Jewel of Busan / Сокровище Пусана

Моча вокруг стула поблескивала на свету. Мужчина, привязанный к этому стулу, вздрагивал, отчего по золотистой лужице шла рябь. Это было обычное подвальное помещение, как те, что показывают в фильмах ужасов. Антураж ко всему этому добавляла единственная лампочка, свисающая в центре подвала с потолка. Голубовато-белый свет ее не достигал всех уголков темного подвала, а освещал лишь сидящую под ней жертву. — П-пожалуйста, я ничего не знаю. Я не работаю на Мин Юнги, и никогда бы этого не сделал, клянусь. Я работаю на Гомчон-Па… — просипел молодой мужчина. — Завались, иначе умоешься в своей же моче, — ответил Тэхён, соскребая краску с рукоятки строительного степлера. — У меня болят глаза… пожалуйста, прекратите… я ничего не делал! — мужчина дернулся, впадая в истерику. Его звали Чхве Минсо, и он не сделал ничего плохого. Но сделал его отец и вышел сухим из воды. Тэхён умудрился вырвать все сорняки Ён Гондаль, за исключением Чхве Хон Чона — одного из важнейших людей. Ким однажды с ним встречался — бывший инфорсер и один из самых опасных наемников, действующих на международном уровне. Его имя Тэхён выдал Матери первым, зная, что его необходимо поймать, прежде чем мужчина заляжет на дно или сбежит. Для наемника он был сильно затянут в политику банд и, скорее всего, собирался подавать в отставку, учитывая сокращение международных перелетов для привлечения новых клиентов. Работа с Ён Гондаль была гарантом мирного ухода на пенсию для наемного убийцы со значительным списком «клиентов». Чхве Минсо был логичной целью — не было выдвинуто никаких условий Чхве-старшему на выкуп или призывов сдаться. Минсо просто должен был умереть. Умереть на камеру настолько мучительно, насколько это возможно. Дорогой папуля должен посмотреть предсмертные агонии своего дитя и выйти на морального ублюдка, что стал их причиной. Он бы вышел из укрытия, и тогда Тэхён бы разобрался с ним при первой удачной возможности. По крайней мере, таков был план. В процессе пытки в подвал вошел одетый в костюм Чонгук: пафосный, молодой, с выпяченной, как обычно, вперед грудью. Но глаза его были такими же красными, как и правая щека. На коже даже можно было разглядеть отпечаток от кружевной перчатки Матери. Последние три дня Чонгук хвостиком следовал за Тэхёном, что очень раздражало старшего. Чон почему-то был уверен в том, что Тэхён знает, что копы сделали с телом Чимина. По новостям ежедневно крутили новости о произошедшем в Блю Тэйлз и приписывали это к акту внутреннего терроризма, однако никогда не озвучивали какую-то конкретную группировку, которая могла стоять за этим. Голубой дом не хотел признавать отсутствие контроля над распространением влияния мафии, а общественность не хотела мириться с этим. СМИ опустили завесу между правительством и народом. — Сколько мы еще тут торчать будем? — зевнул Чонгук, поправляя манжеты рубашки и скрещивая ноги. — Знал бы, что он у тебя просто будет сидеть и мочиться, не пошел бы. И тебя Мать считает лучшим инфорсером? Лучше бы она пристрелила тебя со всеми остальными отбросами Ён Гондаль. — Завались… — На месте Чимина должен был быть ты. Он никому не причинил вреда, он просто старался выжить… — Я сказал тебе заткнуться. — Он заслужил быть живым, а не быть убитым беспородной псиной, вроде тебя. — ЗАВАЛИ ЕБАЛЬНИК, ИНАЧЕ Я РАСПНУ ТЕБЯ И СКОРМЛЮ ТЕБЕ ТВОЙ ЯЗЫК! — гаркнул Тэхён, и с силой