Философский камень Драко Малфоя

      Когда мама вновь оставила их одних в библиотеке, подчеркнув, что собирается отойти ко сну, Грейнджер спешно засобиралась домой.       Драко сам не понял, почему предложил ей задержаться на чай.       Он почти сразу списал это на любопытство, послав к дракклам мысль о том, что на самом деле хочет провести с ней еще немного времени, ведь неизвестно, когда они увидятся в следующий раз.       Бред. Полнейший.       И вот, что в итоге вышло: они несколько часов провели на балконе, подчеркнуто игнорируя то, что на небе уже начали зажигаться звезды, и упорно сглатывая зевки. Чай давно остыл: к нему так никто и не притронулся.       Это было вполне объяснимо, учитывая, что рассказывала Грейнджер.       Сначала она отмахнулась от его вопроса о том, зачем ей действительно понадобился дневник Фламеля, но потом — безусловно, помявшись перед этим около получаса, — Грейнджер наконец достаточно туманно описала ему вечер с некой девушкой, от которой в воспоминаниях остались только цвет волос и глаз. И это казалось до невозможного странным. Грейнджер, которая замечала единственную лишнюю запятую в многостраничном трактате по зельям, просто не могла не помнить ни слова из действительно важного разговора.       Драко почувствовал неладное, еще когда она наткнулась на последнее предложение в дневнике и с трудом пролепетала его вслух. А теперь тот факт, что Философский камень имеет власть даже над смертью, придал пьяной болтовне в баре гораздо более серьезный окрас.       Определенно, в этот момент Драко не должен был радоваться мысли о том, что Грейнджер, должно быть, страдала из-за него, раз отправилась пить ночью.       Определенно, он радовался. Только молча.       — Насколько ты хорош в окклюменции? — внезапно спросила Грейнджер, ерзая на столе.       Кстати, какого черта? «Хорошие девочки» вроде Грейнджер не должны сидеть на столах. «Хорошие девочки» вроде нее должны понимать, что ткань их платья может слегка задраться и обнажить, например, острые коленки или тонкую полоску загорелых бедер…       И если этим своим возгласом Грейнджер пыталась оторвать его от процесса созерцания, то у нее получилось.       А жаль.       Он резко поднял глаза к ее совершенно не недовольному лицу.       Впрочем, он не был уверен, что Грейнджер вообще заметила, что он пялился: к ней будто намертво пристала задумчивость.       — Окклюменция? Я в ней великолепен, — заявил он, расслабляясь в кресле. Закинул на массивные перила ноги, одну на другую.       — И, похоже, патологически скромен, — она прыснула и все же не сдержала зевок.       Наверняка уже перевалило за полночь, но никто из них почему-то даже не собирался прощаться. И, быть может, Драко подумывал предложить ей остаться на завтрак.       Ну так, чтобы в Мунго его потом точно приняли за своего.       — А как у тебя с легилименцией, Малфой? — Грейнджер лениво выдавливала слова, то и дело прикрывая глаза.       — Просто блестяще, не поверишь. Чего ты хочешь?       — Я просто… аа-а-х, — зевок, — хотела аа-а-х…       — Прекрати, — он сам едва сдержался. — Иначе мы оба тут уснем.       — Ну нет, — с легко читаемой издевкой улыбнулась Грейнджер. — Как ты там говорил? — она сделала вид, будто припоминает. — Не с тобой и не в этом доме?       — Грейнджер, — рявкнул Драко и тряхнул головой, сбрасывая с себя остатки сна. — Время вернуться к легилименции.       Не то чтобы его слова возымели хоть какой-то эффект. Девчонка молчала, удерживая на нем долгий пронзительный взгляд, словно проверяла, отведет ли он глаза первым, сдастся ли в этой борьбе.       Возможно, она все еще ждала объяснений насчет того, почему Драко остановил ее там, в библиотеке.       Абсурдно — Гермиона Грейнджер обижалась, что Драко Малфой не раздел ее под самым носом у своей матери.       И хоть это ни черта не было настоящей причиной, он лучше переломил бы волшебную палочку пополам, чем рассказал ей о том, как громко она кричит у него в голове, стоит ему только протянуть к ней руку.       — Что ж, — Грейнджер проиграла ему, опустив глаза на руки, сжавшие край платья. — Это связано с тем, что я только что рассказала.       — Ну? — интерес уже поднял внутри него голову, сплетаясь с облегчением оттого, что они все же сменили тему.       — Так вот, — продолжила Грейнджер, — мне все еще кажется странным, что я ничего не помню. Том утверждал, что мы не пили крепкие напитки, а от сливочного пива, сам знаешь, такого не случается.       — И ты считаешь, что тебе подтерли воспоминания?       Этот случай в баре — иррационально — беспокоил его все больше и больше.       — Ага… — Грейнджер приняла удрученный вид. — Поэтому я думала, ты мог бы… не знаю, как-то проверить? — она бросила на него взгляд, полный надежды.       Список его «неожиданностей от Грейнджер» только что неслабо пополнился.       Возможно, она просто не понимала? Этого стоило бы ждать от человека, еще не вросшего в магический мир каждой клеточкой кожи. Еще не осознавшего, что для любого волшебника открыть свои мысли другому — интимнее, чем раздеться.       — Я-то могу, но ты… — Драко нахмурился и, сбросив ноги с перил и повернувшись на стуле к ней, сел в напряженной позе, скрестив на груди руки, — ты уверена, что хочешь впустить меня в свою голову?       — Уверена, — твердо ответила она. — Я действительно этого хочу.       Ему же хотелось вскочить с кресла и сжать ее щуплые плечи, а лучше… лучше впиться пальцами в мягкую — черт возьми, прекрати это! — кожу бедер, и отрезвить. Крикнуть, прошипеть, зарычать — спросить: какого черта?       Какого черта ты доверяешь мне?       