Ксеноконубинат

      Может ли верноподданный гражданин Империума собрать себе гарем из представительниц нескольких ксено-рас Галактики?       «Конечно нет! Что за ересь?!» — скажите вы, и будете правы. Однако же я никогда не был верноподданным гражданином Империума. Да и лояльностью особой не отличался. Трудновато, знаете ли, проникнуться Величием Человечества, когда сам живёшь в аварийной секции среднего уровня улья. Ну как живёшь? Выживаешь. Впроголодь. Ютясь в тесной, плохо вентилируемой каморке, похожей скорее на каменный гроб, чем на человеческое жилище. Да и в Спасительный Свет Бога-Императора не очень то верится, когда солнце твоего мира сокрыто от твоих глаз непроницаемой пеленой отравленных облаков и нагромождением теснящихся друг на друге титанических шпилей, а единственный, доступный тебе, свет исходит от тусклых, издающих монотонное гудение люменов.       Жизнь простого рабочего это тяготы и лишения. Воздух, которым мы дышим, отравлен промышленными выбросами и пахнет сажей, нагретым металлом и по́том тысяч и тысяч людей, теснящихся друг у друга на головах. Каждый вздох приближает нашу смерть от пепельной лихорадки. Сухого разрывающего грудь кашля. Болезни бедняков, живущих вблизи Мануфакторума. На медицинскую помощь надежды нет. Она примитивная и крайне скудна. Максимум, что могут местные эскулапы — продлить агонию дистаназии.       Я знаю, о чём пишу, ведь именно так умерла моя мать. Медленно, задыхаясь и кашляя так, словно выблёвывала свои лёгкие.       Вода тоже ядовита. Отфильтрованные отходы шпилей, которыми мы вынуждены довольствоваться, содержат массу примесей. И каждый глоток этой, полученной из стоков, жидкости медленно разрушает внутренние органы. Бо́льшую же часть рациона составляют «питательные» батончики из трупной муки, которые надзиратели швыряют нам, как собакам. Впрочем, я уверен что даже собак кормят лучше. Кибер-мастифы, которых мне довелось увидеть во время обыска на сборочной линии, выглядели упитанными. Здоровенные псы, с чёрной как смоль, лоснящейся шкурой, серебрящейся от вкраплений аугметики. Не сравнить с нашими истощенными телами.       Иногда, чтобы выжить, приходится драться за еду. Охрана, по идее должна пресекать подобное, но они этого не делают. Никогда не делают. Только смотрят, усмехаются и делают ставки. Пайки доставлены, а остальное их не касается. Не смог выгрызти зубами порцию у ближнего своего — твои проблемы. Норма должна быть выполнена. Голод — не оправдание снижения производительности.       Каждый день мужчины и женщины трудятся в душных цехах фабрик, производящих оружие и боеприпасы для бесконечной войны, которую Империум ведёт со всей остальной Галактикой. Безымянные и безликие мы гнём спины у сборочных линий, молясь только о том, чтобы дневная выработка соответствовала непосильным квотам. Каждая смена — борьба под сокрушительным гнётом имперской машины, выжимающей из нас последние силы. Двадцать часов с минимальным перерывами, отведёнными на то, чтобы запихнуть в себя пайку не отходя от рабочего места. Никаких разговоров — если рабочие разговаривают, значит они тратят время и силы, которые должны быть потрачены на работу. Стоит перекинуться с соседом парой слов, как на спину тут же обрушивается дубинка.       И не дай Бог-Император тебе заболеть или получить травму. Наказание за неэффективность и нетрудоспособность — смерть. Ну а твоё мёртвое тело переработают в муку для питательный батончиков, чтобы кормить живых. И это лучший конец, на который можно надеяться. Высшая форма Служения, как любят говорить клирики. Лицемерие, конечно, но альтернатива ещё хуже — сервиторизация.       Каждый имперский гражданин знает истории о беднягах, превращённых в механизмы из плоти и стали. Процесс сервиторизации проводится в промышленных масштабах, однако вслух об этом говорят разве что боязливым шёпотом и за закрытыми дверьми. Сервиторы настолько повсеместны, что даже просто идя из дома на работу или обратно, обязательно столкнёшься хотя бы с одним. Но люди даже не смотрят в сторону этих лоботомированных и практически безмозглых существ, неуклюже ковыляющих куда-то с очередным поручением. Не хотят видеть то, во что однажды, обязательно, превратятся. Если, конечно, не повезёт умереть раньше.       