sex money feelings die

Весь мир заточен в маленький смятый шарик, сделанный из непригодных листов, испачканных липкой краской, подтёками, надорванный по углам и внутри. Ёсан чувствует себя этим шариком, пока добирается до дома прохладным утром. Сырость закрадывается под куртку и свитер, как чьи-то руки, которые ласкали его, придавливали, сжимали шею и лишали кислорода, чтобы снова подарить его с прикосновением губ. Уши краснеют, щёки горят огнём, а взгляд теряется. Боль в голове почти прошла, но на смену приходит непонимание, отчуждение и… Желание. Ёсан захлопывает дверь, молниеносно скидывая с себя все предметы гардероба и закутываясь в большой тёмно-зелёный халат. Как настоящий художник. «Я люблю рисовать эмоции. Рисовать их на людях». Он нарисовал. Изрисовал Ёсана полностью, до такой степени, что смог затронуть ниточки, которые даже если и подвергались касаниям, то точно не насилию. А сейчас их не просто дёргали: тянули на себя, наматывая на кулак и оттягивая сильнее. В животе отдалось спазмом, царапины саднили, засосы ныли, а ноги подкашивались. Ёсан присел, прилёг. Опустошил стоящий рядом кувшин с водой, который предназначался для кисточек, но так и не был использован по назначению. Пустой сосуд был прокручен в руках пару минут, блики света отражались на всех гранях, делая кусок стекла похожим на бриллиант. Если бы только так можно было сделать и с ним: осветить и превратить в нечто лёгкое, эстетичное и неземное, что заставляет сердце сжиматься, а сознание растворяться. Ёсан посмотрел в зеркало, распахнув халат. Красные разводы по всему телу на выпирающих рёбрах смотрелись особенно красиво, подчёркивая их естественность, уязвимость. Запястья окутаны багровыми полосами, которые делают их тоньше. На плече красуется след от зубов, сине-фиолетовый, он как будто подсвечивается, маня ближе. Ёсан проводит пальцами по нему, хмурится. Он всегда замечал за собой нездоровые наклонности и предпочтения, сваливал всё на творческую натуру, но чем дальше в лес, тем больше дров. И Ёсана рубит топором, нещадно и катастрофически быстро. Пару минут дыхательной практики, чтобы не сойти с ума окончательно. Он не вернётся туда, он не спустит всех церберов ради каких-то влечений. Влечения. Всего лишь минутного, или точнее часового. И эти часы неминуемо слились в один поток головокружительных эмоций, примерно таких, как при творении мира, когда произошёл большой взрыв. Белое полотно, почти девственное, лишь немного очерчено тонкими линиями эскиза, всё так же стоит на мольберте, не двигаясь со вчерашнего вечера. Вдохновение приходит внезапно. Ёсан подтирает углы, смягчая до невозможности, пальцы с карандашом порхают, словно лёгкий морской бриз. Вверх-вниз, по прямой и по диагонали, полукругом. На секунду остановившись, Ёсан приходит в непонимание: вместо женских плеч вырисовывается мужской стан с выпирающими лопатками, подтянутой спиной и перекатывающимися под кожей мышцами. Невесомая ткань смотрится куда более женственно и куда более… правильно. Как будто так и задумывалось сначала. Ёсан присматривается, меряя пропорции, и опускает карандаш, выводя контуры шеи, напряжённой артерии. Когда же дело доходит до самого лица героя, внутри всё переворачивается, и учащённое сердцебиение не даёт думать здраво. Инстинкты, влечение. Желание нарисовать его, заточить хотя бы здесь, если уж не получится наяву. Внизу живота странно скручивает, когда Ёсан пытается припомнить детали его лица. Острый подбородок и такие же скулы. Ёсан закусывает