Грейнджер, должно быть, спятила.       — Ладно, — вместо этого тяжело вздохнул он и потянулся к столику за палочкой, намеренно задев подушечками пальцев ногу Грейнджер сквозь платье.       Девчонка быстро втянула в себя воздух, и этот звук отдался в ушах жаром пламени.       — Закрой глаза.       Она сонно смежила веки и подалась к нему.       Драко позорно соврал бы, сказав, что, наблюдая за игрой света и тени на ее безмятежном лице, хоть на миг захотел покопаться в ее мыслях. Впиться в чуть раскрывающиеся при дыхании губы своими — да. Заткнуть внутренний голос и стащить с нее чертово платье за чертовы бретельки — да.       Но никак не забраться в голову.       — Легилименс.       И его подхватила мощная светлая воронка, затягивая в голову Грейнджер.       То ли она раньше упражнялась в окклюменции, то ли дело было в складе ее ума: все мысли стояли в подписанных по событиям книгах на воображаемых полках. Драко быстро нашел «Встречу в баре» и сосредоточился, отдавая приказ.       Книга распахнулась, шелестя полупустыми страницами. Грейнджер оказалась права: воспоминания были подправлены.       Так качественно, что и Темный Лорд едва бы смог их расшифровать. Не было даже картинок со смазанными, подтертыми краями, приглушенными словами — только белая, густая пустота.       Драко невольно восхитился работой незнакомки. Однако тут же одернул себя, напомнив, что ситуация патовая: он не сможет силой взломать эти блоки.       Грейнджер будет адски больно.       Он выскользнул из книги и разочарованно возвратил ее на место. Скользнул взглядом вправо и заметил то, что заставило его, заставило отдать новый приказ.       Тонкую брошюру под названием «Ссора с Рональдом».       Он должен узнать. Должен.       Драко выхватил с полки книжонку, распахнул ее и окунулся в содержимое.       Грейнджер и Уизли в тех же позах, что он запомнил. Не ближе ни на йоту. Стоят нахмуренно, злобно сверлят друг в друге дыры.       — Он уже не Пожиратель! — Грейнджер переводит дыхание и кричит: — Я устала это повторять!       И так она вскидывается от слов этого идиота, так спорит, что Драко едва сдерживает довольную улыбку.       — А я не устал, Гермиона?! — цвет кожи Уизли достигает критической отметки, он лупит кулаком по дверному косяку. — Я не устал?       — Малфой-то здесь при чем? — она возмущенно, непонимающе закатывает глаза.       — Силенцио! — вопит рыжий олух, а Грейнджер начинает давиться словами.       И Драко напоминает себе, что это не реальность — всего лишь воспоминание, где он не может запихнуть палочку Уизли туда, где ей самое место.       — Помолчи! Единственный раз в жизни помолчи, Гермиона!       — Рон…       — Вы с этим белобрысым ублюдком друг друга стоите! — Уизли брызжет слюной, буквально тонет в злости.       — Что ты несешь?       — Да ты…       Вдруг Драко мощной волной вышвырнуло в реальность. Прямо к разъяренной багровой Грейнджер, взглядом отрывающей ему голову с противным хрустом.       — Индюк!       Он опешил и не нашел ничего лучше — расхохотался. И с каждым громким звуком, с каждым дрожанием губ он чувствовал, как ее глаза по одной разрывают шейные мышцы.       — Серьезно, Грейнджер? Из всех возможных… индюк?       — Хочешь, чтобы я придумала что-то получше? — она угрожающе свела брови к переносице. Поджала губы и продолжила тем самым тоном, которым Макгонагалл в свое время требовала у него оправданий за ненаписанное эссе: — Ну, я жду.       — Если ты говоришь о том дне, когда Уизли, наконец, разберется с простейшими заклинаниями, то не трать время, — хмыкнул Драко, игнорируя участившиеся гневные попискивания напротив. — Он никогда не наступит.        — Я жду объяснений! — Грейнджер едва не задохнулась от возмущения. — Это… это было низко!       — По-крайней мере, я не пытался тебя заколдовать.       Она моргнула. Закусила губу, размышляя.       Злость у нее на лице как-то сразу скукожилась, спряталась, уступая место растерянности. Подобно тому, как в детстве во «Флориш и Блоттс» мгновенно пустели стеллажи с мемуарами Локонса, ее взгляд потерял всякую выразительность, обратился куда-то внутрь, видимо, подбирая аргументы.       — Зачем ты это сделал? — спросила Грейнджер, теперь задумчиво пялясь в ночное небо.       И вроде голос ее звучал ровно, спокойно, без той ярости, что секунду назад грозилась превратить его в призрак гриффиндорской башни, но таким он был, черт возьми, всезнающим, что пробрал до костей.       — А это имеет значение? — резко бросил Драко.       — Имеет, — она кивнула каким-то собственным мыслям, все еще пристально, пожалуй, даже слишком пристально изучая звезды.       — Мне нужно было… — начал он и осекся. Захлопнул рот и тоже уставился в темноту, надеясь там отыскать ответ на вопрос: зачем?       Но нет. Ничего. Так же, как и у него в голове, с тем лишь исключением, что на небе виднелись хоть крохотные проблески света.       — Ох, и для чего же? — с такой интонацией, будто причина для нее была едва ли не очевидней собственного имени.       Да Грейнджер спятила, если считает, что он действительно…       — Знаешь, я кое-что понял, — Драко растянул губы в ухмылке, ступая на знакомую территорию — туда, где он заведомо был победителем. — Ты меня защищала. Перед Уизли.       В цель. Однозначно.       — Вовсе нет! — взвилась Грейнджер и наконец отлипла от звезд, обратив на него внимание. — Рон просто был не в себе, и я сказала ему правду. Правду, Малфой, а не то, что ты себе надумал, боже! — указательный палец целился ему в голову, подкрепляя нелепые оправдания упрямыми тычками в пустоту. — Черта с два бы я стала съезжать из-за тебя!       — Ты съехала от Уизли?       Не улыбайся. Не улыбайся.       Не. Улыбайся.       А вот ее рот беспомощно раскрылся в едва слышном, протяжном «о-о-ох». Ну конечно. Грейнджер понятия не имела, сколько он успел увидеть. И этим выдала себя.       — Ну?       — Да, съехала, — буркнула она. — И что теперь, заглянешь на чай?       — А если и загляну? — прищурился Драко, уже представляя, как она гостеприимно и радушно выльет ему кипяток прямо на голову.       — Что ж, это определенно не лучшая твоя идея, — съехидничала Грейнджер, тут же однако приняв деловой вид. — Так а что с тем воспоминанием? Я права?       — Какая неожиданность, верно? — Драко фыркнул и продолжил с едва заметным налетом зависти: — И, черт возьми, это работа мастера. Я не знаю никого, кто смог бы вытащить реальное воспоминание без вреда для тебя.       — То есть сделать это все же можно, так? — она поинтересовалась совершенно непринужденно, будто бы не замечала никаких недостатков в перспективе стать постоянным пациентом Мунго.       — Грейнджер, проснись, — Драко вскочил на ноги и пощелкал пальцами у нее перед лицом — от раздражения к горлу подкатила тошнота. — Ты меня слушаешь вообще? Это о-пас-но.       — Но…       — Ты знаешь, как ломаются такие блоки?       Она отрицательно помотала головой.       — Болью, Грейнджер. Адской, — злость прорезалась в голосе против его ведома. — Догадываешься, каким заклинанием?       Она открыла было рот, по привычке готовясь ответить на поставленный вопрос, но захлопнула его, со звуком смыкая зубы. Сглотнула, сморщилась от воспоминаний.       — А что тогда… делать? — спросила неуверенно, наверное, впервые в жизни не держа в голове четкий план действий.       — Только ждать, — Драко выдохнул, чувствуя, как скребущее гортань возмущение из-за ее внезапной глупости отступает. — Ты тогда вряд ли могла сказать что-то стоящее, раз пришла сюда за информацией. Значит, та девушка, кто бы она ни была, продолжит искать.       — А если она найдет то, что ищет? — на лице Грейнджер отразилась странная смесь облегчения и растущего беспокойства. — Если…       — Будешь ты думать об этом или нет, ничего не изменится, — отрезал Драко. — Сама посуди: нам неизвестно, кто она, откуда, для чего ищет Философский камень. Может, это все и не представляет никакой опасности, так что…       — Нам? — отрывисто выпалила она.       И это был хороший вопрос, с одним лишь исключением — Драко не собирался произносить вслух ответ.       Просто не мог открыть рот и сказать, что хочет вернуть долг. За все ее — раздражающие, но такие, блять… нужные иногда — участливые взгляды, за ее слова на суде, за то, что он снова может управлять магией, за…       Да так дохрена за что, что он устанет перечислять.       От нее — все, что угодно, и даже больше. От него — один чертов ужин и зачитанный мамой дневник.       Бесполезный — так и не помог справиться с его проблемой.       — Нам, если ты будешь хорошей девочкой.       Внутри все горело от нервов, а снаружи Драко лишь натянул усмешку и сделал шаг к ней. Оперся ладонями на стол по бокам от нее.       Ресницы Грейнджер беспокойно затрепетали, но вопреки этому в ее глазах тут же вспыхнули искры неповиновения.       — В каком это смысле? — сбившееся в противовес дерзкому тону дыхание.       Драко рассмеялся бы, если бы не чувствовал себя точно так же.       — Если не позволишь вашей троице испортить мне веселье, — произнес он смешливей и мягче, немного подавшись вперед.       Кончик носа защекотали пушистые волосы, и Драко, подняв руку, медленно завел пряди ей за спину, коснувшись лопаток.       Грейнджер вздрогнула, но явно не от страха, а так, будто у нее по плечам пробежали мурашки.       — Нет больше… никакой троицы, — выдохнула она, и склизкий, подтачивающий временами его внутренности флоббер-червь довольно выпрямился.       — Тебя это расстраивает? — с иронией спросил Драко, склонившись к ее шее. Он буквально слышал, как под кожей беспокойно колотится жилка.       — Немного, но у меня есть п-причины, — выдавила Грейнджер, прикрыв глаза.       Стоило ему задеть носом линию ее челюсти, как она прошептала:       — Что ты…       — А есть другие варианты?       Он сам не знал, что вдруг на него нашло. Что заставляло его пробовать снова и снова, и плевать, что кошмары все еще впивались в него, будто иглы под ногти. Больно до оцепенения, до истошного вопля, но что, если…       Что, если все это дерьмо исчезнет, когда станет ясно, что он не сдастся?       — Иди ко мне, — случайное.       И это работает.       Грейнджер поворачивает голову, сталкиваясь с его губами. Драко раскрывает ее губы языком, крепко прижимая ее к себе за шею. Пальцы уже находят привычное место в густых волосах, и все внутренности вспыхивают огнем от легкого укола в верхней губе: Грейнджер прикусывает ее.       У Драко вырывается рычание, а глаза закрываются.       И то, что остается под веками, пьянит похлеще огненного виски. Затуманивает мозги, потому что Драко видит в кромешной темноте только ее лицо.       Без застарелого металлического привкуса. Без закладывающих уши криков.       Он становится смелее — хочет больше. Целует глубже и отчаянней, как и всегда, когда с ним она. Не остается места для нежности, мягкости — это так не идет им обоим, черт возьми. Грейнджер обхватывает его язык губами и посасывает, жадно, так, как будто — гребаный бред, он спятил, — хочет оставить себе.       Вдох — и он отрывается. Но не отстраняется. Просто не может.       