sex money feelings die

На пороге собственного порока. Как быстро меняются приоритеты, стоит сорваться с рычага, пустить свою безутешную душу блуждать по этому тёмному коридору, где свет дают только запыленные светильники, а большие керамические кувшины с бордовыми пионами заставляют хотеть большего. Ёсана не звали, но и не отпускали. Иногда лишь невзначай проверяя его наличие позади. Карточка приложилась к двери, послышался затвор замка. — Заходи. — Думаю, ты меня неправильно понял… Лопатки вжимаются в резанную деревянную дверь, на автомате руки выставляются вперёд с целью защититься. Пусть пока и непонятно от чего именно. Парень на данный жест реагирует смешком, а глаза дьявольски-чёрные, чернее углей, которыми Ёсан так любит рисовать. — Ну ты разве не искал «художника»? — Искал. — Тогда в чём проблема? Золотая отполированная ручка резко нажимается вниз, и Ёсан почти падает спиной в пустоту, но его вовремя придерживают за талию. Почти так же молниеносно ставят на ноги и, напирая телом, всё-таки заставляют войти. Снова звук замка. — Слушай, я правда не понимаю, что ты собираешься делать, но это не очень хорошая идея. Ёсан чувствует, как веки тяжелеют, то ли от выпитого, то ли от приглушённого тёплого света настольной лампы. Боковым зрением пытается рассмотреть комнату, от чего приходит в некий, давно не свойственный ему шок. Стены, выгравированные с золотым напылением, чёрные атласные простыни переливаются жидким перламутром, кровать довольно большая, а на железном изголовье вырезанные силуэты роз. Возле кровати стоит некий столик со стеклянной крышкой наверху, напоминает большую шкатулку, но что лежит внутри, посмотреть не получается. Всё выглядит безумно красиво, дорого, роскошно. Ёсан машинально начинает пятиться назад, парень же скалится и потирает ладони, хлопает несколько раз. — На самом деле, пока что у меня совсем никаких идей. Пальцы похолодели и брал мандраж. Куда сильнее, чем на всех экзаменах за эту неделю. Догадки начинают заползать в голову, подобно скарабеям, так же селятся под кожу и глубоко в нервную систему. Тремор рук и дрожь в коленях, когда до Ёсана доходят почти впритык, от чего становится даже страшно дышать. Парень смотрит ещё с мгновение. Ёсан успел запомнить кривоватую улыбку перед тем, как его целуют. Точнее, поцелуем назвать это сложно. Ёсан целовался с девушками — да и с парнями было дело, — и это нечто такое посредственное, но приятное. Когда губы нежно перебирают, проходятся по ним языком и, самое главное, дают дышать. Сейчас же определение слова «поцелуй» утратило своё значение совсем, становясь чем-то опасным, диким и необузданным. За шею и глубже, сразу с языком. Насилуют губы, прикусывая их почти до крови, пресекая любые возможные попытки взять инициативу на себя. Ладонь давит на затылок, требуя больше и сильнее. Вторая покоится на предплечье, и Ёсан чувствует, как с натиском она двигается выше, почти доходя до шеи. Но самое главное, Ёсан понимает, что у него нет воздуха. Его забирают, буквально выкачивая кислород. Когда он пытается вдохнуть, вдыхают вместе с ним, сразу же воруя каждый вдох, каждый выдох. Стук сердца отдаётся в ушах, а виски нещадно сжимает, давление такое сильное, что ещё немного, и голова просто взорвётся. Ёсан давно упёрся своими ладонями в грудную клетку напротив, надавливает со всех сил, но не помогает. Вместо этого чувствует мышцы и как спокойно расширяются лёгкие. А вот его собственные горят огнём из-за недостатка воздуха, и кажется, ещё немного и у него случится обморок. Он всё-таки его отпускает. Но руку с затылка не убирает, всего лишь перемещает ближе к уху, большим пальцем поглаживая скулу. Ёсан дышит загнанно, как лошадь