Под другим знаменем

***

Январь 2007 года. Магическая Британия.

      Зима в этом году пришла рано и была необычайно суровая для Магической Британии. К счастью, они владели магией, иначе столь странная прогулка по лесу обернулась бы проблемами. Впрочем, она и обещала стать проблемой. Иван Долохов, испытывая чувство, что он уже где-то видел схожие моменты, аппарировал на лесную поляну и тут же по колено увяз в снегу. Мысленно выругавшись, — кажется, он немного промахнулся с аппарацией, — Долохов отпустил плечо приговоренной к смерти женщины. Лавиния Флинт, в девичестве Розье, была обречена, настал ее черед платить по счетам.       Иван помнил ее совсем другой: не испуганной, запытанной почти до сумасшествия, а яркой, красивой, статной. Она вышла в свет в мае тысяча девятьсот девяносто восьмого года, когда только-только закончилась война. Лавиния была прекрасна благодаря золотым кудрям, синим глазам в обрамлении длинных черных ресниц, красивому лицу. Еще она обладала достаточно веселым нравом, чтобы привлечь внимание принца Сигнуса. Ее родня, вероятно, очень обрадовалась, когда в тот памятный вечер принц, падкий на женскую красоту, пригласил Лавинию на танец. Война закончилась, новая власть только-только воцарилась, а волшебники уже начинали плести интриги, чтобы занять теплое местечко подле нового государя.       Лавиния смогла очаровать принца и очень скоро стала его фавориткой. Ее, похоже, не очень заботила фамильная честь, и ее семья решила пожертвовать дочерью в угоду собственным амбициям.       Действительно, брат Лавинии получил темную метку, отец был удостоен должности в Министерстве. Какая разница, с кем спит дочь и сестра, когда они имеют привилегии? Но всему приходит конец.       Когда Иван явился в замок Повелителя вместе с принцем Сигнусом, чтобы забрать Лавинию Флинт для казни, он не поверил своим глазам. От той яркой и прекрасной особы не осталось и следа, существовала лишь блеклая тень былой красоты. Для начала Лавиния была избита, ее красивое лицо — покрыто синяками и кровоподтеками. Глядя в поплывшие черты, Долохов задавался вопросом, а не принц ли изувечил бывшую фаворитку. Золотистые волосы женщины оказались испачканы кровью и грязью, от нее дурно пахло, а в голубых глазах царило такое отчаянье, что Ивану стало не по себе. Впрочем, он быстро спрятал жалость в глубинах души, когда вспомнил мучительные вопли, что доносились из покоев леди Шарлотты, стоило ей узнать о смерти драгоценного сына.       Эти крики, что издавала ослабленная отравлением женщина, рождали чувство ужаса. Ивану было физически больно их слышать, он представлял силу горя, что обрушилась на хрупкие плечи Шарлотты, и сходил с ума. Врагу не пожелаешь столь страшной участи. Шарлотта то кричала во всю силу легких, срывая голос, то выла, словно волк на луну. В тот момент Ивану хотелось ворваться в покои любимой женщины и обнять ее. Но он не имел права на такую вольность. С Шарлоттой миг боли разделил ее брат.       Иван не любил Магнуса Хоулпа. Долохов был чистокровным волшебником, Магнус полукровной да бастардом, к тому же его статус сквиба делал Магнуса нежелательным лицом для общения. Но Хоулп, с которым Иван не общался, и знал о нем только со слов покойного Сильвия Лестрейнджа, ненавидящего пятно на древе рода, как он его называл, оказался на удивление адекватным и любящим старшим братом. Магнус все эти дни не покидал особняк. Он много времени проводил подле сестры, сначала бесчувственной, затем убитой горем. Хоулп прерывался только на короткий сон, все остальное время принадлежало Шарлотте, которая цеплялась за брата, как утопающий за спасительную соломинку.       Магнус ухаживал за сестрой, пока она боролась со смертью, он же сообщил ей о смерти сына, в его объятьях Шарлотта кричала от боли потери, а затем уснула, утомленная страданиями.       Иван проникся к Магнусу уважением, чего, увы, нельзя сказать о принце Сигнусе. Долохов давно замечал за господином и другом странности. Сигнус вдруг отдалился от него, они перестали играть в шахматы, вместе выходить в рейды, бывать на охоте. Сигнус резко провел между ними черту, сделав их отношения более прохладными. Теперь принц был господином, а Иван — телохранителем леди Шарлотты, начальником стражи, не более того.       Смерть сына раздавила Сигнуса, Иван это видел. Но вместо того, чтобы быть рядом с женой и утешать ее, служить опорой человеку, с которым можно разделить горе, Сигнус избегал близких. К жене он почти не заходил, к младшему сыну тоже. Только общество Дельфини он терпел. К тому же Долохов стал свидетелем зверства, что учинил принц с няней Альтаира. Он застал Люси ревущей в закоулке около чулана. Форменное платье было разорвано, обнажая тело девушки, волосы всклокочены, а лицо изувечено синяками и ссадинами.       Иван Долохов, который был воином, знал, что именно могут сотворить некоторые мужчины с женщинами. Одного взора на несчастную хватило, чтобы понять. В душе Долохова взметнулся гнев на Сигнуса. Его жена страдает от потери, а принц растаптывает ее еще больше. Разве Шарлотта такого заслуживает? Нет.       Тогда-то Иван и решил проявить инициативу. Он понимал, что весть об очередной измене, да еще и такой жестокой, сломает Шарлотту окончательно. Разве мог Иван допустить, чтобы его любимая страдала? Нет. Поэтому он успокоил Люси, убедил ее, что никому о случившемся сообщать не стоит. Все-таки Сигнус — член правящей семьи, и, если она не хочет иметь врагов в лице Пожирателей Смерти, то лучше бы обо всем забыть. Девушка оказалась слабая и безвольная. Немного надавить — и сломается. Так и вышло. Иван дал ей золото, и она покинула особняк, даже не попросив расчет.       Сигнус отоспался после пьянки и совершенного злодеяния и ничего не вспомнил. Они с Шарлоттой крупно поссорились за закрытыми дверьми покоев. Иван не знал, что именно происходило в опочивальне, — были наложены чары, — но Магнус после этого так глядел на Сигнуса, что Иван опасался, что он в приступе ярости отравит принца.       Шарлотта велела перенести колыбель младшего сына в ее покои, словно забота о нем могла исцелить ее раны. Дельфини разрывалась между отцом и матерью, ходила хмурая и печальная. Ивану было жалко принцессу, которая потеряла не только брата, но и семью.       Поскольку то, что происходило между Сигнусом и Шарлоттой, едва ли можно назвать семейной жизнью.       Спустя неделю Шарлотта вроде бы пришла в себя, по крайней мере, она потребовала у мужа возмездия. И тот утолил ее жажду, велев Ивану все устроить в лучшем виде. Долохов думал, что принц будет присутствовать и поддерживать супругу, что он сам омоет руки в крови убийцы, все-таки не женское это дело… Однако Сигнус прибыл вместе с Иваном в резиденцию Повелителя, но поднялся в кабинет отца и велел Долохову не спускать с Шарлотты глаз.       И вот Долохов аппарировал пленницу в лес вблизи Лестрейндж-холла. Он взмахнул палочкой, накладывая магические путы, и потянул жертву поближе к собравшимся зрителям, которых он не ожидал увидеть.       Шарлотта ждала их. Она, облаченная в черное платье и в черную мантию, стояла словно статуя. Ее рыжие волосы, стянутые в узел на затылке, полыхали огнем и казались чужеродным алым пятном в царстве снега и льда. По правую руку от Шарлотты стоял мрачный Магнус, который с волнением поглядывал на сестру. Помимо брата и сестры присутствовали Лестрейнджи.       Асентус держал под локоть бледную и дрожащую жену, которая казалась невменяемой. Ее стеклянный взор был устремлен прямо перед собой, и леди Лаура что-то шептала себе под нос.       Долохов ощутил укол жалости. Бедный маленький Рудольфус, а нерожденное дитя в чем провинилось? Отвращение к Лавинии Флинт многократно усилилось в душе Ивана.       Асентус Лестрейндж держался молодцом. Бледный и худощавый, в черных одеждах, он напоминал ворона. Но взгляд его голубых глаз был до того холоден и страшен, что Иван невольно проникся к нему уважением. Вот уж он не думал, что скромный, тихий и откровенно говоря слабый брат Сильвия станет таким пугающим и сильным человеком. В Асентусе никогда не было жестокости, он ненавидел пытки и зверства, старался решить любой конфликт мирным путем и до последнего верил в лучшие качества окружавших его людей. Сильвий называл его идеалистом, но, видимо, в случае угрозы своей семье Асентус мог пойти на жестокие меры. Об этом сейчас твердил его свирепый взор.       