Грейнджер сбивчиво дышит, пока он спускается поцелуями ниже. Кусает кожу возле дрожащей жилки, отмечает ее — долго и с чувством. Дважды. И Грейнджер не сведет потом ни единого красного следа. Ему не нужно даже проверять, чтобы знать это.       Второй рукой — словно уже успел выучить, как это, — Драко поддевает бретельку ее платья. Запоминает движение, ощущение ее нежной кожи. То, как чувствуется под пальцами косточка на хрупком плече. Запоминает, как Грейнджер выгибается…       От Круциатуса она выгибалась сильней.       В виски — будто в насмешку над его надеждами — пронзительным криком ввинчивается боль.       «Хватит! Умоляю, хватит!»       Он зажмуривается и крепко прижимается губами к плечу Грейнджер. Он борется.       «Я н-ничего не з-знаю…»       Воспоминание о том, как в кошмарах он до боли — с соленой ненавистью — кусал это самое плечо, впечатывается в мозг бладжером.       Боль. Оцепенение. Лед.       «Прошу…»       Драко сдается — отстраняется. Просто не может перешагнуть через это. Он открывает глаза и подрагивающими пальцами возвращает голубую бретельку на место.       Вдох. Выдох.       Не выдерживает — целует ту самую косточку, что наизусть записана в памяти.       Отходит назад.       Все.       Между ними моментально возникла вязкая молчаливая стена. Мгновение — и шуршание платья Грейнджер по столу нарушило тишину, впрочем, так и оставив стену между ними незыблемой. Непробиваемой.       Грейнджер спрыгнула со стола, и тихий стук ее балеток о пол ударил Драко прицельно по барабанным перепонкам.       Сказал больше, чем могла бы девчонка напротив с холодным непроницаемым лицом. Абсолютно бесстрастным.       Наверняка он сейчас выглядел со стороны просто ужасно: красный, взъерошенный, рвано дышащий и с дикими — будто впервые увидел призрака — глазами. И наверняка Грейнджер интерпретировала это как-то по-своему: тонкая полоска ее губ буквально кричала об этом.       Словно в подтверждение, Грейнджер выпрямилась как струна и ровно отчеканила:       — Уже поздно. Мне пора домой.       — Как хочешь, — Драко неопределенно дернул плечом, где-то очень глубоко нехотя догадываясь: вот теперь он точно все испортил.       Ну и пускай. Плевать, что он пытался бороться, — он проиграл. Точка. Конец истории о сумасшедшем, который верил, что обгонит безумие, если будет бежать достаточно быстро.       Только сейчас, когда третья попытка переломить это в себе закончилась точь-в-точь как две предыдущие, до Драко дошло, что от кошмаров, как и от собственной тени, некуда деться. Как и она, кошмары могут становиться то короче, то длиннее, то плестись позади него, то бежать впереди — неважно.       Они никогда не исчезнут.       В отличие от Грейнджер, которая уже обошла его, направляясь к двери балкона.       Даже смешно — это последнее осознание и рядом не стояло с тем, как рушилось его чертово все, но именно оно загнало Драко меж лопаток самое острое лезвие.       — Можешь не провожать, — горделиво, почти надменно бросила ему в спину Грейнджер. Так же, как он в свое время презрительно кидал попрошайкам в Косом Переулке пригоршню звенящих кнатов.       — Ты потеряешься, — он обернулся, чтобы хоть довести ее до каминов внизу.       Грейнджер на время застыла спиной к нему, сжимая дверную ручку. До Драко донеслось приглушенное бормотание числительных, оборвавшееся где-то на девятке.       Шумный выдох.       Она рванула дверь на себя, столкнув ее со стеной с таким грохотом, что, казалось, останется только белое крошево.       — Я найду чертову дорогу, Драко Малфой! — крикнула Грейнджер, повернувшись к нему с идеально багровым лицом.       Она выскочила в темный коридор, треснув стеклянной створкой так, что все огоньки балкона погасли.       А Драко намертво врос подошвами в плитку возле своего кресла, едва замечая сгустившуюся ночь.

***

      Гермиона неслась по слабо освещенной лестнице, чудом не спотыкаясь и не летя кубарем вниз. Этой бешеной скоростью она отчетливо напоминала себе Хогвартс-Экспресс, с тем лишь исключением, что он спешил навстречу новому шумному полному событий году, а она — навстречу беспокойной ночи и мерзко-грустному сизому утру.       Просто… немыслимо. Жаль, у нее не было с собой пробирки с каким-нибудь опасно испорченным зельем Невилла, а то бы она щедро удобрила им фундамент этого дома ее сплошных несчастий. А потом упоенно наблюдала, как камень растворяется и Малфой Мэнор тонет, тонет и разваливается до последнего гадкого кирпича.       Вместе с его обитателем.       Чувство, зубастым книззлом грызущее провода ее нервов, было сравнимо с тем разочарованием, что возникло, как только Гарри и Рон получили результаты СОВ по прорицаниям, несмотря на то, что оба они получили «Слабо». Гермиона железобетонно знала, что этот предмет — не ее, что он едва ли пригодится ей в дальнейшем, но… та чернильная строчка в письмах друзей все равно резала глаз.       Так и здесь: только окончательный, беспросветный идиот мог допустить саму мысль о том, что из них с Малфоем выйдет что-то, кроме пары-тройки незавершенных партий в плюй-камни. Но, похоже, она и была той самой безмозглой, раз все-таки чего-то ждала.       А он…       В итоге он либо оказался гораздо умнее ее самой и просто взял то, что показалось ему… — желанным? выгодным? удобным? — не строя никаких планов и не имея ожиданий, либо…       Либо так и остался тем зловредным мальчишкой со Слизерина, жизнь которого сама по себе была настолько фальшивой и скучной, что единственное удовольствие он находил для себя в искусном и продуманном — почти мастерском — унижении других.       Что ж, раз так — его методы стали в десятки раз омерзительней, но, соплохвост его дери, в сотни раз эффективней.       «Стоит попросить, и я тебя поцелую».       Малфой заставил ее признаться в этом вслух, хотя видел, как она отвоевывала у себя каждое слово.       «Тебе не нужны воспоминания. Нужно просто создать новые».       В конце концов, сегодня он снова поцеловал ее первым!       «Не дразни меня».       А выставил… — Годрик — этот… индюк выставил все так, будто она сама запрыгнула на него, точно мартышка на лиану!       «Иди ко мне».       Какие-то жалкие мгновения — и Малфой отшатнулся от нее так, словно вместо языка у нее выросло пчелиное жа…       — Ай-й!       Нога с пугающим хрустом съехала с последней ступеньки, и колени гулко шмякнулись о холодный мрамор. Поползли вперед в такт ладоням, размазывая по полу две тонкие красно-болезненные дорожки. Гермиона почти вплотную подобралась к покатой, без единого выступа колонне, обняла ее крепко, как давнего доброго приятеля, и заскользила вверх, морщась сразу и от напряжения в поврежденной лодыжке, и от прикосновения воздуха к свезенной, щиплющей коже.       Определенно, в этом доме все ее недостатки демонстрировали новые непрошеные грани. Они успели достичь глубины поразительно неудачливой абиссальной равнины и уже начали просачиваться в желоб совершенного концентрированного невезения.       — Фу-ух… — Гермиона перевела дух, убрала со лба прилипшие волосы, стараясь по-балетному виртуозно балансировать на здоровой ноге. Выудила палочку из кармашка на платье и вдруг застопорилась, растеряв в бурном вечере механическую память на лечебные заклинания. — Э-эпискеи…?       Слабый, едва различимый костяной щелчок. Лодыжка все еще напоминала по размеру и по частоте колющих горячих пульсаций взрывопотамов рог. Сосредоточься, Гермиона. Нужно произнести громко и четко. Она пару раз отрывисто вдохнула-выдохнула, собираясь с мыслями, дала себе прочувствовать энергию, щекочущую кончики пальцев…       — Эпискеи!       Чужой голос. Высокий и, подобно прохладному киселю, тягучий. Знакомый, но вовсе сейчас не ожидаемый.       То ли миссис Малфой воспользовалась каким-то тайным проходом, то ли Гермиона все это время выдавала такую полифонию кряхтения, сипения и злобного рычания, что не смогла разобрать ее шаги.       Кажется, она собиралась лечь спать еще несколько часов назад.       — Благодарю, миссис Малфой, — Гермиона повернулась к ней, несмотря на неловкость ситуации, довольная, что может передвигаться без дополнительной опоры. — Я не заметила ступеньку и… немного растерялась.       — Мисс Грейнджер, вы в порядке? — та обеспокоено приблизилась. — Что-то случилось?       — Как я уже сказала, я, э-э, пропустила ступеньку и упала, — Гермиона замялась, удивленная таким пристальным вниманием. — Но все уже хорошо, еще раз спасибо вам за помощь. И прошу прощения, если разбудила вас — мне уже давно пора до…       — Поверьте, это не вы виноваты в том, что у меня очень чуткий сон, — усмехнулась миссис Малфой.       Она вдруг изменилась в лице, осматривая Гермиону с бесстрастным выражением матерого детектива, заметившего улику, выбивающуюся из общей картины места преступления. Такое же частенько возникало у Джинни, когда та находила в ней что-то, самой Гермионе еще неизвестное.       — Вам понадобится платок? — миссис Малфой невесомо извлекла из складок одежды изящно отделанную изумрудной нитью белоснежную ткань.       — П-платок? Я не… — Гермиона ощупала влажные щеки, наскоро вытерла их и натянула самую непринужденную улыбку из всех в ее скудном арсенале. — Что ж, похоже, я не заметила. Скорее всего, это просто болевой шок, — она нарочито беспечно махнула рукой.       Внутри крепла уверенность сразу в двух вещах: она в который раз за последние дни обманула миссис Малфой, и, судя по мелькнувшей типично семейной усмешке, та тоже об этом знала.       — Главное, что вам легче. Легче ведь? — получив ожидаемый кивок, миссис Малфой продолжила: — Отлично. Тогда, раз уж вы здесь, составите мне компанию за чаем?       — Так поздно? — только и смогла выдавить Гермиона.       — Судя по тому, что я наблюдаю, вам пора узнать, что происходит с Драко. Да вы ведь и сами хотите этого, — миссис Малфой утверждала это без толики сомнения, и Гермиона невольно ужаснулась тому, как, должно быть, очевидна для окружающих любая ее эмоция. — Так что вы думаете по поводу чая?       — Пожалуй, я… не откажусь.

***

      Звонкий щелчок.       Дробно стучавшие по стеклянным стенкам прохладные капли потерялись в мощном потоке, наполнившем душевую густым паром. Он, будто в насмешку, складывался в образы вчерашней ночи — в образы самого неловкого, странного, да просто пугающего разговора в жизни Гермионы.       Она зажмурилась, но воспоминание никуда не делось.       Ей захотелось сбежать из Мэнора — который по счету раз? — в ту же секунду, как миссис Малфой решила попросить у нее прощения. Не безобидно — за грубость домовика, а железобетонно так — за пытки, которые выпали на долю Гермионы в их доме.       Гермиона попыталась выдавить из себя нечто нейтральное, похожее на «что вы, что вы, все в порядке, я давно не злюсь», но предполагала, что это слилось в одну клейкую, вязкую кашу.       Но миссис Малфой больше не стала акцентировать внимание. Гермионе даже показалось, это было просто милой подводкой к истории Драко, которую его мама так необъяснимо стремилась ей рассказать.       Необъяснимо. Настойчиво. И очень зря.       Мозг воскресил обрывки фраз, заставивших нутро сжаться. Кипяток стучал по плечам, но Гермиона больше не чувствовала температуры.       «После того случая… у Драко начались проблемы со сном».       «У него постоянно были кошмары, мисс Грейнджер».       «Ему снились вы».       И последнее, бьющее на поражение. Такое впечатление, что услышанного ранее Гермионе не хватило, чтобы навсегда задержать дыхание.       «Сейчас ему лучше. Догадываетесь почему?»       Иногда ее так расстраивал собственный прыткий ум.       Тщательно втирая бальзам в кожу головы, она чувствовала, как все ее извилины, будто старенькие канатные тросы, лопаются по нитке с пугающей быстротой. Теперь, когда приоткрылась завеса их с Малфоем незаконченных бурных столкновений, Гермиона пришла к выводу о том, что ей стоило бы злиться. Действительно стоило бы.       Если заглянуть за ширму совершенно неуместной — но все равно обступившей ее сначала со всех сторон, будто сизый туман, — жалости к Малфою, уже несколько месяцев борющемуся с жуткими кошмарами о том вечере, когда она чудом выжила, то что останется?       Что останется, если убрать единственную причину, по которой он был таким непохожим на себя: почти что вежливым, ищущим встреч, готовым, хоть и сцепив зубы, признавать свои ошибки?       Что останется, если удалить сердцевину у волшебной палочки?       Только полая деревяшка.       Гермиона окончательно — до боли в затылке — запуталась в том, кто она для него.       Лекарство? Или, быть может, нечто большее?       На этот раз отвлечься, хоть как-то взбодриться не помогла даже экстренная, горячо нелюбимая мера — контрастный душ.       Гермиона выскользнула из кабинки, аккуратно ступая по влажному от стекающей с тела воды кафелю. По привычке обернула голову махровым тюрбаном, игнорируя возможность высушиться заклинанием. Закуталась в теплый халат и уже потянулась к дверной ручке, как услышала звук.       Звон чашек на кухне.       «И что теперь, заглянешь на чай?»       «А если и загляну?»       Быть того не может.       Гермиона тут же сдернула полотенце, схватила с полки над раковиной палочку. Взмах — и волосы пышной копной опустились на плечи. Она заправила за уши торчащие завитки, сетуя на то, что не захватила в ванную сменной одежды.       Черт с ним. Халат так халат.       Она оставила дверь в ванную чуть приоткрытой, чтобы дать пару выветриться, и буквально заставила себя идти на кухню не спеша. Она подошла к двери и толкнула ее — сердце отдавалось стуком в горле.       — Доброе утро, Гермиона!       Черт.       Она едва сдержала разочарованный вздох. Подтянула повыше ворот халата, молясь, чтобы никто не заметил следы внизу ее шеи.       — Д-доброе, Гарри. И тебе, Джинни.       — Сделаешь кофе? — спросила подруга, окинув взглядом почти девственно чистую столешницу: устраиваясь, Гермиона тщательно попрятала все по шкафам. — А то я совсем не разбираюсь, где тут у тебя что.       — Конечно, — Гермиона натянула улыбку на лицо. — С молоком?       — Ага, — просиял Гарри. — Мне тоже, пожалуйста-а-ах, — зевнул он и добавил: — А то мы спали, блин, часа два от силы.       — Почему? — походя спросила Гермиона, набирая в чайник воды. Достала кофе и щедро насыпала во френч-пресс.       Сама она вторую ночь подряд не смыкала глаз, но это вовсе не значило, что она поделится с друзьями ответными подробностями собственных темных кругов.       — Это все Ро-он… — простонала Джинни.       Гермиона стукнула по столу кружками, и несколько светло-коричневых дорожек скользнули вниз по керамическим ободкам. У нее в голове уже крутилась сотня самых неприятных вариантов того, что он мог наговорить.       — И что же он вам сказал? — она поджала губы, вцепилась в липкую от кофе ручку чашки.       — Ну-у… едва ли там можно было что-то разобрать, — протянул Гарри и, видя, как она хмурится, пояснил: — Рон где-то достал бутылку огневиски, стра-а-ашно напился и требовал отвести его сюда. К тебе.       — Ох.       — Но я помню, ты в письме просила меня не говорить ему адрес, поэтому мы всю ночь прятали от мамы это тело, — Джинни скривилась, похоже, вспомнив подробности. — Поэтому решили заглянуть к тебе сами, сказать, что…       — Послушай, Гермиона, — перебил ее Гарри, — мы не уговариваем тебя вернуться в Нору, хочешь жить отдельно — пожалуйста, никто и не думает ограничивать твою свободу. Но, может, ты хотя бы придешь сегодня на ужин?       — В этом нет никакого смысла, — отхлебнув кофе, покачала головой она. — Ничего не изменится.       — Ты думаешь, мы ничего не понимаем? — внезапно спросила Джинни.       — А что вы, кхм, — Гермиона скептически приподняла бровь, — должны понимать?       — Ой, — громкое цоканье. — Только слепой не заметил бы, что между вами что-то происходит. Ну и что ты, в отличие от моего братца, не особо от этого в восторге.       Вздох облечения почти сорвался с губ, но Гермиона остановила себя: то, что Гарри и Джинни достаточно легко приняли отсутствие у нее романтических чувств по отношению к Рону, еще не значило, что они так же легко примут ее отказ.       — Как точно подмечено. Поэтому я и говорю: ничего не изменится. Ровным счетом ни-че-го, — вздохнула Гермиона.       — Ну-у, не скажи. Когда Рон наконец протрезвел, то сказал, что на него снизошло, э-э, озарение и теперь он понимает, что вы совершенно друг другу не подходите. — Она перевела бесконечно удивленный взгляд на Гарри, и тот, красный оттого, что приходится вдаваться в подробности, закончил: — В общем, на этой радостной ноте мы отправили его спать.       — Так ты придешь?       Голос Джинни сочился надеждой, и Гермиона в который раз пришла к мысли, что отходчивость — одновременно самое полезное и самое вредоносное ее качество.       Очень удобное для всех, кроме нее самой.       — А у меня есть выбор?