Я тоже старался не вглядываться в изуродованные аугметикой лица. Боялся узнать одного из тех, кого больше нет с нами. Наставников или даже собственного отца. Пять лет назад он потерял руку во время аварии на конвейере, но ему повезло — его сочли достаточно квалифицированным, чтобы вместо смерти назначить аугментацию. Похожий на двуногого металлического жука Техножрец в алой мантии лично заменил утраченную конечность протезом. Припаял его к окровавленной культе наживую. Без анестезии. Отец был ценным кадром, но не настолько, чтобы тратить на него лекарства. Было больно. Настолько, что опытный рабочий, не раз обжигавшийся сваркой, кричал на весь цех, пока ублюдок, чьего лица уже не было видно за светящимися круглыми линзами, похожими на фасетки насекомого, подсоединял провода к оголённым нервам. Священное таинство Бога-Машины. Дерьмо!       Но мужчина, давший мне жизнь, выжил и даже повысил свою выработку благодаря протезу, хотя и страдал весь остаток жизнь от боли, вызванной некачественным нейронным соединением. Маханикум заботит лишь эффективность аугметики. Как ты будешь жить с ней — дело десятое. Бо́льшую часть времени отец держался. Не подавал виду, что ему больно. Но я всё равно слышал, как он ругался сквозь зубы, проклиная протез. Втихаря — чтобы его слова не посчитали дефицитом лояльности. Каждое движение пальцев простреливало локтевой нерв, отдаваясь болью в воспалённом стыке металла и плоти, сочившимся сукровицей и машинным маслом.       В конце концов именно эта штука и убила. Началось воспаление и техножрецы забрали моего отца. Больше я его не видел, но не сомневаюсь, что он мёртв. И могу лишь надеяться, что он нашёл покой на дне чана с переработанной биомассой, а не шатается по одному из мануфакторумов как ещё один сервитор. Живой мертвец, чьё противоестественное существование поддерживается дьявольской (ох, простите, благословенной самим Омниссией) машинерией. Эти ублюдки, заставляют нас работать даже после смерти!       Я пишу всё это не для того, чтобы вызвать у вас жалость или сочувствие. Но чтобы вы понимали — мне не за что любить Империум. Он не дал мне даже подобия достойной жизни. Только нужду, голод и изнурительный, отупляющий, каторжный труд в полутёмном цехе, насквозь пропахшем техническим маслом и сварочной окалиной. Пытаясь вспомнить хоть что-то из прошлой жизни я вижу лишь уползающую в бесконечность ленту конвейера с лежащими на ней деталями. Ощущаю привкус питательного батончика. Слышу гул генераторов и бубнёж духовника, рассказывающего о еретиках и предателях, к числу которых можно отнести и меня.       Да, я еретик. И всегда был им. Всегда ненавидел власть за то, как она обращается с нами — простыми гражданами. Однако ещё больше я ненавидел лицемерие имперской доктрины. С рождения нас учили, что смысл нашего существования в служении Богу-Императору. Что Жизнь это жертвенность. Что есть лишь долг и повиновение. Что работа — священный ритуал, а вера — утешение.       Враньё! Все эти красивые слова — просто прикрытие для эксплуатации, а религия — инструмент контроля. И ещё один способ поиздеваться. Душные сборища в часовнях: до и после работы, отнимающие и без того скудное время для сна. Тошнотворно-сладкий запах ладана и монотонные голоса клириков, изо дня в день повторяющих молитвы, слова которых давно уже утеряли смысл, превратившись просто в набор звуков. Не знаю — почему, но на меня их отупляющие проповеди никогда не оказывали эффекта. Может причина в излишне независимом мышлении, склонном подвергать сомнению, а не принимать на веру услышанное, а может я просто эгоист не желающий посвящать свою жизнь кому-либо, кроме себя. Так или иначе на мне имперская индоктринация дала сбой.       На мне, но не на других. Я видел, как слова жирных, разъевшихся святош отравляют и калечат души тех, кто внимает им. Как простые люди — мои вчерашние знакомые и коллеги пропитываются ложью имперской пропаганды и начинают верить в то, что иначе нельзя. Сколько раз мне доводилось видеть, как эти искренне уверовавшие, оправдывают жестокость, творящуюся у них на глазах.       