Луна Лестрейндж, чья дочь тоже пострадала от рук Лавинии, но, к счастью, выжила, стояла чуть в стороне, также облаченная в траурные одежды. Ее светлые волосы скрывал капюшон мантии, она поджимала губы и хмурила брови, словно происходящее ей совершенно не нравилось. В сторону леди Лестрейндж недобро поглядывал Магнус Хоулп, но, к счастью, он воздержался от комментариев. Иван был наслышан, что старшие дети Рудольфуса Лестрейнджа на дух не выносят мачеху.       Иван Долохов подвел Лавинию к Шарлотте и толкнул пленницу к ее ногам. Лавиния была под Империусом, чтобы не верещала и не сопротивлялась. Слушать ее мольбы не хотелось. Они предназначены не для него. Иван встал за спиной Лавинии, упавшей на колени и утонувшей в снегу. Должно быть, ей холодно, впрочем, скоро ей будет все равно.       Шарлотта вперила свирепый и беспощадный взор в ненавистного врага. Адское пламя вспыхнуло в зелени ее прекрасных глаз, а щеки окрасил лихорадочный румянец.       Долохов испугался, что она замерзнет и заболеет, все же ее организм сильно ослаблен. Впрочем, он отмел эту мысль, когда Асентус Лестрейндж взмахнул палочкой и снова укутал кузину согревающим заклинанием. Та кивнула ему в знак благодарности. Они никогда не были близки в силу разных нравов и принципов, но оба были Лестрейнджами и готовы были помочь друг другу. Разве это не семья?       Раздался хлопок аппарации. Иван выхватил палочку и напрягся, увидев идущего к ним Драко Малфоя. Что он тут делает? Но это вопрос быстро сошел на нет, когда Долохов вспомнил, что Лавиния Флинт убила Пэнси Малфой, первую жену Драко.       — Простите за опоздание, я немного задержался, — сказал Малфой хрипло.       Он пожал руку Ивану, затем приблизился к Асентусу и поздоровался с ним. Магнус не был удостоен такой чести, Драко смерил его презрительным взором, и Хоулп не остался в долгу.       — Полагаю, все в сборе, — заговорила Шарлотта. Голос ее звучал надломлено, но твердо и звонко. Она оглядела присутствующих. — Благодарю, что вы отозвались на мое приглашение, — сказала Шарлотта. Слова давались ей с трудом, но она была сильным человеком. — Иван, сними заклятие.       От звука своего имени, сорвавшегося со столь желанных губ, Долохова передернуло, и он поспешил исполнить приказ. Лавиния заозиралась по сторонам, а увидев тех, кому принесла столько горя, пришла в ужас. Женщина попробовала отползти, но уперлась спиной в ноги Долохова.       — Добро пожаловать на казнь, дрянь, — процедила Шарлотта, направив волшебную палочку на грудь убийцы своего ребенка, тело которой вздымалась под тонкой тканью сорочки, некогда белой, а теперь грязной и вонючей.       — Будь ты проклята! — взвизгнула приговоренная к смерти Лавиния. Она откуда-то нашла в себе силы огрызаться.       — Я уже проклята твоими стараниями, — ответила ей Шарлотта. — Мой мальчик, мой бедный мальчик, когда он родился, мне казалось, что я держу рай в своих руках, а ты его забрала…       Послышалось сдавленное рыдание, Иван с жалостью посмотрел на Лауру Лестрейндж, которую тут же обнял Асентус, прижав к себе. Женщина спрятала покрасневшее лицо в складках мантии супруга, а тот гладил ее по спине. Плечи ее вздрагивали.       — Тебе лучше вернуться домой, моя душа, — тихо произнес Асентус своей жене, Иван услышал его тихий голос.       Но Лаура покачала головой, отстранилась от мужа, быстро утерла слезы и повернулась лицом к убийце своего сына. Губы ее дрожали, а щеки были красны от слез. В золотистых глазах полыхало такое горе, что Ивану стало дурно. Он перевел взор на мрачную и тихую Полумну Лестрейндж, которая поджимала губы. Она стояла прямо и гордо, напоминая скалу. В глазах ее царил холод. Точно так же Рудольфус Лестрейндж глядел на тех, кого ненавидел. Вот уж действительно, муж и жена — одна сатана.       — Я хочу, чтобы ты молила о пощаде, — маниакально улыбнулась Шарлотта. — Ты знакома с моим братом? — спросила она, указав на стоящего рядом с ней Магнуса Хоулпа, который был готов поддержать сестру во всем, даже разделить с ней тяжесть преступления, убийства. Они были похожи друг на друга, словно близнецы. Кто бы мог подумать, что разница между ними лет пять, и они рождены разными матерями. Видимо, кровь Рудольфуса Лестрейнджа настолько сильна, что способна объединить между собой всех его детей.       — Магнус Хоулп, мой любимый и дорогой брат, — сказала Шарлотта, кивнув в сторону брата. — Он для тебя кое-что приготовил.       Магнус вышел вперед, остановился рядом с пленницей и вытащил из кармана теплой черной мантии крошечный пузырек из темного стекла.       — Тебе придется выпить его подарок, — улыбнулась Шарлотта, и Иван увидел, как Хоулп откупорил флакон и склонился над предательницей.       Та дрожала от холода и страха, но, когда Магнус протянул к ней руку, чтобы влить содержимое флакона, Лавиния попыталась пнуть его ногой и зашипела:       — Не смей меня касаться, грязный ублюдок.       Иван поджал губы, удивляясь глупости Лавинии. Даже в таком положении она пыталась показать характер. На мгновение ему почудилось, что Хоулп сейчас наградит ее пощечиной, но он даже не шелохнулся, сжимая в руке флакон, очевидно, с ядом.       — Круцио.       Иван вздрогнул, когда Лавиния забилась в агонии, сперва он подумал, что проклятье наложил Асентус, но нет… Это была Шарлотта. Она стояла и улыбалась, Иван глядел на нее и не узнавал ту светскую леди, которой она была, не видел в ней хрупкой и слабой женщины, любящей матери. В зеленых глазах полыхало пламя ненависти. Не осталось ни капли горя.       Лавиния Флинт забилась в агонии, метаясь по снегу, у нее носом пошла кровь, она выдирала волосы с головы, срывала ногти, ломала зубы. Шарлотта сняла первое проклятье и наложила второе — Империус.       Приказала Лавинии испить отраву из флакона. Но что это за яд? Магнус влил содержимое пузырька в рот жертвы и отошел с сосредоточенным лицом. В глазах его горел интерес, так, наверное, ученые наблюдают за подопытными животными.       Шарлотта сняла непростительное, Лавиния тяжело дышала и пыталась выплюнуть остатки зелья, она засунула пальцы в рот, пытаясь вызвать рвоту, но безуспешно. Даже в такой ситуации она надеялась на спасение, на чудо.       — Что вы дали? — спросила сиплым голосом Флинт, глядя на Шарлотту. Иван не видел ее лица.       Шарлотта даже не стала отвечать, а в следующий миг Лавинию вырвало. Сперва Долохов думал, что это защитная реакция организма, но отмел эту мысль. Лавинию начало рвать кровью. Алая кровь хлынула на снег, брызги летели во все стороны. Когда позыв сошел на нет, Лавиния упала на бок, тяжело дыша.       — Сперва я думала сжечь тебя живьем, может быть, хоть тогда ты бы познала десятую часть боли, что сейчас съедает меня, — проговорила Шарлотта лекторским тоном.       Долохов понял, что она решила поиграть с жертвой. Он знал только одного человека, который любил играть с приговоренными. Миледи Беллатрикс. Но где миледи и где леди Шарлотта? Они совсем-совсем разные. Для первой важен только Повелитель, для второй — семья и дети. Но, видимо, они похожи.       — Затем хотела скормить тебя бешеным псам, чтобы они разодрали тебя на части, но собак жалко. — Шарлотта коротко рассмеялась, словно ее слова были смешными. — Магнус как раз хотел испытать свое новое зелье, а тут ты… Чувствуешь, как плавятся твои кишки? — спросила женщина, склонившись над убийцей своего сына.       Лавинию мелко затрясло, а затем снова начало тошнить. На этот раз она билась в конвульсиях, извергая из себя красные комки.       Иван Долохов смотрел на это и ужасался. Ему не было жалко убийцу, он опасался за душевное состояние Шарлотты, которая маниакально улыбалась, глядя на муки жертвы.       Леди Лаура снова отвернулась и обняла мужа, ее рыдания перебивали крики жертвы. Драко Малфой был бледен, как смерть, он замер, как изваяние и не шевелился. Асентус Лестрейндж прижал к себе жену и смотрел на мучения Лавинии Флинт, глаза его светились мстительным пламенем.       Магнус Хоулп, видимо, разделял тревогу Ивана Долохова, беспокоился и страшился столь резкой перемены в Шарлотте, но не вмешивался, давая убитой горем матери отвести душу.       Луна Лестрейндж мелко дрожала, но молчала, стиснув зубы. Она заставляла себя смотреть вопреки желанию отвернуться. Это читалось на ее красивом лице.