после гонок, губы пульсируют и немеют, а взгляд потерянный. Он пытается вырваться, но тут же оказывается пригвождён к стене, на этот раз уже так, что в лопатках кольнуло. — Ты какой-то странный. — Шею окольцовывают длинные пальцы, массируют, пока что только слегка надавливая. Сердце уже ушло давно не в пятки, а прекратило работу и застыло, как и сам Ёсан. Невольно он вспоминает про Сана и недоумевает: то ли обманули их двоих, то ли его одного. Конечно, он выяснит, если только выберется отсюда живым и более-менее невредимым. — Рисуешь, что ли? — Щеку обдаёт горячим дыханием, и носом ведут выше по виску, вдыхая запах светлых волос, которые так же, как и весь Ёсан, пропитаны акварелями, гуашью и маслом. В глазах сразу же загорается жгучее любопытство, которое становится только больше, когда в ответ получают слабый кивок. — Интересно… Он медленно обводит языком свои же губы, и Ёсан, сам того не подозревая, засматривается. Его всего колотит, это видят и этим пользуются. — Я правда просто хотел поговорить об искусстве, — голос неровный, немного хриплый, как будто вот-вот польются солёные дорожки по щекам, но Ёсан почему-то не хочет плакать. Ему безумно страшно, неудобно, всё ещё чувствуется хватка на шее, но ком в горле не от слёз, а от резко нахлынувшего вожделения. — Искусство… — слово растягивают, пробуют на вкус. — Хочешь, покажу тебе настоящее искусство? — спрашивают явно с подтекстом, вот только понять бы с каким. Ёсан уверен, что в его глазах сейчас плещется необъятных размеров паника. Ещё минута, и она, возможно, вырвется наружу. Он чувствует лёгкое головокружение и прикрывает глаза всего лишь на секунду, но этого хватает, чтобы его молчание приняли за знак согласия. Губы накрывают его собственные в этот раз немного мягче, но с таким же диким напором. Ёсан всё ещё зажмуренный, боится открыть глаза, чтобы лицезреть собственное падение. Так как и на свой первый серьёзный рисунок он не хотел смотреть, и чтобы не видеть недостатки и шероховатости, он сжёг его. А сейчас собирается сделать тоже самое с собой. На плечи надавливают, усаживая на кровать. — Только сегодня и только в качестве исключения, — отходят и дают время. Ёсан понимает, для чего. Он стягивает водолазку, взъерошивая волосы, выпирающие позвонки обдаёт холодом, скидывает ботинки, а после пальцы замирают на ремне штанов. Ёсан удивляется, когда обнаруживает внезапное возбуждение, глаза слипаются, но каким-то образом сознание остаётся ясным, всё больше пропитываясь желанием. — А ты смышлёный. — Уже знакомый аромат ударяет в нос. Приторно-горький, он добирается до мозга, заставляя все его клетки отмирать, и невозможно представить, что он может сделать с плотью. — Чего застыл? К нему подходят, в руках держа баночку с чем-то жидким. Ёсан смотрит неуверенно, но пальцами всё же расстегивает бляшку ремня. Парень наблюдает, но потом вздыхает, уставая ждать. Ёсана опрокидывают на спину и нависают сверху. Простыни приятно холодят кожу, которая успевает покрыться мурашками, когда с него стаскивают остатки одежды, отшвыривая куда-то в сторону. Инстинктивно колени сводятся, но их тут же разводят обратно. — Ты даже не сопротивляешься? — близко, выдыхая в губы. Содержимое баночки выливается на живот, и аромат становится ошеломляющим. Как едкий дым, заставляет глаза слезиться, а кожу обжигает. Пальцами размазывают, рисуя, спускаются ниже, задевая член, и Ёсана как будто пробирает током. — Обычно я этого не делаю, но для тебя в качестве исключения… Пальцем осторожно надавливают на колечко мышц, целуя куда-то в висок, демонстрируют обманчивую нежность. Шёлковые простыни настолько тонкие, что невозможно ухватиться, поэтому Ёсан хватается за