положил строительный степлер, от чего стол накренился. Чонгук замолчал, но губы от злости изогнулись так, что в плохом освещении черты лица стали уродливыми. Парень до трясучки сжимал кулаки. Точно так же до трясучки Тэхён сжимал рукоять орудия. Никогда два человека так сильно не хотели уничтожить друг друга. Тэхён зарядил строительный степлер и подошел к Минсо, все это время не отрывая глаз от Чонгука. — Нет, нет, прекрати, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я буду молчать! — всхлипывал Минсо, дергаясь на стуле из стороны в сторону. Тэхён остановил его ладонью на затылке и оттянул голову назад. — Ты сказал, что у тебя болят глаза. Давай посмотрим, что мы можем сделать с этим, господин Чхве, — голос у Кима был ужасающе спокойным, как у врача, разговаривающего с беспокойным пациентом перед операцией. Парень оттянул верхнее веко Минсо к брови и скобой скрепил плоть. Минсо сделал резкий глубокий вздох, а затем закричал, в порыве боли, иногда выкрикивая имя мамы. Тэхён повторил это же со вторым веком, прежде чем мужчина пришел в себя после первого шока. Хмурый взгляд Чонгука смягчился. — Ничего личного. Просто твой папочка должен понять, что значит предательство, — сказал Тэхён и нежно потрепал мужскую щеку. — Хватит-хватит-хватит, боже, пожалуйста! — крики переросли в жалкие мольбы. Минсо взывал к Богу, но единственным Богом в этой комнате был Тэхён, и был он не милосерден. Минсо потянул наручники, и если бы стул не был пригвожден к полу, то мужчина бы опрокинулся навзничь. — Не хочу тебя огорчать, но это не самая худшая боль. Сохрани дыхалку, чтобы еще громче взывать к своему Богу. Знаешь, чтоб он услышал тебя там, наверху, где до тебя ему нет никакого дела. Думаю, быть прицепленным скобами к кресту единожды было достаточно. — Его пригвоздили, — угрюмо возразил Чонгук. — Мы не на лекции по теологии. И моя угроза о твоем распятии все еще в силе, поэтому заткнись, пока я не использовал степлер на тебе, — Тэхён поднял ледоруб с ручкой из нержавеющей стали и еще раз проверил уровень заряда на камере. Семьдесят процентов. Парень заглянул в объектив — темные глаза заполонили весь экран — и сказал: «это для папочки Чхве. Ты с ним это сделал. Запомни это. Пусть это станет последней твоей мыслью перед смертью. Ты сделал это с маленьким мальчиком, в создании которого ты участвовал». У Минсо закатывались глаза и из-за контакта с воздухом беспрерывно слезились. Он, всхлипывая, повторял одно и то же: «П-п-пожалуйста… омма… п-п-пожалуйста». — Шшшшш, — успокаивал его Тэхён, нежно гладя по щеке. — Ты скоро будешь с ней. А теперь будь хорошим мальчиком и начинай кричать так громко, как только можешь. Никогда до этого момента Тэхён не проводил лоботомию, и лишь смутно представлял себе последствия процедуры, когда-то проводимой на душевнобольных пациентах. Но эти последствия его не касались. Ким возился с ледорубом, а Минсо, из-за сокращений глотки, издавал хрипящие и хрюкающие звуки. Он давился своей собственной слюной. Тэхён поморщился, почувствовав, как ледоруб ударил кость, а затем что-то очень мягкое. Мозг. Череполом было идеальным прозвищем для того, что он делал раньше, но всегда это было в процессе схватки. Он никогда настолько близко не чувствовал человеческий мозг, никогда не чувствовал губчатую текстуру и реакции организма при надавливании на орган. Минсо заклокотал, ногтями царапая подлокотники