***

      Казнь произвела на Магнуса неизгладимое впечатление. Они с Иваном и Шарлоттой вернулись на Гриммо, после того, как Иван уничтожил пламенем тело убийцы Салазара. Шарлотта шла, шатаясь, словно перепила огневиски, но она все еще держалась, глаза ее лихорадочно блестели, а губы кривились в улыбке.       Магнус хотел поднять сестру на руки, опасаясь, что она не устоит на ногах, но Шарлотта отмахнулась, сказав, что справится сама. Хоулп понял, что настаивать бесполезно. Шарлотта обладала на редкость упрямым нравом и, если что-то вбивала себе в голову, переубедить ее не получалось.       Вместе они дошли до комнат Шарлотты, где женщина сняла мантию и бросила ее на пол, не заботясь о порядке.       — Скажи, брат, алкоголь правда дарует забвение? — спросила она хриплым голосом.       Плечи ее поникли, стоило им остаться один на один, а улыбка покинула лицо. Ненависть и ярость ушли из прекрасных глаз, оставив лишь неописуемую тоску. Магнус не нашел в себе силы смотреть в глаза сестры. Он даже представить не мог всю силу ее боли. Ах, если бы он мог ей помочь хоть чем-то!       — Он дарует только головную боль, — промолвил Хоулп.       — Странно, Сигнус напивается уже который день, — покачала она головой, и в Магнусе вспыхнул гнев на принца.       Как так вышло, что у двух сильных людей родилось такое ничтожество? Как так вышло, что он взял от родителей только самое худшее? При всей своей ненависти к леди Беллатрикс Магнус видел ее сильные черты.       — Почему он не рядом со мной, когда так мне нужен? — с отчаянием в голосе спросила Шарлотта, приблизившись к брату.       Ее шатало, словно она выпила. Когда женщина в очередной раз покачнулась, Магнус готов был ее подхватить. Без мантии, в черной блузке и в прямой юбке в пол она казалась еще меньше, чем была. Покушение на жизнь истощило ее организм, а боль потери ударила по рассудку. Все эти дни Шарлотта почти не ела, как бы Магнус ни пытался ее заставить. Повара готовили ее любимые блюда, Магнус отлучался в Косой Переулок за десертами для сестры, но ее ничто не могло порадовать. Хоулп боялся за здоровье Шарлотты. Ему было больно видеть ее сломленной.       — Очевидно, что государственные дела запускать нельзя, Повелитель не потерпит ошибок, — ответил Магнус на вопрос сестры, тщательно подбирая слова.       Он сомневался в их правдивости, но решил, что лучше солгать во имя блага. Шарлотта не выдержит правды.       — Дела… Повелитель, — хмыкнула Шарлотта и рассмеялась, словно услышала лучшую в мире шутку.       Пучок ее рыжих волос распустился, и огненные пряди рассыпались по хрупким плечам. Магнус с болью в душе увидел в волосах сестры первые седые прядки. Ей даже тридцати нет, за что такие испытания? Шарлотта никому не причинила вреда, а судьба отняла у нее самое ценное и дорогое.       «Не судьба, а Лавиния Флинт», — поправил внутренний голос Магнуса.       — Он мне лжет, Магнус, обманывает меня, — с болью в голосе призналась Шарлотта. — Говорит, что выполняет поручение Милорда, а сам пропадает неизвестно где и с кем. Разве я плохая жена, чтобы так со мной поступать? — спросила она.       Магнус понял, сестра не в себе. В здравом уме она не посмела бы обсуждать мужа, которого любила. Но сейчас горе и боль потери развязали ей язык и стерли рамки допустимого.       — Я хотела бы его ненавидеть за все, но не могу, не могу, не могу. — В конце голос Шарлотты дрогнул, и рыдания сотрясли ее тело, лицо исказилось гримасой муки. Магнус поспешил обнять сестру и прижать ее к себе.       — Все образуется, сестренка, все наладится, — говорил он, хотя сам в это не верил. Как раньше уже никогда не будет — Магнус понимал это ясно. Какая мать забудет своего сына, прежде времени отнятого у нее? Ни один родитель не должен хоронить своего ребенка. Магнус страшился представить, насколько больно его сестре. — Я всегда буду рядом с тобой и разделю с тобой любой путь, что ты выберешь.       — Спасибо, брат, — глухо ответила Шарлотта, уткнувшись лицом в его сюртук — он избавился от мантии, едва Иван Долохов аппарировал их в особняк.       Из спальни донесся детский плач, и Шарлотту передернуло. Она отстранилась и огляделась по сторонам, словно не совсем понимала, что происходит. Но вскоре до нее дошло, что в ее спальне стоит колыбель Альтаира.       Шарлотта поспешила к сыну, и Магнус вдруг ощутил пустоту в душе, когда сестра скрылась за дверью. Она направился следом и увидел Шарлотту, склонившуюся над колыбелью младшего ребенка.       — Ты здесь совсем один, мой сладкий, — ворковала она, не обращая внимания на домового эльфа, что следил за маленьким принцем. Нянька Альтаира уволилась и сбежала, теперь за детьми смотрели эльфы.       Шарлотта подняла на руки сына, который тут же уронил голову на плечо матери, продолжая жалобно хныкать.       — Он похож на тебя, — негромко заметил Магнус, подмечая в лице ребенка черты сестры, нос с горбинкой, зеленоватые глаза.       — Да, как и Салазар, — ответила Шарлотта и замерла. Ее лицо исказилось мукой. Теперь каждая неосторожная фраза будет напоминать ей о сыне. Альтаир, почувствовав разбитое состояние матери, снова разревелся. — Тише, мое сокровище, тише, — начала укачивать ребенка Шарлотта, на ходу смахивая слезы.       Уже поздним вечером, когда Альтаир и Шарлотта отошли ко сну, Магнус решил навестить своих родных. Фелиция и Лианна остались в доме родителей Фелиции, так что Магнус не сомневался, что его жене в случае чего помогут с ребенком и та будет под присмотром. Но все же Хоулпа тянуло домой, к жене и дочери. За минувшие дни он стал свидетелем такого всепоглощающего горя, что страх поселился в его душе. Нужно было убедиться, что с его близкими все в порядке. Необходимо! Хоулп, сообщив Ивану Долохову, что вернется утром, покинул особняк на Гриммо. Выйдя на площадь, он вызвал домового эльфа и велел Полли доставить его домой.       Та перенесла его прямиком в гостиную Гампов, где они впятером коротали семейные вечера. Магнусу было приятно общество родителей его жены, он любил их так, как никогда не любил своего отца. Уж Гампы действительно заслуживали его любви, в отличие от холодного и равнодушного сэра Рудольфуса. Да он даже Шарлотту ни разу не навестил, только отправил записку с эльфом!       Вернувшись домой, Хоулп снял мантию и отдал ее Полли, а сам отправился в детскую, к дочери. Ни одна ступенька под ним не скрипнула — Магнус вспомнил, как несколько месяцев назад чинил лестницу вместе с Джаспером Гампом.       Магнус вошел в детскую Лианны, которая была жаворонком по натуре. Она рано ложилась и рано вставала, зачастую даже раньше родителей. К счастью, у них была Полли, способная накормить девочку и занять ее до пробуждения Магнуса и Фелиции.       Хоулп осторожно сел на маленький розовый пуфик, испытывая при этом странные ощущения. Вся комната была оформлена в розово-белых тонах, стены были расписаны рисунками пегасов и единорогов, и он в черных одеждах смотрелся чужеродно на фоне подобных интерьеров.       В канделябрах над кроватью горели заколдованные свечи, с которых не капал воск. Желтоватый свет освещал лицо мирно спящей девочки, его дочери. Хоулп не удержался и провел кончиками пальцев по рыжим волосам, разметавшимся по розовой подушке. Они были до того мягкими, похожими на шелк, что не хотелось убирать руку.       