грубую ткань пиджака, сжимая как можно сильнее, старается не издавать звуков. — А ты не думаешь, что это немного несправедливо, что раздетый только я? Говорит тихо и ладонями пробирается под воротник, оглаживая ключицы и плечи. Ёсан выглядит хрупко, как фарфоровая кукла, его даже иногда принимают за девушку, но вот только внешний вид как всегда обманчив. Не зря всех великих художников считают сумасшедшими. Ёсан ловит на себе заинтересованный взгляд, а потом выгибается до хруста, когда в него резко вгоняют второй палец. — Тогда можешь исправить ситуацию. И Ёсан исправляет. Его кидает в жар, на лбу выступил пот, но руки работают как никогда быстро и чётко. Тонкий ремешок на талии, на вид изящный, но на ощупь жёсткий и твёрдый. Ёсан расправляется с ним быстро, пиджак раскрывается, и, как и предполагалось, под ним ничего, кроме рельефов оливковой кожи. Он проводит ладонями вниз, располагая их на бёдрах, сжимая через ткань брюк. Ёсан не жертва хищника, он сам хищник. Возможно, не самый большой и опасный, как тигр или же гепард, скорее как паук. Завлекает в свою паутину, а потом связывает липкой нитью и ждёт, пока добыча задохнётся, чтобы съесть её. Пальцы так же резко убираются. Ёсан взгляд не прячет, немного дрожит, но не от страха, а от предвкушения. Он не может понять, почему его так ведёт, ведь люди и какие-то человеческие утехи давно перестали разжигать в нём огонь. Парень освобождается от одежды, налегает сверху и ведёт губами вниз по шее, ключицам, соскам, периодически их прикусывая. Ёсан тоже не отстаёт, руками исследуя тело, которое оказывается так же приятно трогать, как и новые холсты. Он зарывается пальцами в чёрные мягкие волосы и сжимает пряди. Довольно смело. — Как тебя зовут? — Руки оказываются захвачены, их ведут вверх к изголовью. Поднимая глаза, Ёсан видит, как тонкий ремешок, что был на талии, обвивается вокруг его запястий, через силуэты выгравированных железных роз. Кожу сразу сдавливает и натирает. — Кан Ёсан, — глаза в глаза, без намёка на страх, показывая превосходство. Но голос предательски ломается, когда членом проезжаются по промежности, надавливая. — Ёсан, ты знаешь, почему я художник? — Входят медленно, позволяя привыкнуть, но Ёсана это не спасает. Ему больно, но не от внешнего проникновения, а от проникновения во внутрь всех систем этим голосом, взглядом, аурой. Резкий толчок, и с губ Ёсана вырывается первый стон. Почти утробный, из самых глубин его души. — Я люблю рисовать эмоции. Рисовать их на людях. Его не затыкают, позволяя стонать громко, наоборот делая всё, чтобы стоны получались ещё громче, утверждая доминирование. Ёсан обхватывает такой неприятный ремешок, вытягивается вверх, пытается смотреть, но веки сами прикрываются от столь невероятного наслаждения. С каждым новым толчком, с каждым новым движением его как будто разбирают на молекулы, а затем собирают заново. На его шею ложится рука, надавливая на артерию, перекрывая воздух. Ёсан не сопротивляется, но всё-таки кусает за запястье, отчего получает пощёчину. Щеку сразу же обдаёт жгучая боль, а в него толкаются особенно сильно, задевая комочек нервов. Тело становится натянутое, напряженное, но привыкнуть не дают. Зубы смыкаются сначала на плече, прокусывая почти до крови, потом на рёбрах, от чего становится действительно больно, но Ёсан не кричит. Лишь сильнее сжимает ногами талию, заставляя придвинуться ближе, войти глубже, хотя и так уже на грани. — А ты та ещё маленькая дрянь. Ёсан специально губу закусывает, бёдрами поддаётся вверх. Его окутал туман, но он может видеть, как прекрасно лицо напротив, как пот струится вниз по точенным скулам, тонкой шее и структурному телу. Он как будто скульптура, созданная