губу, а рука, что прежде спокойно покоилась на колене, начинает двигаться выше, сжимая плюшевую ткань халата. Он так хотел поцеловать его хотя бы раз, просто попробовать на вкус, оценить неисправимость ошибки, вот только ему не дали этого сделать, что порождает ещё больший стимул хотеть. Желать. Самоконтроль ровным счётом летит к херам, когда совершается переход от простых контуров до заметных набросков. Структур, фактур, эмоций. Ёсан вспоминает каждую трещинку на губах, что целовали настолько сильно и яростно, будто пытались убить его. Возможно ли убить поцелуем? Ёсан решает подумать об этом на досуге, но не сейчас, когда пальцы пробираются под халат и рука ложится на возбуждённый член. Ёсан не занимается таким безобразием во время работы, считает, что, вопреки всем стереотипам и мнениям, художники могут себя контролировать. Они не извращенцы. — Ага, мазохисты. — Сжимая член всё сильнее, надавливая на головку и пальцами растирая смазку. Интересно, как бы это делал Сонхва? Делал бы он это нежнее, или же наоборот — доводил до полуобморока? Скорее всего второе, и порвавшиеся капилляры под кожей тому доказательство. Взгляд становится затуманенным, но Ёсан всё же держит глаза открытыми, второй рукой продолжая выводить линии. Нужна сосредоточенность и аккуратность, но возбуждение опрокидывает все навыки и привычки, и чем сильнее хочешь избавиться от него, тем больше хочется. Ёсан рисует, дрочит, совмещая святое с пагубным. Окончательно свихнулся после одной ночи, после пары прикосновений, но зато каких. Таких эмоций он не познавал давно в своей жизни, даже скорее не давно, а никогда. И если человек смог сделать с ним такое за одну ночь, то ответа только два: либо же Ёсану нужна была физическая разрядка, либо же нужна была эмоциональная. Пугающе только то, что ему дали и то, и другое, совместили, смешали и хорошо расплескали по стаканам. Как чёртов бармен какой-то дурацкий коктейль, таксист, ехавший по лужам, женщина с вином возле входа. Как Сонхва расплескал нечто отвратительно-притягивающее на его живот, размазывая пальцами, и этими же пальцами… — Сука! Ярость и злость — одни из самых сильных эмоций, и направляя их в нужное русло, можно добиться совершенно неожиданных для себя результатов. Ёсан злится на всех и на всё. Линии становятся беспорядочными, рука ускоряется, и вместо картинок вчерашнего вечера в голове воссоздаются новые, более тёмные и сумасшедшие. Как Ёсан натягивает Сонхву по самое основание, пальцами прощупывая его шею и чувствуя свой член в его глотке, как он позволяет вдохнуть всего лишь на долю секунды, чтобы потом прикусить губы и забрать подаренный собою же вдох. Связать, растоптать и снова по кругу. Грифель ломается с неприятном треском, серая пыль медленно оседает на пол. Рукой хватаясь за край мольберта, пытается не сломать, сдерживает себя через силу. Ёсан опускает голову на сгиб локтя, дышит быстро, глаза зажмурены, веки и ресницы влажные. Прикусывает собственную кожу, чтобы не стонать слишком громко, ещё пару секунд, и в ладонь выплескивается липкое, белое и неприятное. Неужели его сломали? Ёсан так старательно обходил любые искушения и соблазны, мастерски сосредотачивался на одной цели, но Пак Сонхва сумел сделать то, чего другим не удавалось, даже Ёсану. Он выскреб его из скорлупы, тем самым очищая и делая грязнее. Стирая остатки салфеткой и проверяя, не попало ли что-то на полотно, Ёсана посетила невероятная, ужасающая догадка. Возможно, отбирая воздух, Сонхва как раз таки научил его дышать.