Когда надсмотрщик избивал дубинкой рабочего, не выполнившего дневную норму, они шептали чушь вроде: «Император терпел и нам велел». Или моё любимое: «Империум суров, но это необходимо». Слабоумные, которых убедили будто их страдания и жертва что-то значат, что они не просто органический придаток к оборудованию, который заменят при первых признаках неэффективности.       Видя подобное отношение, я научился не заводить друзей. Какой смысл, если любой готов сдать тебя за лишнюю пайку еды. При этом искренне веря, что делает благое дело. Ведь любое отступление о имперской доктрины — преступление, а любая её критика — ересь. Поэтому, как бы сильно я ни ненавидел Империум, мне приходилось держать этой в тайне. Не хотелось закончить жизнь, будучи расстрелянным на глазах у всего цеха. Или быть сожженным огнём «священного» прометиума, отвратительный запах которого не забудет тот, кто видел публичные казни. Поэтому я старался не выдавать себя. Не привлекать внимания. Никакого недовольства и, тем более, сопротивления. Только послушание. Как и у миллионов других мужчин и женщин, ежедневно потеющих на производстве.       Жизнь в улье была адом, но как же я скучаю по нему здесь — в настоящем аду. Я бы всё отдал за возможность ещё раз вздохнуть его отравленный воздух. Полюбоваться заострёнными арками и парящими контрфорсами сквозь щели вентиляционной решётки. Пройтись по запутанным коридором родной секции, слушая как соседи ругаются за проржавевшими переборками. Или даже поработать на сборочной линии, под ритмичный шум миллионов поршней и грохот тысяч прессов, штампующих нужные на фронте детали. Ведь не смотря на скученность и тягостные условия, люди всё равно как-то выживали и заводили семьи, находя маленькие поводы для радости. И пусть я бы долго не протянул, пусть мне суждено было сгореть на площади вместе с другими еретиками, выявленными во время очередной чистки, я всё равно хотел бы вернуться. Потому что в одном имперские пропогандисты оказались правы — существуют судьбы, по сравнению с которыми даже смерть от голода или пепельной лихорадки кажется мне милосердием.       Вот только возвращаться мне уже некуда. Морлавия — мой улей на Серой Пелене — пала. А мы — её жители, оказались захвачены ксеносами. Я слышал от других пленников, что чужаки использовали довольно хитрую тактику, уничтожив орбитальную платформу под прикрытием вспышке на солнце. Обрушив её на поверхность планеты, они вызвали плазменный шторм, уничтоживший часть наземных сил, после чего начали атаку. Не знаю, может так всё и было. Нам никто ничего не говорил. Мы все были на смене.       Не знали, что происходит за стенами Мануфакторума. Лишь чувствовали отголоски взрывов, вибрировавших в стенах. Где-то рядом шёл бой. В какой-то момент основные генераторы отключились, но резервные быстро восстановили подачу энергии, позволив продолжать работу ещё какое-то время. Затем всё вокруг погрузилось во тьму и в алом свете аварийных люменов явились они.       Ксеносы. Клирики описывали их как уродливых монстров, но эти существа были даже красивы. Высокие, изящные и утончённые, они были неуловимы, как ветер. Человеческий глаз просто не поспевал за скоростью их движений, из-за чего чужаки казались мне размытыми силуэтами, передвигавшимися со сверхъестественной грацией. Стоило одному из них мелькнуть в поле зрения, как в следующую секунду его зазубренный клинок уже вонзался в тело жертвы. Я видел как один из охранников оказался выпотрошен до того, как поднял дубинку. Искривлённое лезвие вспороло живот и окровавленные комки потрохов вывались из раны с влажным хлюпаньем. Человек посмотрел на расплескавшиеся по полу внутренности и закричал. От шока, ещё не от боли. Боль пришла потом.       Колени несчастного подломились и он рухнул на пол. Умирал он медленно. Я никогда не любил этого человека за жестокость, однако… мне стало его жаль. Никто не должен умирать вот так — скуля в агонии, и пытаясь запихнуть кишки обратно внутрь живота.       