Лианна спала крепко, глубоко дыша. Кончики ее губ подрагивали, что же ей снится?       «Мое маленькое сокровище, моя любимая дочь, надеюсь, ты вырастешь счастливым и свободным человеком, найдешь свое место под солнцем и найдешь себя. Это все, чего я желаю», — думал Магнус, любуясь спящим ребенком перед собой.       — Магнус? — раздался со стороны двери шепот. Он даже не дрогнул, поняв, что жена вышла проверить дочь. — Не думала, что ты так рано покинешь сестру.       — Я ненадолго, Фелл, пришел убедиться, что с вами все хорошо. Соскучился по твоим объятьям и глазам дочери, — улыбнулся Магнус.       В который раз за последние годы он задался вопросом, за что ему такое счастье? Он до конца не верил в реальность происходящего, что такая женщина, как Фелиция Гамп, выбрала его в мужья, что его приняли и полюбили ее родители. Что он теперь отец.       — Я вечером испекла яблочный пирог, ты голоден? — спросила Фелиция, кутаясь в халат.       Магнус не был голоден, он поужинал на Гриммо, но не смог отказаться от возможности побыть рядом с женой в уютной ночной тишине. С Фелицией даже молчать было приятно и хорошо.       — Не откажусь, — ответил Магнус.       Он поцеловал дочь в лоб, и они с женой устремились вниз, на кухню, взявшись за руки. Пальцы у Фелиции были холодными, она все время мерзла, в то время как Магнусу постоянно было жарко.       На кухне Магнус сел за стол, а Фелиция нагрела взмахом палочки воду в чайнике, заварила чай и наполнила две кружки, затем разогрела пирог. Магнус начал есть, думая, что ничего вкуснее в этой жизни не ел. Когда он утолил голод, Фелиция хотела убрать со стола, но Магнус, поддаваясь порыву, схватил ее за руку и усадил к себе на колени. Он обнял ее обеими руками, словно боялся, что она исчезнет. Фелиция прижала его голову к своей груди и зарылась пальцами во вьющиеся рыжие волосы.       — Как твоя сестра? — спросила она.       — Ужасно, как бы с ума не сошла от горя, — ответил с болью в голосе Магнус. — Ах если бы я мог унять ее боль!       — Тише, любовь моя, тише, — зашептала Фелиция, погладив его по плечам. Ее руки всегда даровали ему покой. Вот и теперь стало чуточку легче. — Твоя сестра сильная.       — Ты ее не видела, Фелиция, ты ее не знаешь. Ни один родитель не должен терять дитя, ни один. Я ухаживаю за сестрой и с ужасом понимаю, что не выдержу, если с Лианной что-то случится.       — Тише, Магнус, — говорила Фелиция, продолжая гладить его по плечам. Хоулп прижимался к ее груди, биение ее сердца его успокаивало. — С нашей девочкой ничего дурного не случится. Я обещаю.       — Я тебе верю, — ответил Магнус, наслаждаясь лаской и поддержкой дорогого его душе человека.

***

      Не только Магнус Хоулп в эту ночь решил разделить печаль и тоску с близким человеком. Рабастан Лестрейндж, в волосах которого прибавилось седины, встал с постели и, не заботясь об одежде, отошел к журнальному столику у камина. Он налил в золоченый кубок вина и отпил из него, глядя мутным взором карих глаз на танцующее в камине пламя.       Тоска и ощущение неизбежности грядущего упали ношей на его плечи, если раньше он смеялся в лицо опасностям, то теперь у него не оставалось на это сил. Уж слишком много он пережил за свою жизнь. Быть карающим мечом Темного Лорда не так-то просто, всю жизнь Рабастан верно служил своему господину, кидался в пекло сражений, стремясь защитить мир, в котором жил. Или его просто влекла жестокость и адреналин, заставляющий кровь вскипать в жилах?       Ответа он не знал, да и не хотел знать. Временами ему казалось, что он устал, постарел и подурнел. Шлюхи не даровали ему покоя, выпивка и дебоши не приносили желаемого счастья и удовлетворения. Он словно лишился своего места в жизни и временами задумывался, а было ли это место у него? Если было, то где? Быть может, у подножья трона Повелителя и господина, или в тени старшего брата, Рудольфуса?       Рабастан допил вино, но возвращаться в постель, к той, что даровала ему малую часть утраченного покоя, не стремился. На душе скреблись кошки, его одолевали мрачные думы. А правильно ли он прожил эту жизнь? Рабастан знал ответ, понимал, что неправильно. Он смог стать воином, но человеком с большой буквы так и не стал. Утешал только тот факт, что не только он не смог стать достойным человеком. Рудольфус был хитер и умен, дальновиден, но его жизнь тоже нельзя назвать легкой и счастливой. Первая жена умерла вместе с новорожденным сыном, затем брак с Беллатрикс. Что-что, а то, как Рудольфус отошел в тень и прикрыл собой отношения Повелителя и своей жены, Рабастан не мог понять.       Он бы не смог так поступить. От мысли о том, что он, Рабастан Лестрейндж, делил бы кого-то из своих женщин с кем-то еще, пелена опускалась на глаза, а гнев ураганом взметался в душе.       Амелию Рабастан хоть и ненавидел, но он никогда не простил бы ей измены. Эта гадкая предательница, какой бы она ни была, принадлежала ему одному, и он имел право сделать с ней все что угодно.       К счастью, у этой женщины все же оставался инстинкт самосохранения, и она не явилась на похороны внука. Рабастан бы не выдержал и придушил бы ее, невзирая на последствия своего поступка.       — Что-то случилось? — раздался в тишине опочивальни чуть хриплый ото сна женский голос.       Рабастан поставил кубок на стол и не спеша вернулся к кровати.       — Я отходил утолить жажду, — промолвил он, забираясь в постель.       Миллисента, та, что даровала ему частичку утешения и покоя, зевнула, и Рабастан поймал себя на мысли, что она очень милая, особенно сейчас, будучи полусонной и растрепанной. Лестрейндж помнил, как при встрече она кинулась в его объятья, спеша утешить его, унять его тоску и боль. Все-таки он потерял внука… Рабастан обессиленно уронил голову ей на плечо и закрыл глаза.       — Я заберу твою печаль себе. Вместе мы все преодолеем, — сказала Миллисента спустя некоторое время, когда они оба разместились на диванчике у камина. Она обнимала его, гладила по плечам, перебирала его отросшие черные волосы. Рабастан, взглянув в карие глаза молодой женщины, увидел в них стальную решимость. Она не лгала и была уверена в своих словах и чувствах. Лестрейндж притянул Миллисенту к себе и накрыл ее губы своими. А дальше… Дальше все было как в тумане.        Единственное, что он спросил у Миллисенты, когда они оба оказались под пологом кровати, уверена ли она, и та ответила «да». Так они стали любовниками.       Рабастан лег в постель, и обнаженная Миллисента прижалась к нему, положила голову на его обнаженную грудь. Лестрейндж обнял ее за покатые плечи, полной грудью вдохнул запах ее волос и поймал себя на мысли, что впервые в жизни хочет проснуться в объятьях этой прекрасной женщины. Хочет, чтобы так было всегда.       «На этот раз я сделаю все правильно», — мысленно пообещал себе Рабастан и тут же поморщился, поняв, что легко и просто решить вопрос не выйдет. Слишком много преград. Но, как говорил в молодости Рудольфус, любовь стоит того, чтобы ради нее перевернуть мир. Рабастан в ответ на слова брата лишь смеялся, но теперь понял его. Спустя столько лет он его понял.