***

      Тому, кто оказывался в Норе впервые, она могла показаться странной, даже несуразной. Эдакой насмешкой пьяного архитектора. Но тот, кто уже не раз бывал тут, знал, что именно так и должен выглядеть дом: с изогнутыми в приветливой улыбке этажами, увенчанными черепичной ямочкой, с гаражной, то и дело взлетающей на воздух лабораторией безумного ученого и, конечно, с никогда не смолкающим хохотом.       Такие здесь жили люди: они и в самые темные времена бережно хранили каждую смешинку.       Однако Гермиона, царапая носки балеток о щебенку ведущей к двери тропки, не казалась себе ни новичком, ни завсегдатаем. Нечто похожее она ощущала во время недолгого директорства жабы-Амбридж: в глубине души Хогвартс все так же оставался родным, но при этом каждый его кирпичик, каждый угол портретной рамы пищал слащавым голоском: «Волшебные палочки уберем, перья вынем!»       Но если тогда все в конечном итоге встало на места, то о том, насколько необратимыми окажутся нынешние изменения, ей оставалось только догадываться.       Гермиона уже собиралась постучать, когда чьи-то мозолистые пальцы закрыли ей глаза.       — Дай-ка угадаю, — фыркнула она, ощупывая грубые мужские ладони. — Ты, конечно же, не Уизли?       — Чарли! — раздался крик откуда-то справа. — Давай, веди ее к нам!       — Знаешь, мой братец вечно портит все веселье, — подчеркнуто громким шепотом произнес он, сбросив руки, и тут же заключил ее в крепкие объятия. Настолько крепкие, что прохрустели ей позвоночник. — Рад видеть тебя, Гермиона.       — И я р-рада, — прохрипела она. — Не мог бы ты немного…       — Ох, прости, это профессиональное, — хохотнул Чарли и выпустил ее. — Слишком часто провожу время с очень большими девушками.        — Если ты и с ними здороваешься так, удивительно, что ты еще жив, — Гермиона тяжело дышала, разминая пальцами поясницу.       — Видишь ли, даже у Венгерской Хвостороги есть любимчики, — он задрал рукав футболки и продемонстрировал ей плечо, изуродованное свежим рубцом от ожога.       У Грейнджер вырвалось жалостливое аханье.       — Да не переживай ты, — ухмыльнулся Чарли и, прикрыв шрам, двинулся в ту сторону, откуда недавно донесся крик. — Это она так флиртует.       — Когда ты вернулся?       Гермиона вторила его шагам, чувствуя, как скулы радостно сводит. Кажется, теперь она знала ответ на свой вопрос.       — Сегодня утром, но я всего на пару дней. — Чарли притормозил, ожидая, пока она поравняется с ним. — Соскучился по дому, — его лицо озарила улыбка.       Они направлялись в глубину сада, туда, где никак не мог устоять на месте длинный деревянный стол: то и дело пританцовывал на потертых ножках. Потому миссис Уизли с палочкой на изготовку неустанно следила за тем, чтобы еда оставалась там, где ей и положено — в тарелках. Все было именно так, пока миссис Уизли не заметила их приближение. Одной выразительно приподнятой брови оказалось достаточно, чтобы Джинни вскочила со стула и заменила ее в оборонительной позиции у стола.       — Гермиона, детка, как хорошо, что ты пришла! — миссис Уизли заключила ее в не менее теплые, чем Чарли, объятия, к счастью, оставив возможность дышать. — Мы так скучали по тебе, — прошептала она, покачиваясь вместе с Гермионой в щемящем грудную клетку материнском ритме.       — Я тоже, тоже скучала… — пробормотала Гермиона, цепляясь пальцами за ее фартук, все так же пахнущий домом.       По щеке непроизвольно скатилась капля: счастливая и одновременно больная. Того, другого дома у нее уже год как не было.       — Я все понимаю, — миссис Уизли отстранилась, промокнула глаза краем фартука, — ты уже взрослая и можешь жить там, где хочешь. Просто… приходи почаще, хорошо?       — Конечно, — улыбнулась Гермиона, смахнув рукавом рубашки прозрачный след с лица. — Я буду.       Она тут же поправила шейный платок, беспокоясь, как бы он не сполз при бурном приветствии, и не открыл взгляду миссис Уизли две багровых метки…       Слава Годрику, он был на месте.       — Привет, Гермиона! — к ним спешил Гарри, таща за собой Рона, который будто рыл взглядом землю под ногами.       Гермиона машинально проверила платок еще раз.       — Так! — подбоченилась миссис Уизли: отношения Гарри и Джинни существенно повлияли на ее прежний пиетет к нему. — Вижу, вы что-то расслабились. Дуйте-ка на кухню и помогите Артуру разобраться с этой микролов… тьфу, как же ее?       — Микроволновкой, — подсказал Гарри и ретировался. В одиночестве.       Рон все так же мялся неподалеку, старательно изучая свои кроссовки. Когда миссис Уизли возвратилась к наблюдению за неугомонным столом, предварительно заверив Гермиону, что никакая помощь не требуется, он неловко прочистил горло и обратился к ней:       — Гермиона, мы… Можем поговорить?       — О чем? — она отвернулась, делая вид, что очень заинтересована тем, как садовый гном упоенно рвет листочки с куста рододендрона.       — Давай отойдем куда-нибудь? Здесь слишком много любопытных ушей.       И правда: шеи сидящих за столом Джорджа и Джинни сейчас могли бы посоревноваться с жирафьими — так сильно они вытягивались, пытаясь уловить обрывки разговора.       — Что ж, — Гермиона вздохнула и, обернувшись, подметила его виновато ссутуленные плечи, — давай попробуем.       Они зашли еще дальше в сад, туда, где никто не смог бы увидеть их под раскидистой кроной дуба. Гермиона прислонилась к шершавому стволу, сложила на груди руки и выжидающе уставилась на Рона:       — Так о чем ты хотел поговорить?       — Я, э-э… — он почесал голову, как делал в редкие моменты неуверенности в своих дальнейших словах. Обычно он предпочитал думать об этом уже после, тогда, когда все нужное и ненужное было сказано. — В общем, мне жаль, что все так вышло. Мне не стоило… так.       Гермиона молчала, наблюдая за тем, как с каждой секундой его веснушки кажутся все ярче.       — Я был неправ.       Тишина в ответ. Веснушки оранжевыми детскими печатями выделялись на его щеках, уже напоминавших по цвету бумажный лист.       — Эй?       Ни звука.       — Гермиона?       — Да? — едко отозвалась она. — Знаешь, я просто хотела дать тебе время. Вдруг ты опять решишь приложить меня Силенцио или еще чем похуже, когда наконец найдешь что сказать.       — Я уже говорил, что мне жаль… — замямлил Рон.       — Послушай, Рональд! — Гермиона в сердцах взмахнула рукой со вздернутым указательным пальцем. — Твое «жаль» имеет отношение только к тебе самому! Когда люди действительно чувствуют себя виноватыми, они хотя бы просят прощения! Я уже молчу о соответствующих поступках…       Против воли перед глазами тут же вспыхнул вчерашний вечер: Малфой и всего три слова, произнесенных сквозь зубы:       «Я не хотел».       — Прости меня, — выпалил Рон, этим возвращая ее в реальность, под раскидистую крону дуба. — Я больше не буду вести себя так, как раньше. Я много об этом думал, — глядя на то, как он выдавливает из себя по одному короткому предложению, Гермиона невольно сравнила его с соковыжималкой, в которую закинули плохо очищенный апельсин. — Просто не знал как сказать.       Однако она тут же отругала себя за эту ассоциацию, взглянув на его руки. Он выкручивал костяшку среднего пальца на правой так, словно это была не до конца вытащенная штопором винная пробка. Быстро. С усилием. Каждое движение все отчетливей напоминало Гермионе о том, что предшествовало их ссоре. О том, почему она вообще произошла.       — Видишь, сказал же, — Гермиона улыбнулась уголком рта, отгоняя непрошеную мысль, и протянула ладонь, надеясь, что Рон верно все истолкует. — Друзья?       — Ага, — он крепко-крепко сжал ее руку, видимо, не веря собственной удаче.       Все то время, что они шли к столу, не отпуская друг друга, Гермиона чувствовала, как с каждым шагом ей дышится легче. С того самого вечера она повторяла себе, что не беспокоится, не жалеет, и даже верила в это.       Обманывалась. Потому что сейчас тот металлический обруч, что сдавливал ребра каждый раз, стоило ей только вспомнить, растворялся.       Когда Рон отодвинул ей стул, помогая сесть, Гермиона обнаружила, что полногрудный вдох больше не причиняет боли. Совсем.       И только образ Малфоя внутри нее презрительно и с возмущением скривил губы, выплюнув ей прямо в лицо: «Обманщица».

