через пару дней уезжаю. Скоро Рождество, я хочу провести его с семьёй. И собери побольше, не думаю, что вернусь сюда скоро, — он взял связку ключей и поиграл ею в ладони, оглаживая голову змеи.       — Какое число сегодня? — спросил он Типси не оборачиваясь.       — Двенадцатое декабря, мастер, — тут же отчеканил эльф.       — Чудесно, значит, я успею... — отвечал Драко, но не домовику, а своим мыслям.       Он смотрел на серое небо, такое низкое и привычное, полный решимости наконец закончить это всё...       — Завтра... Завтра я увижу тебя ещё раз, моё солнце... ещё один последний раз...       И в то же самое время на обдуваемой декабрьскими ветрами улице Гриммо, 12 Гарри, подтянув к подбородку коленки, сидел в углу дивана крошечной сморщенной фигуркой, уставившись перед собой горькими неподвижными глазами.       На завтра была назначена свадьба.