***

      Вызывать сына, когда он переживает такие непростые времена, было как-то неправильно. Асентус, должно быть, устал. Но Амелия не могла не воспользоваться моментом, когда ее отпрыск настолько уязвим и раздавлен потерей. Уж кого-кого, а маленького Руди он любил всем сердцем. К счастью, родительским инстинктом Асентус пошел в мать, а не в вероломного и жестокого отца, который вспоминал о детях лишь в дни их рождения.       Амелия облачилась в черное траурное платье. Не стоит думать, что она перенесла потерю как должное. Ей тоже было больно, все же малыш Руди, так похожий на ее Асентуса, был ее внуком. Внуком, на которого она возлагала большие надежды. Рудольфус мог стать известным и могущественным волшебником, главой рода, управляющим огромными землями, а стал властелином могилы.       А ей даже на похороны не разрешили явиться. После трагедии, унесшей жизни Руди и нерожденного внука Амелии, сэр Лестрейндж отправил ей предупредительное письмо с приказом не высовывать носа из вынужденной тюрьмы.       Амелия испытала шок, затем ярость, разнесла убранство скромной опочивальни, скомкала письмо и швырнула его в камин. Да как он посмел?! Рудольфус был ее внуком, она так его любила, а ей запретили проводить его в последний путь.       Кое-как придя в себя, Амелия удивилась подобной вспышке эмоций, обычно она хорошо собой владела. Жизнь в змеином логове многому ее научила, в первую очередь — не терять головы. Те, кто страдал излишней эмоциональностью, были обречены. А Амелия хотела жить, и жить как можно лучше.       Дни тянулись ужасно медленно. Амелия отправила сыну множество писем, приносила ему искренние соболезнования, спрашивала позволения посетить могилу внука, но все письма остались без ответа. Почти все. Спустя почти две недели Асентус прислал с эльфом записку, что навестит ее.       Да, Амелия все еще притворялась, что больна. Ей в этом помогал целитель. У сына даже не возникало подозрений, что его матери могут служить не только за золото, но из чувства привязанности. Как бы Амелии ни хотелось, чтобы сын почти всегда был рядом и служил ей сиделкой, внимал всем ее речам и советам, как прежде, этого не случилось.       Асентус изменился. Стальной стержень, который появился из ниоткуда, креп день ото дня. Юноша, нет, мужчина, нашел себя в политике… Да он три года исполнял обязанности главы рода! Да, во главе все еще был Рудольфус, но править замком, управлять бизнесом и служить Темному Лорду на расстоянии — та еще задачка. Асентус справился со всеми обязанностями дяди. Да, он не убивал врагов, но не нажил новых, что о многом говорило.       О, как была горда Амелия! Она не зря тратила время и силы на его образование, прививала ему правильные взгляды и следила за его окружением. Это давало плоды. Вот только пожинала эти плоды отнюдь не Амелия, что неимоверно ее огорчало.       Узнав, что сын ее стал номинальным главой рода, Амелия рассчитывала на увеличение содержания и гораздо большее внимание к своей персоне, но этого не случилось. Асентус был к ней холоден, что больно ранило ее материнское сердце.       Амелия поправила подол простого черного платья и вздохнула, глядя на камин. Часы показывали половину одиннадцатого вечера. Она уже вся извелась, ожидая сына.       Женщина взглянула в зеркало, что висело на стене. Выглядела она опрятно и аккуратно: волосы уложены в пучок волосок к волоску, траурное платье, бледное, выбеленное пудрой лицо для пущего эффекта.       Наконец пламя в камине окрасилось в зеленый и из него вышел высокий и худощавый мужчина, в котором Амелия с трудом узнала сына. Бледное лицо с заострившимися чертами, нос с характерной для Лестрейнджей горбинкой, серые тени под глазами, щетина, которая добавляла ему возраста — все эти перемены болью отозвались в материнском сердце. Но хуже стало, когда она посмотрела в его синие глаза, такие же, как ее собственные. Вот только во взгляде Амелии льда было намного, намного меньше.       — Приветствую тебя, сын мой. — Миссис Лестрейндж встала с кресла.       Она рассчитывала, что сын подойдет к ней, поцелует ее руку, как было прежде, до того, как все узнали о ее роли в смерти Сильвия, но Асентус наградил ее мрачным взором, от которого внутри у Амелии все покрылось инеем, и подошел ко второму креслу, сел в него.       — Здравствуй, мама, — произнес Асентус, но в его словах не было даже капельки тепла и ласки.       Амелия села на свое место, во все глаза глядя на отпрыска. Это был все тот же Асентус, которого она всегда знала, который нуждался в ее ласке и советах, по крайней мере внешне, но одновременно это был совершенно чужой человек для нее.       — Зачем вы вызвали меня?       — Разве я не могу просто так увидеть сына? — вопросом на вопрос вопросила Амелия.       Ответом ей послужил сдавленный смех, от которого дурнота накатила на женщину. Точно так же вел себя Рабастан после смерти Сильвия. Смех оборвался так же внезапно, как и начался, Асентус уставился на мать немигающим взглядом синих глаз. Взглядом, что выворачивал душу.       — Уж кто-кто, а вы просто так ничего не делаете, — промолвил он. — Я благодарен вам за то, что вы дали мне жизнь и воспитали меня, как и подобает женщине и матери. Но вы убили моего брата, — говорил презрительно Асентус.       Амелия натужно проглотила вставший в горле ком. Они никогда в разговорах не затрагивали эту тему.       — Как можно было убить члена семьи, человека, что вырос у вас на глазах? Он был моим братом… — говорил Асентус, и Амелия поняла, что сын ее пьян.       Нутро скрутило от волнения. В таком состоянии сын ее был невменяем и имел буйные повадки, как и его отец.       Амелия вздохнула, понимая, что влиять на сына не выйдет. Впрочем, даже в трезвом состоянии он не поддавался ее уговорам и приходил в ярость, когда она начинала шептать, что Асентус достоин перстня главы рода.       — Я переживала за твое будущее, — сказала Амелия. — Сколько младших сыновей, потомков славного рода Лестрейндж, нашли свое место подле старших братьев, а сколько были сосланы в нищету или лишены жизней?       — Довольно! — гаркнул Асентус, ударив ладонью по подлокотнику кресла. Он вскочил на ноги и приблизился к матери, навис над ней, как коршун. Затем склонился над ней. Видя его лицо так близко, Амелия замерла. О, как же он похож на нее. Но страх точил изнутри. — Я не понимал боль отца, тонул в своей боли. Но теперь я его понимаю… Прекрасно понимаю. Кажется, что мир рушится, горит синим пламенем, нет спасения от этой боли. Мой сын мертв, мама, как и Сильвий, он лежит рядом с ним.       — Соболезную твоей утрате, — сказала Амелия, глядя в глаза сына.       Она хотела бы протянуть руку и коснуться его щеки, покрытой жесткой щетиной, но страх сковал все ее тело, парализовал.       — Я не нуждаюсь в твоем лживом сочувствии, — промолвил Асентус. — Ты убила Сильвия, обрекла моего отца на эти адские муки, если кто-то и в силах понять мою боль, то только он. Сегодня была казнена убийца моего сына, глядя, как она умирает, я понял, как отец жаждет твоей смерти. Ты убийца, мама. Я тебе этого никогда не прощу. Не прощу и не забуду.       Сказав это, Асентус направился к камину и очень скоро исчез в зеленом пламени. Он даже не обернулся… Амелия утерла с щеки слезу, сожалея, что все сложилось именно так.