стула. Мужской голос стал тоньше, и в какой-то момент, к стулу был привязан Чимин: его красивые веки были окровавлены и пробиты скрепками, его моча смердела в воздухе, его содранные до мяса ногти царапали дерево. Тэхён случайно выронил ледоруб из рук, но не успел его перехватить, и орудие упало в жидкое месиво на полу. Ким скривил лицо, поднялся и отошел назад. Моргнул пару раз, потряс головой и по ней себя слегка ударил, пытаясь избавиться от галлюцинации Чимина перед глазами. Как смешивались на старом телевизоре программы при переключении, так и здесь лицо Минсо продолжало меняться на чиминово. — Хочешь, чтобы я продолжил? — спросил Чонгук, вставая с места. — Ты… сядь, — хмыкнул Тэхён и показал пальцем на Чона. Чонгук медленно, но сделал, как сказал Тэхён. И в глазах младшего было абсолютное удовольствие от вида вздрагивающего Череполома. Он не знал, что заставило Тэхёна так дрожать, но сам вид его такого состояния радовал глаз. Тэхён сунул руку в карман и подошел к Минсо сзади. Ким повернулся к камере и достал пистолет, приставил дуло к голове и выстрелил — мозговое вещество взорвалось, и череп Минсо раскололся, как яичная скорлупа. Чонгук был ошарашен. — Что ты сделал? Ты все испортил! — закричал он, словно избалованный ребенок. — Что с тобой не так?! Тэхён не ответил, подошел к камере и выключил ее. Он вытащил карту памяти, положил ее в карман и закрыл экран. На большом пальце он заметил окровавленную плоть и замер, всматриваясь, как будто никогда не видел внутренность человеческой головы. Но затем парень отряхнулся и начал очищать металлические приборы на столе. Протерев каждый, он уложил их в кейс. Чонгук, потрясенный прерванным развлечением, пальцами зарылся в волосах и оттянул их так, что кожа на лбу натянулась назад. Тэхён захлопнул кейс и спустил на глаза авиаторы с красными линзами; на руке, сжимающей ручку кейса, хрустнула перчатка. В воздухе стоял запах крови и человеческих экскрементов. Чонгук что-то говорил, но это пролетало мимо ушей. Тэхён хотел бы, чтоб Чонгук заткнулся навсегда. Он бы хотел, чтобы язык Чона был пригвожден к стене, и стекающая с него кровь создала бы абстрактную картину красного цвета. Такую же абстрактную, как кровоточащее сердце Чимина, окрашивающее ступени полицейского участка в красный.

***

Намджун проснулся в крике. Десять минут он был в припадке, во время которого потребовалось три здоровых мужчины, чтобы удержать его и позволить доктору вколоть успокоительное. Но для возвращения в сон той дозы было недостаточно. Он все еще был в реальности. Изо рта шла пена, а сам он не мог говорить и двигаться. Глаза закатывались назад, как у бешеной лошади, которую вот-вот усмирят. Какое-то время спустя кровать от силы конвульсий перестала сотрясаться. Мягкое шуршание юбок раздалось в комнате, и Намджун постарался повернуть голову, чтобы увидеть. Он уже знал, кто это был. Запах ее духов окутывал разум и облеплял собой все, словно застывшая карамель, слитая в водосток. Пальцами парень впился в простыни. — Я уже думала, ты не очнешься, — мягко сказала Мать. Намджун услышал испуганный всхлип и понял, что издал его сам. Мать подняла покрывало и наклонила голову. — Ох, они ампутировали всю ногу, — прошептала она. Намджун закричал, а затем крик стал уродливыми рыданиями от ужаса. Мать засмеялась, больше даже хихикнула, и похлопала офицера по бедру: «Расслабься, я всего лишь пошутила. Твои