в Афинах, вот только не Афродитой или Зевсом, а самым настоящим Аидом из самых недр ада. Целуют бешено, жадно и без того забирая последние остатки кислорода, руками надавливают на рёбра, просчитывая каждую косточку, и полосуют ногтями, создавая кровавые рисунки. Но Ёсану нравится, в нём зажигается огонь, вспыхивают химические реакции, и ему хочется создавать нечто прекрасное, похожее на этого парня. Создавать, но в тоже время разрушать и ломать. Темп замедляется, но это не помогает, Ёсан хочет ещё. Он как будто попробовал наркотик, и теперь у него появляется зависимость. Уже появилась. — А как тебя зовут? — в горле першит, а голос севший и хриплый. Хватку на шее слегка попускают, и Ёсан вдыхает как можно глубже, запасаясь наперёд. Вместо ответа ему зарываются в волосы, оттягивая их и заставляя Ёсана прогнуться. Берут его медленно, но всё ещё грубо. Шею отпускают совсем, и Ёсан облегчённо выдыхает, но тут же давится воздухом, когда рука ложится на его член. — Знаешь, говорят, что Микеланджело был явно повёрнут на фетишах, помешанный на смеси насилия и нежности, — голос такой же севший и тихий, пальцы сжимаются на члене сильнее, двигаясь мучительно медленно. — Я думаю, в этом есть своя прелесть… — Ёсан чувствует, как живот обдают дыханием, кончики волос щекочут, с них капает пот, но его тут же слизывают языком. Мокро, пошло, грязно. Руки занемели, а укусы по всему телу нещадно щиплет, стоит только подуть на них. Ёсан расплавленный уже полностью, но его мучают больше, как будто ещё недостаточно. — Можешь уже закончить? — стон вперемешку с хныканьем. — Ты хотел сказать «кончить»? Эта гаденькая улыбочка настолько надоела, что если бы у Ёсана были свободны руки, он бы точно стёр её. Но вместо этого он может только дёргать запястьями, заставляя ремешок врезаться посильнее в кожу, делать больнее. На него смотрят победно, как будто заполучили трофей, губами накрывают в последний раз и толкаются тягуче медленно, но сильно. Ёсан заходится новыми стонами, прямо в губы, когда наконец-то сжимается внутри, и перед глазами мельтешат разных цветов пятна, как на испачканной палитре. Пребывая на грани сознания, он слышит протяжный низкий стон, а потом чувствует, как на него падают сверху. Прикусывают хрящик и говорят на выдохе: — Пак Сонхва. Очень приятно познакомится.

***

Белый свет заливает комнату, которая утром выглядит совсем не такой пугающей, как в темноте. Скорее пустой и немного жалкой. Простыни смятые, влажные и грязные. Ёсан открывает глаза, что в висках отдаётся режущей болью. Мозг проснулся, запустились процессы. Тело немеет, он хочет пошевелить руками, но те как будто поломаны, и каждую косточку сковывает тянущая боль. Ёсан фокусирует взгляд, по крайней мере пытается, и замечает, что комната пустая. Оказывается, кроме кровати, здесь ещё было небольшое кресло, где лежат его вещи. Аккуратно сложены. Пятки касаются холодного пола, окно немного приоткрыто, и Ёсан делает шаг, но тут же морщится от боли. От затылка до щиколоток его пронизывает удар тока, а поясница нещадно колет. Ёсан шипит, пытаясь дойти к креслу, как замечает некий резкий отблеск. Поворачиваясь назад, обнаруживает зеркало. А в нём видит нечто полностью исполосованное тонкими красными линиями, багровыми пятнами и фиолетовыми отметинами синяков. Пальцы опускаются на шею, где расположились следы от удушения, и Ёсан ужасается. Преодолевая невыносимую боль, он кое-как натягивает одежду, почти бежит по коридору на выход и ловит первое же попавшиеся такси. Таксист спрашивает, куда ехать, а Ёсан зависает, когда обнаруживает в карманах штанов небольшой клочок бумаги. «Твоё приглашение у тебя на плече. Пользуйся, пока не зажило».