***

Успокаивающий аромат лаванды витал в воздухе. Аромалампы, в которых горели свечи, были расставлены на полке у стены. Луна лежала в наполненной ванне, утопая в белоснежной пене, и глядела на бокал сладкого красного вина в своей руке. То и дело молодая женщина отпивала из бокала, но не чувствовала вкуса. И опьянения все не наступало. Хотелось забыть последние дни. Ее дочь почти поправилась, хотя у бедняжки по утрам болел живот, и никакие усилия лекарей не помогали. Пандору временами тошнило, не кровью, к счастью, но все равно хорошего в этом мало.       «Бедная моя девочка», — думала Луна, сжимая в руке бокал вина.       Пандора родилась прежде срока, слабенькой, и Лестрейнджи опасались, что девочка не выживет. Рудольфус, тот самый Рудольфус, который беспощадно вырезал защитников Хогвартса непростительными, который пытал членов Ордена Феникса, для которого человеческая жизнь ничего не стоила, окружил дочь заботой, лучшими врачами, лучшими лекарствами. Кажется, он даже сыновей, что однажды продолжат великий род, так не любил… Луна глядела на мужа и не узнавала в нем человека, за которого вышла замуж. Он изменился. Или изменилось ее отношение к нему?       Впрочем, Луна не питала иллюзий и понимала, что, столкнись они на поле боя в битве за Хогвартс, она бы непременно пала от его руки. И как так получилось, что они теперь женаты? Вот уж причудливо играет судьба.       Леди Лестрейндж скользнула взором по ванной комнате, в которой нашла уединение после долгого дня. Она все еще слышала предсмертные крики Лавинии Флинт, видела перед внутренним взором ее тело, как она металась по снегу, извергая из нутра свои же кишки.       «Это было ужасно, слишком жестоко», — твердила совесть, но Луна усилием воли затыкала ее. Как мать, она прекрасно понимала жажду мести Шарлотты, если бы с ее дочкой случилось такое… Луна бы придушила эту тварь своими же руками. Да она Магнуса хотела проклясть. Луна вспоминала, как глядела в глаза пасынка, очень похожие на взор Рудольфуса, и не испытывала ничего, кроме ненависти. Ей казалось, что она могла даже Аваду Кедавру сотворить, настолько велика была в ней ненависть, злоба и жажда убить.       И когда она такой стала? В какой момент предала свои принципы? Когда именно в ней умерла добрая девушка, верящая в нарглов и мозгошмыгов, когда не стало Луны Лавгуд и родилась Луна Лестрейндж? Неужели общество слизеринцев и Рудольфуса так плохо на нее влияет?       Луна допила вино и отставила бокал на край ванны. Она, замерев, некоторое время глядела на то, как капли стекают по стеклу, алые-алые, как кровь.       Теперь она — соучастница убийства, как и Асентус с Лаурой, Драко Малфой, Шарлотта, Магнус и Иван. Они теперь соучастники, им вместе гореть в этом пламени.       Впрочем, убийца поплатилась за содеянное, за убийство невинных детей, за страдания матерей. Но стало ли легче Шарлотте, угасла ли боль Асентуса и Лауры? Едва ли.       Луна, поняв, что не может дальше себя терзать, тяжело вздохнула. Завтра важный день, она осуществит небольшой переворот за спиной у Шарлотты, пока та увлечена горем. Нутром женщина понимала, что Шарлотта еще больше ее возненавидит, но благотворительный фонд, созданный Амелией, прекрасный рычаг для давления на общественное мнение. Ей нужно заново создать репутацию для своей семьи, во имя будущего ее сыновей и дочери.       Шарлотта больше увлечена личными проблемами, а теперь боль потери властвует над ней. Она не скоро оправится от удара, и фонд может уйти не в те руки. Нельзя терять столь ценный рычаг, нельзя. На должность главы фонда претендует несколько кандидаток. В том числе и Аманда Пиритс, невестка Роберта Пиритса. Видимо, не только Луна понимала суть происходящего. Одновременно с ней в благотворительное общество вступила и леди Пиритс.       Луна смогла перетянуть на свою сторону нескольких попечительниц. Кому-то она подарила ценные, редкие книги для семейной библиотеки, кому-то написала картину, семейный портрет, кто-то был падок на золото, кому-то пообещала протекцию семьи Лестрейндж, благо Рудольфус был не против.       Оставалось надеяться, что ее меры сработают, и уже завтра ее изберут главой благотворительного фонда.       — Я все меньше и меньше в тебе вижу свою жену, — раздался в тишине хриплый мужской голос.       Луна вздрогнула и воззрилась на мужа, у которого была ужасная черта — приходить к ней в ванную, пока она наслаждается одиночеством и думает. Рудольфус никогда не стучал, что бесило еще больше.       — По-моему, я все та же, — ответила Луна, глядя на супруга, который был облачен в черные парадные одежды. Он вернулся из министерства, горе горем, а служба не будет ждать. Лестрейнджи и так получили сильный удар, будет удивительно, если никто этим не воспользуется.       — Ты повзрослела, жена, стала сильнее, умнее и хитрее, — промолвил Рудольфус, садясь на край ванны.       Луна глядела в лицо супруга, подмечая все новые и новые морщинки на его лице. Взор зеленых глаз потускнел. И снова сердце сковал страх, что он уйдет слишком рано, оставит ее и детей. Что тогда с ними будет? Конечно, Рудольфус не стар по меркам волшебного мира, но он воевал большую часть жизни, получал боевые раны, а темная магия коварна и сурова, она всегда оставляет следы и дает о себе знать даже спустя многие годы. К тому же Азкабан не курорт.       Луна надеялась, что хотя бы до совершеннолетия сыновей Лестрейндж доживет, передаст им свой бесценный опыт, научит управлять семейными делами и защищать себя и ее.       — Все мы меняемся, — ответила леди Лестрейндж, откидываясь на бортик ванны. Усталость ее усилилась. — Как дела в министерстве? — спросила она и, поддавшись какому-то порыву, протянула руку и сжала ладонь мужа. Тот сжал в ответ ее руку и вздохнул, поморщившись.       — Пиритс снова что-то мутит, — процедил Рудольфус, и Луна с тоской подумала, что мира между их семьями никогда не будет. Все же они не смогут друг друга простить. Осталось попробовать минимизировать потери, защитить семью. — Расхаживает по министерству, словно это его вотчина, говорит со служащими, пытается плести интриги своим скудным умишком.       — Уверена, ты оборвешь его ниточки, — улыбнулась Луна, глядя в глаза мужа. — Иначе и быть не может. А я избавлюсь от его невестки.       Видимо, у всех Лестрейнджей аллергия на Пиритсов. Полумна помнила Аманду Сервин по школе, тихая и скромная девушка, не привлекающая чужого внимания и сидящая в своих книгах. Они никогда не были подругами, но Луна не испытывала к ней ненависти. Но стоило ей на благотворительном обеде встретить за столом Аманду Пиритс, как нутро Луны сжалось. Одной только фамилии оказалось достаточно для неприязни, и с каждым днем неприязнь эта крепла.       — Невестки? — спросил Рудольфус, хмурясь. — Чем она тебе не угодила? Она тихая и спокойная девушка.       Луна взглянула на мужа с усмешкой, не понимая толком, что повторяет его мимику. Была у мужчин отвратительная черта — недооценивать женщин. Опыт с Амелией и Андромедой ничему их не научил.       — Чем тише омут, тем страшнее в нем черти, — пословицей ответила леди Лестрейндж.       — Не замечал за тобой такой мудрости, — сказал Рудольфус и, поднеся к губам ее руку, оставил невесомый поцелуй на влажных пальцах.       Луна, ощутив прикосновение теплых губ, смутилась. Этот поцелуй показался ей интимнее других, страстных поцелуев, тех, что сыпались на нее под пологом супружеской постели.       — Учусь у лучших из лучших, — льстиво, со смешком, сказала она.       Через некоторое время, покинув ванную комнату, Луна лежала в постели. Она высушила заклинанием волосы, нанесла на них специальный отвар, чтобы они блестели и выглядели здоровыми. Лицо ее было напитано масками, от которых кожа стала нежной-нежной. Пожалуй, эта сторона жизни ей нравилась. Деньги Рудольфуса позволяли ей абсолютно все, в том числе и ухаживать за собой как подобает.       Полумна закрыла глаза, как вдруг ощутила, что Лестрейндж пододвинулся ближе и прижался к ней. Рука его скользнула под ткань сорочки, провела по нежной коже бедра. Однако у Луны не было настроения. Она открыла глаза и уставилась на резной столбик кровати.       — Я устала, Рудольфус, завтра сложный день, я должна выспаться, чтобы осуществить задуманное, — промолвила Луна безо всякой надежды, что он ее послушает. Уж к чему-чему, а к супружескому долгу Рудольфус подходил основательно.       — Спокойной ночи, — сказал Лестрейндж и убрал руку с ее бедра.       Луна испытала удивление, чтобы Рудольфус да отступил, с ним точно все хорошо? Впрочем, допытываться она не стала. День выдался тяжелым, а завтрашний обещал превзойти сегодняшний. Поэтому Луна закрыла глаза и очень быстро уснула.