две прекрасные ноги на месте». Она накрыла их покрывалом и вздохнула, сжимая большой палец и выпуская его, присвистнув. — Знаешь, ты единственный, кого достали из бассейна. Считай, вошел в историю. Намджун постарался спросить, убьют ли его, но получилось лишь пустить слюни изо рта. Что бы ему там не воткнули, с дозой явно не рассчитали, но сделать сейчас с реакцией организма он ничего не мог. Однако Мать, казалось, поняла немой вопрос по тому, как намджуновы пальцы впились в простыню. — Ты не умрешь. Я подумала, что живым от тебя больше проку. Да и Чонгук лестно о тебе отзывается, — объяснила она. В этом не было смысла. Либо это была ложь, как часть психологической пытки, прежде чем ему, как легкой мишени, перережут глотку, либо в департаменте опять завелись крысы, и Мать больше не переживала за постоянные отчеты, что офицер отправлял начальству. И последнее было более пугающим. До Намджуна часто доходили слушки о высоком уровне коррупции, отравляющем всю полицию Сеула, но это всегда были другие участки, а не его собственный. — Неожиданный источник спас твою жизнь. Уверена, ты знаешь Пак Чимина, — продолжила Мать, изящно обводя указательным пальцем нижнюю губу. — Он спас тебя, убив дюжину других людей. И это единственная причина, почему я не убью тебя. Хочу видеть, как ты будешь жить, зная цену своего спасения. Чимин мертв, ему страдать уже не о чем. А если так, то в чем веселье? Дюжину других. Чимин мертв. Свалившаяся информация со скоростью света проносилась в мыслях, но всякий раз заканчивалась воспоминанием стремительно подплывающей к клетке Серсеи с разинутой пастью. У Намджуна сперло дыхание, когда он вспомнил неприятный скрежет акульих зубов о металл. Парень перестал противостоять действию лекарства. Чимин мертв. Невероятное чувство скорби сдавило грудь. Последнее воспоминание о Чимине… быть честным, у Намджуна его не было. В мыслях закручивалась воронка безумия, и единственное, что вспомнилось, как Намджун пообещал как-нибудь вытянуть Чимина из всей этой истории. — Чонгук хочет, чтоб ты присоединился к нему. Он к тебе невероятно милостив. Как и оказалось, глупый, эмоционально незрелый маленький мальчик. Оплакивал Чимина три дня перед встречей со мной. Чон всего лишь жалкая тень своей матери — сильной женщины. Но опять же, есть и моя вина в том, что я постоянно его оберегала. Как бы то ни было, — Мать встала и сдвинула жалюзи, предоставляя взору темное ночное небо. В палату не проникал ни звук машин, ни оранжевый свет уличных фонарей. Комната, хоть и была похожа внешне, не была больничной палатой. Намджун все еще был в кондо Матери, и где-то там внизу плавал монстр. На лбу парня проступил холодный пот, и он закусил губу, чтобы не закричать ещё раз, — веди себя хорошо. Иначе, привяжу тебя к бомбе и заставлю подорвать себя в близости одного из моих врагов. Этот метод казни довольно-таки хорош. Мать обошла кровать и встала над Намджуном. Рукой в перчатке она дотронулась лба и убрала прилипшие волосы. Ее губы изогнулись в улыбке, а глаза засияли, когда она нагнулась поцеловать намджунову щеку. — Храбрый, — прошептала она глумливо-нежным тоном. — Храбрый, храбрый, храбрый мальчонка. Жаль, что все так для тебя закончилось. А теперь поспи. Тебя ждут непростые времена, милый. Она ушла, и дверь закрылась на засов. Тени от ходящих снаружи охранников убаюкивали Намджуна, возвращая его в кипящие акулами кошмары.