Наверное вы ждёте, что я напишу, как преисполнился праведного гнева, увидев эту жестокую расправу, и возненавидел мерзких ксеносов. Но нет. В тот момент мной двигало рефлекторное желание бежать. Убраться как можно дальше из этой преисподней, озарённой красным как кровь светом аварийных люменов и наполненной воплями тех, кого ксеносы ловили и скручивали шипастыми сетями. Столкнувшись с этими существами и познал абсолютный страх. Рафинированный очищенный ото всех лишних примесей.       И я был такой не один. Бежали все, толкаясь и топча тех, кто падал, чтобы уже никогда не встать. Мы бежали, а чужаки нас преследовали. Загоняли в угол, как хищники жертву. Их лица были бледными, черты — заострёнными, а гибкие тела покрывала сегментированная броня цвета полуночи. Окутанные тенями, они двигались с неестественной грацией, а их окровавленные клинки обещали мучительную смерть. И вот увидев вблизи чёрные глаза одного из них, я наконец-то вспомнил, как назывались эти существа.       Тёмные эльдары. Пираты, налётчики, работорговцы. Худшие из худших. Оживший ночной кошмар. И они пришли чтобы забрать нас и унести в своё тёмное царство, из которого не будет возврата. С силой отчаяния я рванулся вперёд, огибая оставленный без присмотра пресс. Вокруг меня кричали люди. Появляясь из-за укрытий воины в угольной броне набрасывали на ближайшую жертву сеть и утаскивали. Их движения были молниеносны, а оружие не знало промаха, но мне, каким-то образом удалось избежать захвата.       Спасительные ворота был уже рядом, когда дорогу преградила женщина-ксенос. Я застыл как вкопанный, когда она свалилась на меня откуда-то сверху, приземлившись на все четыре конечности, а затем так же быстро приняла вертикальное положение, встав на ноги одним грациозным движением. Её полуобнажённое тело было выставлено на показ. Многочисленные ремни, закреплённые крючками за кожу, и полоски липнувшей к ней ткани открывали больше, чем скрывали, и видимо были оставлены чтобы сохранить хоть какую-то интригу. Но уж никак не для защиты. Потому что эта «броня» не спасла бы даже от заточки, на которую можно было нарваться в полутёмных коридорах Улья, возвращаясь поздно ночью после очередной смены. Впрочем, я не обманывался — тёмная эльдарка была страшнее любых, даже самых отпетых бандитов со дна подулья и при встрече с ней те наверняка разбежались бы.       Стоя передо мной красавица поправила украшенные клинками алые волосы, словно провоцируя напасть. Она притворялась расслабленной, но я видел как мышцы — твёрдые словно стальные канаты — перекатываются под бледной кожей. К тому же у меня не было с собой даже обрезка арматуры, которыми вооружились некоторые. Я не мог сбежать или драться, поэтому заговорил с ней:       — Эм… привет, — я очень осторожно поднял руки, показывая ей, что безоружен. Сейчас я понимаю — насколько глупо это было, пытаться договариваться с тёмной. Однако в тот момент это казалось хорошей идеей. И, надо сказать, я добился кое-каких успехов.       Мне удалось удивить налётчицу. Верхняя половина её лица была скрыта кожаной маской, закреплённой под подбородком двумя ремнями, но я видел, как её непроглядно-чёрные глаза расширились, в окаймлённых заклёпками прорезях. Отражавшееся в них обещание мучительного конца сменилось удивлением. Искривлённые гримасой презрение губы эльдарки, проколотые металлическими кольцами, изогнулись. Словно в сладостном предвкушении. Тёмная облизнулась, чувственно перебирая пирсинг кончиком языка.       Знаю, учитывая вопрос, с которого началось моё повествование, вы думаете, что с той встречи началась какая-то история, но нет. Остроухая стерва вскинула нечто вроде трубки с раструбом на конце, и… всадила мне в грудь заряд кристаллической дроби.       Больше я её никогда не видел.       Меня отбросило назад, швырнув на раскалённый корпус машины, но ни удара, ни боли от ожога я не почувствовал. Я вообще ничего не почувствовал. В животе как будто разорвалась граната, а её осколки растеклись по всему телу пульсирующими, режущими чувствительные нервы, импульсами боли. Я забилась в корчах, моля только об одном — умереть побыстрее. Однако судьба, порой, не так милосердна как нам всем бы хотелось. Я не умер и живым попал в Коморру. Мрачное царство боли и бесконечных страданий.