***

      — Что я получу взамен? — спросила хриплым голосом Андромеда, перетирая в ступке мазь, что готовила для раненого бойца. Члены лагеря вновь напоролись на засаду в одном из маггловских поселений. В последнее время удача им не благоволила.       — Простите? — спросила женщина, что каким-то образом вышла на одного из них.       Андромеда не знала, как и пыталась незаметно подглядеть ее мысли. Она столько усилий приложила для того, чтобы надежно спрятать лагерь, людей, что могут сражаться, но их нашла какая-то домохозяйка. Если эта женщина справилась, значит, не ровен час, как Пожиратели Смерти заявятся к ним в гости.       — Что получу взамен? — спросила Андромеда. — Что вы можете нам дать?       — Поддержку, — сказала собеседница, и Тонкс скрипнула зубами, начиная еще сильнее и быстрее перетирать мазь в ступке. С каждым днем она все больше и больше понимала любовь Пожирателей Смерти к Круциатусу. Какую поддержку можно ждать от домохозяйки? Сара де Розир не умела сражаться, да и фигура у нее была отнюдь не боевая, Андромеда видела это. Слишком грузная, неповоротливая, слабая.       Она могла бы стать шпионом, но опять же где? Сара де Розир была уволена из Лестрейндж-холла, не имела полезных знакомств, ее дочь была мертва и не смогла стать пешкой в грядущей игре престолов.       Де Розир встала и подошла к Андромеде со спины. Тонкс ощутила прилив ярости, она терпеть не могла, когда к ней подкрадывались сзади. Враги и предатели всегда бьют в спину — так говорил ее покойный отец, и Андромеда помнила об этом, предпочитая держать спину прикрытой. Да она даже рабочий стол поставила так, чтобы не стоять спиной ко входу. Мало ли. Вдруг кому-то не понравятся ее методы ведения борьбы.       Андромеда нашептала Лонгботтому, чтобы повстанцы тоже начали учить непростительные проклятья. Она обучала особенно сильных магически волшебников темным проклятьям, что знала с юности. Все же отец передал ей самое ценное, что может передать родитель ребенку — знания.       Конечно, подобное положение вещей многим не нравилось.       Гермиона Грейнджер мутила воду. Она не одобряла методы Андромеды, и та полнилась злобой и яростью. Да кем эта девчонка себя возомнила?!       Это она, Андромеда, помогала сопротивлению золотом, лекарствами и амулетами, ради них она строила из себя примерную женщину этого тюфяка Лавгуда! Это она, Андромеда, окружила лагерь защитными рунами, рунами, у истоков которых — жертвоприношение животных, коз, если быть точнее. И Андромеда понимала, что ради внука могла принести в жертву и людей. Ее теперь мало что пугало. Это она, Андромеда, была лекарем повстанцев, готовила для них амулеты, порталы и целебные снадобья. Кто еще из этих зеленых юнцов, цепляющихся за праведность и доброту, способен на такое?       Андромеда смотрела в глаза Гермионы и испытывала желание отравить ее как можно скорее, не дожидаться родов. Временами она со злостью думала, почему Беллатрикс наградила Грейнджер надписью «грязнокровка», а не вырвала ей язык, и ужасалась своим мыслям.       Тонкс хотела бы заткнуть рот девчонке, которая считала себя во всем правой и не видела дальше своего носа, но пока польза от нее перевешивала вред, да и палочку держать в руках она умеет. Сейчас каждый боец на счету.       Сцепив зубы, Андромеда терпела выходки девчонки, не понимающей простую истину: чтобы выжить, нужно грешить больше врагов. Как Темный Лорд и его прихвостни. И Андромеда готова была следовать этой истине.       — Вам нужды средства, миссис Тонкс, — заговорила де Розир сбивчивым тоном. Андромеда отошла к стулу со спинкой, села на него, положив руки на подлокотники, вытянула больную ногу. Но даже так она сидела, как на троне, с прямой спиной и гордо поднятым подбородком.       Тонкс краем глаза взглянула в зеркало, увидела свое отражение и испытала раздражение. Она была похожа на Беллатрикс, когда ту судили за преступления. Вот уж действительно, кровь не вода. Они сестры, похожи даже в мельчайших жестах, две стороны одной медали, но никогда не смогут жить в мире… А ведь когда-то они были неразлучны, но судьба, нет, собственные поступки раскидали их по разные стороны баррикад, сделали непримиримыми врагами.       — У вас они есть? — прищурив взор, спросила Андромеда.       — Есть, — ответила Сара де Розир, глядя на нее серым взором. — Мой покойный муж служил в аврорате Франции, там же работают мой брат и дядя, они могут найти для вас союзников за пределами Британии.       Подобное было необходимо. Андромеда знала, что они слабы. Сколько бы она ни делала для повстанческой сети, какие бы интриги ни плела, пока не удавалось их всех объединить под одним знаменем. Враг силен, у него есть ресурсы людские, магические, денежные. У них же ни того, ни другого, ни третьего. Да и как убить Темного Лорда, опыт предыдущих несчастных, кто пытался это сделать, говорил, что это невозможно. Однако Андромеда была уверена, что смертны все, даже великие. Осталось найти способ.       — Звучит неплохо, но этого мало, — покачала головой Андромеда, нутром ощущая, что все не так просто. Ее слизеринское чутье шептало, что де Розир чего-то жаждет взамен. — Мне нужны ингредиенты для зелий и амулетов, нужна провизия для лагеря, ткани на палатки, сами палатки, подойдут даже маггловские, к сожалению, мои перемещения ограничены. За мою голову назначена цена, — перечислила Тонкс. Да, Рабастан жаждал ее крови. Вероятно, его самолюбие пылало, с ним сошлась в схватке женщина, да еще и выжила!       — Я сделаю все, что нужно, — ответила де Розир смиренно, подтверждая мысль Андромеды.       Тонкс осторожно коснулась разума стоящей перед ней женщины и увидела Косой Переулок, залитый солнечным светом. Разум Андромеды словно слился с разумом де Розир. Она смотрела на высокого и симпатичного мужчину с рыжими волосами, что был так похож на Рудольфуса в молодости. Андромеда знала, что у Рудольфуса есть бастард, должно быть, это он.       Мужчина держал на руках рыжеволосую девочку, которая заливисто смеялась, сидя на руках у отца. Рядом шла смеющееся девушка, в волосах которой сияло золото.       А Андромеда испытывала лишь обиду, тоску и всепоглощающую ненависть, сжигающую разум, толкающую в бездну.       Она вынырнула из мыслей Сары де Розир и некое время смотрела ей в глаза. В сером взоре Андромеда увидела отражение своей собственной боли, она узнала ее без труда. Так смотрит мать, потерявшая единственное и драгоценное дитя, так смотрит раздавленный потерей человек. Андромеда ежедневно видела этот взор в собственном отражении.       — Что случилось с вашей дочерью? — спросила Андромеда, до которой новости доходили с опозданием или не доходили вовсе. Мука исказила черты Сары.       — Она умерла, а преступник не был наказан, — сказала де Розир.       — Ты жаждешь возмездия, суда для него? — спросила Тонкс, уже зная ответ. Но почему Сара пришла именно к ней?       — Я хочу, чтобы он страдал так же, как страдаю я, — заговорила де Розир сбивчивым шепотом. — Хочу, чтобы он разделил со мной боль потери, лишился самого важного в жизни, потерял смысл жизни и жил с этой потерей.       — О ком ты? — спросила Андромеда, желая удостовериться.       — О Магнусе Хоулпе, что убил мою дочь, мою нежную Мадлену и внука, своего сына, а потом построил свое счастье на их костях, — всхлипнула Сара и поспешила утереть слезы.       Андромеда снова увидела перед внутренним взором Косой Переулок, залитый солнцем, и маленькую девочку с румяными щечками и рыжими волосами на руках у отца… Бедное дитя.       На мгновение Тонкс испытала жалость к девочке, дети не должны платить за грехи родителей. Но тут же вспомнила о своей дочери, что заплатила за ее, Андромеды, грех.       «Нам нужны все ресурсы, я должна сберечь внука, должна отомстить, поскольку, пока они живы и царствуют, мы будем прозябать во тьме», — успокоила она голос совести. Один ребенок — не самая большая жертва за надежду на спасение. Вдруг родне Сары получится найти для них союзников?       — Цена будет уплачена, — приняла Андромеда решение.       «Да, я дочь своего отца. И я такая же, как Беллатрикс, такая же, как они», — подумала Тонкс с отвращением к себе.       Андромеда глядела в ровную гладь зеркала. Ночь царствовала в бренном мире, шатер ее был укрыт чарами, сигнальные руны были расписаны вдоль периметра. Тонкс опустилась на колени перед зеркалом, поставила на пол чашу, наполненную козьей кровью.       Официально, для ее соплеменников, как она мысленно их называла, они украли козу на пропитание. Но во время забоя Тонкс собрала часть крови, сообщила всем, что кровь нужна для лекарственных зелий. Она видела, что Грейнджер ей не верит, но девчонка, к счастью, промолчала. У нее все же случались приступы благоразумия, редко, но случались.       Андромеда собиралась с духом. Она глубоко вдохнула и выдохнула, осознавая, что рискует собой. Но пути назад нет. С каждым днем, идя к цели, Тонкс чувствовала, что в погоне за местью теряет себя. Принял бы Тэд ее такой? Поняла бы ее Нимфадора? Да за малую часть заклятий и ритуалов, что она творила сейчас, до войны ее бы заключили в Азкабан.       «Отец бы тобой гордился», — ехидно заметил внутренний голос. И Тонкс снова его заглушила, не время колебаться. Она усыпила внука, тот проспит до утра. Он ничего не увидит. Андромеда видела расстановку сил, понимала, что они слабы, что мечты о свержении Темного Лорда пустые. Как свергнуть того, кто обладает всеми знаниями мира? Как к нему подобраться?       Временами Андромеда думала, что продала бы душу дьяволу, если бы это было возможно. Но ад, увы, пуст, как и рай. И ад, и рай придумали люди.       Впрочем, и у Тонкс были секреты. Она была потомком самого древнего рода. На протяжении тысячи лет существовало благороднейшее и древнейшее семейство Блэков, за это время они накопили бесценные знания, изобрели много проклятий и заклятий, закрепили в своей крови многие таланты. Помимо большого магического потенциала, представители рода Блэк обладали даром предвидения разной степени выраженности.       У кого-то это были вещие сны, кто-то видел разрозненные события, кто-то мог давать пророчества различной степени точности.       Андромеда иногда видела вещие сны, Нимфадора предчувствовала свою смерть, а маленький Тэдди в день, когда Андромеда едва не погибла от руки Рабастана Лестрейнджа, твердил, что за ней явится сама смерть, и маска у этой смерти серебряная с черными вензелями. Такую носил Лестрейндж. И он действительно пришел за Андромедой.       Андромеда не развивала дар предвидения, поскольку любой дар может стать проклятьем. Отец говорил, что за все нужно платить, Блэки платят за знания и силу рассудком.       Но выбора не было.       Тонкс начала колдовать. Она нанесла кистью на зеркало руну, затем порезала палец и нарисовала вторую руну снизу, сверху и по бокам от первой. Ей нужно знать, что грядет, она должна узнать тайны будущего.       Зеркало — это отражение реальности, через него можно видеть грядущее. В юности они с сестрами гадали напротив зеркала. Беллатрикс увидела корону и череп, увидела неприступные стены Азкабана. Нарцисса — колыбель и павлина. Андромеда увидела смерть.       Тонкс начала читать заклинание и задрожала, глядя на свое отражение. Оно начало плыть.       «Не может быть», — думала женщина, видя, как змея пожирает змею. Она видела мальчика с черными волосами и серыми глазами, что говорил со змеей, видела себя рядом с этим мальчиком.       Андромеда ощутила, как из носа ее хлынула кровь, и прервала заклинание. Горло сжало от тошноты. Женщина содрогнулась от рвотных позывов, расставаясь с содержимым желудка. Утерев губы, Андромеда без сил растянулась на полу. Глядя на свод шатра, она ощущала смятение.       Мальчик, владеющий парстенлангом, рядом с ней. Только Темный Лорд и его потомки владеют этим даром. Что должно случиться, чтобы мальчик оказался в ее руках? Чей он сын?       Беллатрикс вряд ли бы позволила этому ребенку жить, будь он сыном Темного Лорда. Бастард Сигнуса?       Озарение снизошло на Андромеду. Тело в миг наполнилось силой, и женщина села, лихорадочно думая. Да, Темный Лорд непобедим. Сойтись с ним в прямой схватке — самоубийство, его убить невозможно, пока он силен магически. Отравить тоже не выйдет, его замок охраняется так, что даже муха не пролетит мимо. Для того, чтобы послать проклятье, нужна личная вещь, волос, ноготь или кровь… Кровь! Мальчишка, что явился ей в видении, он носитель его крови. Его потомок, они связаны. Если у нее будет этот мальчишка, то она сможет уничтожить Волдеморта, наложить на него проклятье. Правда кровь нужно выжать до капли, поскольку мальчишка — не сам объект атаки. Одна смерть — это одна жизнь.       Иссушить мальчишку, убить его, чтобы добраться до Волдеморта.       Но есть еще наследники, дети Сигнуса, их так убрать не выйдет. Одна жизнь — одна смерть. Для них нужно приготовить что-то другое. Но для начала найти этого мальчика. Он уже родился или нет?