***

Шум. Так много шума заглушали боль в грудине. Нет, не боль. Агонию. Когда Чимин вздохнул, это было внешним чернильным пятном, растекающимся по телу. Он матерился мысленно, застряв в пограничном состоянии между сознанием и одурманенным сном. Дрожащее дыхание, точнее его попытки, привлекли внимание ухаживающего за ним человека. Чимин почувствовал на оголенной руке пару больших мозолистых ладоней, которые потом задрали футболку. — Так, сынок, пора сменить повязку. Голос казался знакомым. Он уже слышал эту сиплость. Чимин закашлял и моментально напрягся, от почти парализующей боли. Он был уверен, что всплакнул, пока задерживал дыхание. Мужчина молчал, меняя старую повязку на груди парня на новую. Чимин изо всех сил старался раскрыть глаза, слипшиеся по ресницам от слез и слизистых выделений. И вот удалось моргнуть. Но изменилось не многое — было все так же темно, разве что где-то недалеко мигал неисправный фонарик. Чимин стал понимать причину тряски по всему телу. Они быстро двигались. Фонарик шатало, поэтому свет еле попадал на лицо мужчины. Парень захрипел, стараясь не делать глубокие вдохи, пока мужчина накладывал новую повязку. А Чимин просто всматривался в лицо мужчины, и вот он узнал своего компаньона. — Чхве Хон Чон… Услышав свое имя, Чхве поднял взгляд, изогнул бровь и обрезал лишний край повязки. Выглядел он хреново: бледный, потный, одетый в спецовку, вместо привычного чистого костюма. На скуле виднелся синяк, а один глаз был опухшим. Этого мужчину Ан представил когда-то, как одного из самых лучших наемников Юнги, временно работающих на Гомчон-Па. Как и большинство наемников, он продавал свои услуги, но продолжал оставаться верным Ён Гондаль, что весьма странно для людей его статуса. Чимин почти моментально понял, почему оказался вместе с Чхве в этом замкнутом пространстве. — Ты сбежал, — хрипло прошептал Чимин. Хон Чон хмыкнул: «Конечно. Я сбежал». — Где мы? — Последний вагон товарного поезда. — Куда мы едем? — В Пусан. По чиминовой спине побежали мурашки. А затем, словно гора с плеч упала. На данный момент Пусан был самым безопасным местом. А Юнги был самым безопасным пристанищем. Жар тела стал удушающим. Чимин хотел бы сейчас отключиться, но рана уже не болела настолько, чтобы можно было потерять сознание. — Воды, — прохрипел он, протягивая руку в поисках бутылки. Пальцами парень ударился о деревяшку, и тогда Хон Чон подал флягу. Вдоволь напившись, Чимин снова лег на свернутую под головой куртку — некое подобие подушки. Кроме бандажа, верхнюю часть тела больше ничего не прикрывало. — Как я тут очутился? Хон Чон тоже сделал глоток воды и рукавом вытер губы, прежде чем ответить: «Нашел тебя на ступеньках участка Мапогу. Я был в «‎Блю Тейлз», когда ты открыл там стрельбу. Знал, что из собственных побуждений ты это не делал — ты даже глаза не открыл — а затем последовал за машиной Матери до района Мапо. Я видел, как Ким пырнул тебя, и потом забрал твой труп до того, как его обнаружили бы копы. Ну как труп, ты был жив». Чимин осторожно потер грудь, боясь задеть рану, оставленную ножом. Это было похоже на ощущение, когда трешь ушиб, но болело гораздо сильнее. Я люблю тебя, соловушка. Не то, чтобы это имело значение. — Я должен был умереть, — прошептал Чимин. Темнота и покачивания поезда убаюкивали. Хон Чон прищёлкнул языком: «Ким не настолько халатный. Если бы он хотел, чтобы ты умер, то ты бы умер». — Он чертовски сильно желал моей смерти, ты даже не представляешь… — Он специально пырнул тебя так, что лезвие не задело ни важные артерии, ни сердце. А чтобы сделать это с такой точностью, нужно на отлично знать анатомию. Знания, которыми обладает обычный наемник. Ты выжил, потому что он так хотел. Чимин промолчал. — Но ударил сильно, чтоб ты пару дней помучился от боли, — продолжил Хон Чон. — Интересно, почему он тебя не добил. Интонация простых слов выдавала интерес мужчины — он хотел знать правду. Но выдавать подробности их отношений незнакомцу Чимин не собирался. Гомофобия в тот момент была нужна меньше всего. — Мы были друзьями до того момента, когда он разменял стороны и перебежал к Матери, — объяснил парень. — Думаю, оставил меня в живых из-за вместе пережитого. — Или он мог подумать, что ты не угроза. — Я не угроза. — Если бы не был ей, то я не потащил бы тебя с собой в Пусан. Ты бы уже кормил рыб на дне реки Хан. Узнав, что ты жив, Юнги сказал взять тебя с собой. Мужчина ждал ответа, но так его и не получил. Чимин отключился.