***

      За ужином, забыв о приличиях, все они болтали с набитым ртом, ловя укоризненные взгляды миссис Уизли. Смеялись шуткам прежнего Джорджа, стуча ладонями по столу, наперебой расспрашивали Чарли о прибавлениях в заповеднике, вспоминали школьные, порой постыдные, но от этого не менее невероятные истории. Принимая участие в буйстве событий, Гермиона вновь ощутила себя частью семьи Уизли. И ни за что не хотела больше переставать.       Вскоре стемнело, и за столом, кроме нее, остались лишь позевывающие Гарри и Джинни. Они дождались, пока с кухни вернется Рон с дымящимися кружками, и, в очередной раз порадовавшись примирению друзей, отправились досыпать упущенные прошлой ночью часы.       — Будешь? — Рон пододвинул к ней кофе. — С молоком и медом, как ты любишь.       Помнит. Отчего-то такая внимательность согрела ее лучше, чем мог бы теплый плед. Гермиона поблагодарила его и уже поднесла чашку к губам, как в ноздри ударил кислый запах.       Видимо, молоко было испорченным. Но ей так не хотелось обижать Рона…       Поэтому, сославшись на то, что кофе очень горячий, и ему лучше остыть, она дождалась, пока друг отлучится, чтобы захватить чего-нибудь пожевать, и выплеснула содержимое кружки в траву.       Рон пришел через пару минут, держа в руках тарелку пирожных, и плюхнулся на соседний стул.       — О, ты уже все выпила? — заметил он, мягко улыбаясь. — И как?       — О-очень вкусно! — с воодушевлением воскликнула Гермиона. — Спасибо тебе, мне та-ак приятно.       Рон вдруг посерьезнел и придвинулся ближе, кладя руку на спинку ее стула. Провел пальцами по ее плечу.       — А мне приятно быть с тобой рядом.       — М-мне тоже, — пробормотала она, неловко убирая его руку.       Та буквально сразу же вернулась на прежнее место.       — Помнишь, что произошло тогда, во время битвы? — низко спросил он, еще больше сокращая расстояние.       — Невилл убил з-змею? — пискнула Гермиона, всеми фибрами души надеясь, что он не станет…       — Я не об этом, Гермиона. Ты помнишь, как поцеловала меня? — горячее дыхание Рона обожгло ей ухо.       — Д-да, но…       — Я хочу, чтобы ты сделала это еще раз.       И это его «хочу» внезапно отдалось у нее в голове кислым запашком из кружки и недавними яростными словами Джинни:       Выпивший даже несколько капель подчинится любым приказам.       Гермиона дернулась и вскочила, опрокинув стул. Рон пошатнулся, но удержался на своем, таращась на нее с искренним недоумением.       — Что было в кофе? — она сама удивилась тому, насколько ледяным прозвучал ее голос: думала, что ни на что другое, кроме крика, сейчас не способна.       — Ты же выпила… — ошарашенно произнес Рон.       — Что было в чертовом кофе?!       Молчание в ответ.       — Зелье Джорджа? Говори!       — Гермиона, — он встал, попытался схватить ее за руку, — я просто хотел…       — Ты забыл спросить, чего хочу я! — заорала она, спиной пятясь к месту трансгрессии, чудом не срываясь на бег.       Остановилась всего на секунду и выкрикнула:       — И знаешь что, Рональд? При любом, слышишь меня, любом раскладе я не хочу тебя!       Он замер на месте, будто от удара. Понял наконец-таки.       — Это самый, — она задохнулась, — самый худший твой поступок из всех!       Гермиона плюнула на все и побежала, понеслась к нужной точке. Ветер сдувал злые слезы, относил их туда, где наверняка так и стоял истуканом тот, кто только что отобрал последний дом, что у нее оставался.

***

      Гермиона, едва ощутив под ногами знакомые половицы коридора, сползла вниз по стене. Зарылась головой в колени, вцепилась ладонью в трясущуюся челюсть, глуша всхлипы.       Это не стоит того. Не стоит. Она не будет плакать.       Но почему-то платок на горле был уже совсем мокрый.       Хлопок.       Она замерла все в том же скрюченном положении, прислушалась.       Вдруг Рон узнал ее адрес? Джинни могла бы сказать ему, считая, что все наладилось. Но не было слышно ни шагов, ни голоса, ни-че-го.       Хлопок.       Гермиона поднялась, опираясь рукой о стену, достала палочку и прошептала:       — Гоменум ревелио.       Никого. Она решила, что ей всего-навсего показалось, что было бы неудивительно в таком состоянии. Поплелась на кухню, с трудом переставляя ноги, все еще подрагивающие от непривычно быстрого бега. Открыла шкаф над плитой, вытащила кружку. Поставила кипятиться чайник, по привычке призвала с холодильника банку с кофе.       И заплакала.       Хлопок.       За спиной вдруг раздался голос, который она никогда не спутает ни с каким другим.       — Грейнджер.