***

Несмотря на то, что листья салата полностью были в соусе, на вкус всё равно оставались похожими на траву. Как и небольшой сендвич, печенье, кофе с молоком. Всё было безвкусным, искусственным. Ёсан сидел на высоком стуле возле кухонной стойки, смотря в одну точку и иногда забывая моргать. Сколько он уже так сидит, он не считал. Прошло где-то минут сорок, как он вышел из душа. Из окна всё ещё льётся дневной свет, значит ещё день, или, более вероятно, позднее утро. На часы смотреть не хотелось, потому что ещё явно долго. Невыносимо долго. За спиной стукнула дверь, послышались шаги. Сан только встал, помятый как всегда, с огромными мешками под глазами и такими же синяками. Он переставлял ноги медленно, специально ёрзая по полу и создавая неприятный звук. — Тебе поменьше нужно в компьютере на ночь сидеть, выглядишь херово. — Ёсан не обернулся, всё ещё пялясь в точку на светлой стене. Возможно, такими темпами она скоро воспламенится. — А тебе бы поменьше рот свой открывать, хотя не поможет, выглядеть всё равно будешь херово. — Остывший чайник вновь включают. — Как погулял? Вопрос так и сквозит безразличием и задан был точно уж не из вежливости. Скорее всего Сану просто интересно, куда пропало его приглашение и что он мог получить, если бы всё-таки пошёл. Какую бы выгоду. Ёсану хочется рассмеяться и украсить маленькое личико ещё синяком, но вместо этого он отсчитывает про себя секунды, количество стуков ложки о дно чашки, звук кипятка. Он почти допил свой кофе и не отказался бы ещё от одной чашечки, но за одной последует ещё одна, и ещё. Ёсан зависим. Легко привыкает, втягивается, но не так легко ломается из-за своей повёрнутости на боли. В этом есть плюсы. — Довольно таки неплохо. Ты знал, на чём специализируется данное заведение? — В смысле? — Сан опустился на стул напротив, немного подпрыгивая из-за высоты. — Я не знаю. Как бы, если ты не заметил, конверт был запечатан, и развлекался там как раз ты, а не я. Ёсан оставляет стену в покое и вместо этого начинает врезаться взглядом в Сана. Он, конечно, ещё тот подонок, хитрая мразь, но вот только чего, а искренности ему не занимать. Если бы он хотел так подставить Ёсана, то уже непременно бы признался, злорадно хохоча на всю кухню, а не сведя брови и подперев щеку, пытаясь не уснуть. — Да что такое? Перестань смотреть, я всё равно не соглашусь. — Чего? Сан придвинулся ближе, выдыхая в лицо аромат только что сваренного кофе и взглядом шарясь по лицу Ёсана, пытаясь найти что-то. Потом откинулся обратно назад, выбрав более расслабленную позу. — Не, ну если ты, конечно, будешь пассивом, я ещё могу подумать… — Придурок! Ёсан шикнул и, подорвавшись с места, с грохотом кинул посуду в умывальник под довольную улыбку Сана. Нет, он действительно не мог его так подставить. Просто потому, что у Сана и так хватает других способов довести до ручки и хотеть придушить его. Поэтому мысль остаётся открытая, и если честно, Ёсану не очень хочется её закрывать. Пусть висит в воздухе напряжением, заставляя его концентрироваться, сжимать кулаки от злости и идти по раскалённым углям голыми пятками. Полдня потрачено впустую: еда, сон, бесполезные соцсети. Ёсан проверил почту всего лишь раз и, не увидев такого желанного письма, отбросил телефон в стену напротив, считая минуты, которые таяли быстрее, пока солнце уходило за склон. Сомнения всё ещё кричали внутри, разрывая и без того воспалённый мозг. Ёсан даже почувствовал укол чего-то похожего на совесть, вот только перед кем ему должно быть совестно? Родителями? Саном? Планетой? Или может быть собой? Совесть — Параллель к сожалениям, а у Ёсана их нет. Пока что его затапливает жажда, и он бы мог побороть её, но парадоксально, что такого желания тоже нет. Есть другое, намного приятней и опасней. Первые попавшиеся джинсы и футболка, та же самая куртка. Ёсан не испытывает стыда, когда называет адрес, скорее испытывает ужас, что этот адрес въелся красными буквами в центральный отдел мозга. Дорога занимает сегодня меньше, но к сожалению или к счастью, пока неизвестно. Ёсан застывает перед входом всего лишь на мгновение, но не из-за душевных терзаний, а из-за возможной формулировки будущих сказанных слова. Пропуск на плече. Он помнит, но вот как пользоваться этим пропуском, ему не подсказали. Интуиция, импровизация и немного актёрской игры. И пока Ёсан делает ставку на это, налегая на выкрашенную под бетон дверь, не замечает, как в окне сверху отодвигается тяжёлая тёмная штора. На него тоже делают ставку.