***

Час спустя двери грузового вагона открылись, впуская внутрь душного контейнера солнце и свежий воздух. Чимин проснулся от тяжелых шагов Хон Чона. Парень услышал голоса, а затем вагон слегка затрясся от большего количества ног, ходящих вокруг. Двое мужчин разгружали коробки, без сомнения забитые контрабандой Ён Гондаль. — Медленно поднимите его, — приказал Хон Чон, когда разгрузка вагона закончилась. Чимин постарался запротестовать, бормоча о том, что рана может снова начать кровоточить. Но прежде чем он успел выдавить из себя что-то разборчивое, пара крепких рук подняла его, от чего парень впился зубами в нижнюю губу, чтобы не закричать от боли. Чимин задержал дыхание и зажмурился — яркий солнечный свет бил прямо в глаза. Он чуть не захныкал, почувствовав под влажной от пота спиной холодную кожу. Хоть и вдалеке, но разборчиво, бубнил голос Хон Чона. — Мой сын мертв. Отказался ехать со мной. Сказал, что верен Матери. Ким убил его раньше, чем я успел поговорить с ним. — Как узнал? Чимин, услышав тихий голос Юнги, открыл глаза и ладонью прикрыл их от солнца. — Снафф-фильм. Отправил его, когда закончил. Ничего другого от него и не ожидал. Я предупредил Минсо. Он не послушал. — Он страдал? — Да. Я ожидал более долгих мучений, но Ким все ускорил. Выстрелил в голову и прервал запись. — Огорченным смертью сына ты не выглядишь, Хон Чон. — Я не любил его мать, и впервые увидел ребенка, когда тот уже был мужчиной. Мы не были близки. Но я сделаю с Кимом то же, что он сделал с Минсо. А когда закончу, продам его на органы. Дверь автомобиля закрылась, и в салоне повисла тишина. Суматоха поезда сменилась на мягкое урчание мотора Ягуара, и по кивку Юнги, водитель отъехал от обочины. Юнги теперь был блондином — каждая прядь волос была гладко зачесана назад и поблескивала, словно только что ее отполировали. Прежде Чимин не видел мужчину в костюме такого тусклого цвета — серого. Однако элемент гардероба сочетался с цветом облаков. Мужской профиль остался неизменным: мягкие очертания лица, фарфоровая кожа. Но вот уголки рта теперь были опущены сильнее. Отбрасываемая на лицо тень делала его старше, он выглядел более усталым. Оно и понятно. Юнги повернул голову, почувствовав на себе чиминов взгляд. Чимин продолжал всматриваться в мужчину сквозь еле открытые глаза — их было больно открывать полностью, потому как, слепящий свет болью отзывался в голове. Мгновение они неподвижно смотрели друг на друга. — Как ты? — вполне логичный вопрос. — Словно в аду побывал, — обобщающий ответ на все произошедшее, чтобы не сделать хуже и так больной грудине. Юнги кивнул, будто разговор шел о погоде за окном. Смотря через затонированное стекло, мужчина облокотился на окно и прижал к губам палец. Наступила многозначительная тишина. Делириум проникал за границы чиминового сознания. Парень знал, что причиной тому было появляющееся перед глазами лицо Тэхёна, влекущее за собой ярость, тоску и ненависть. В уголках глаз почувствовалась влага, просто влага. Не мог Чимин признаться сам себе, что мысли о человеке, предавшем и его, и босса Ён Гондаль, заставляют плакать на заднем сидении машины Юнги, пока в грудине буквально зияет дырка. Парень резко распахнул глаза, почувствовав на коже холодный палец, который поймал одну из слезинок. Юнги посмотрел на капельку, словно это был интересный драгоценный камень, а затем смахнул ее. — Больно? Хон Чон сказал, что у него на полпути сюда закончился морфин. Чимин безмолвно кивнул. — По возвращении тебе дадут морфин, — сказал Юнги. — А пока постарайся поспать. Чимин задумался на несколько минут — слишком много вопросов оставались без ответов. Но получилось выговорить лишь одно. — Скажи, что убьешь его. Юнги знал, кого Чимин имеет в виду. Мужчина оставался бесстрастным, но пальцем он огладил чиминову щеку и спустился к подбородку: «Как Мать заставила тебя открыть стрельбу в «‎Блю Тейлз»?». Чимин не мог рассказать о копе под прикрытием. При нормальных условиях тема бы была просто щекотливой, но недавнее предательство Хосока разожгло бы необузданный огонь: «Она грозилась убить меня. А потом это все равно случилось». — Но ты выжил. — Вроде как. — Тэхён оставил тебя в живых. — Хон Чон сказал то же самое. — Твоя верность будет вознаграждена. Я приведу тебе Тэхёна с переломанными костями. Можешь потом воткнуть в него нож, как это сделал он. И твое лицо будет последним, что он увидит перед смертью. Чимин почувствовал, как дрожали руки Юнги, и только тогда понял, насколько злым был Мин. Выражение лица не выдавало ничего, но было сложно контролировать дрожь в конечностях от растекающейся по венам как жидкая лава злости. — Не может быть, что это первый раз, когда он тебя предал, — прошептал Чимин. — Впервые он перешел все дозволенные границы. Он — тикающая бомба в неправильных руках, и, по всей видимости, верность уже не ставится во главу угла. Классический случай из разряда «если он не мой, значит ничей». — Не думаю, что пырнуть его раз, удовлетворит меня, — прошептал Чимин, закрывая глаза. Он словно выпил сыворотку правды, и все темные, грязные желания вышли наружу. — Я хочу вспороть ему грудную клетку, достать оттуда сердце и сожрать его у него на глазах. Я ненавижу его так сильно, как никогда не думал, что можно кого-то ненавидеть. — Я могу предложить тебе кое-что лучше. — Что? — Чимин снова открыл глаза. — Есть кое-что, похуже пыток и убийства, — сказал Юнги. — Что? — повторил Чимин, чувствуя потряхивания пальцев от злости. — Ты узнаешь. Пришел анализ ДНК мазка, который ты тогда взял. Чимин подавил желание повторить «что?» в третий раз, чтобы не выглядеть дурачком. Но он вспомнил, насколько странной показалась ему просьба босса, и насколько было страшно от того, что Юнги приготовил для Тэхёна. Однако теперь страх стал приятным волнением, отчего по венам разлился адреналин. Рана опять начала кровоточить, но парень не замечал сильной ноющей боли. — Если он будет страдать, — смог выговорить Чимин, прежде чем голос ослаб, а в глазах начало темнеть. Он вот-вот отключится снова. К моменту, когда Юнги ответил, Чимин уже был почти в отключке: в глазах все поплыло, в ушах стоял звон. Он не хотел тонуть в темноте. Он знал, что ждет с той стороны: податливые, горячие губы Тэхёна, его милые нашептывания, настойчивые укусы, руки, язык. И нож. Всегда нож. Чимин цеплялся за сознание, но через долю секунды наступила тьма.