Ксеноконубинат

      Путь до Тёмного Города я почти не запомнил. Только то, что было больно как ад. Моя грудь после выстрела превратилась в решето, но многочисленные раны кто-то аккуратно очистил, обработал антисептиком и заклеил прозрачным гелем. Жаль толку от этого было мало. Боль осталась и горела внутри, превращая нервы в раскалённые проволочки. Я не мог пошевелиться и едва дышал, потому что даже простое расширение груди на вдохе, прошивало тело миллионами крошечных молний. Словно меня резали изнутри.       Полумёртвый от боли и не способный пошевелиться я лежал на спине и пялился в потолок, украшенный барельефом в виде позвоночного столба. Отходящие от него рёбра, охватывали свод, замыкая нас внутри грудной клетки. Принадлежал ли этот скелет реальному существу, которое чужаки поймали в каком-то неведомом мире и вплавили в трюм корабля, как символ охотничьей доблести, или же передо мной была просто причуда интерьера? Я пытался думать об этом, чтобы хоть немного отвлечься от боли, но мало что мог разглядеть в тусклом свете фонаря на цепи. Он не столько светил, сколько заполнял пространство красным маревом.       Делал трюм похожим на адское болото, в котором заживо варились пленники. Нас набили в трюм космического корабля так плотно, что между телами не осталось свободного места. Люди лежали и сидели впритык друг другу — спина к спине, бок о бок. Это напоминало мне толчею в коридоре, после рабочей смены. Было так же жарко, душно и потно. Воздух смердел страхом и не мытыми телами, запах которых не могла перебить даже химия дезинфектанта. В ушах звенело от горестных стонов и надрывного плача.       Позже я узнал, что мне повезло. Вместе с другими раненными, и теми, кто по мнению ксеносов, мог представлять ценность, меня погрузили в более просторный трюм. Остальные вынуждены были провести весь путь стоя в ужасной тесноте. Количество пленников, вывезенных с Морлавии, исчислялось миллионами, и захватчикам приходилось по максимуму использовать доступное пространство.       Ослабший после ранения, я то терял сознание, то вновь приходил в себя. Путь казался бесконечным. Как и крики тех, кого время от времени забирали. Иногда в потолке открывался невидимый за рёбрами люк и ксенос, подцепив ближайшего пленника багром, вытаскивал наверх. Не знаю, что там с ними делали, но кричали несчастны страшно. И быстро это не заканчивалось. О нет, мучения длились часами. Я отключался под вопли и просыпался под них, неуверенный — надрывается ли наверху тот же самый человек, или мучители уже взяли другого? Они могли взять кого угодно — люк никогда не открывался дважды в одном месте. Судя по всему он мог открыться вообще где угодно, и в перерывах между приступами беспамятства я гадал — не придут ли за мной в следующий раз.       Попутно я старался не думать о том, что нужно сделать с человеком, чтобы он так кричал? Подобные мысли не добавляли оптимизма по поводу нашей дальнейшей участи. Я мало что знал о ксеносах, но мрачная слава тёмных эльдар достигла даже ушей простых работяг, вроде нас. Помню как, мама рассказывал, что однажды они уже приходили. Спустились из облаков, бурливших в красном как кровь небе, и напали на агрокомплекс у стен Морлавии. Выжили единицы, навсегда сломленные ужасом произошедшего.       И как будто этих воспоминаний было мало, какой-то старик, принялся подливать масла в огонь, рассказывая о чудовищных извращениях, которым предавались похитившие нас ксеносы. Об их невероятной изобретательности и больном воображении, способного превратить наше пленение в сущий ад. Он называл тёмных эльдар — самыми опытными и утончёнными мучителями в Галактике. Говорил, что даже самые умелые палачи Инквизиции не сравняться с ними в извращенном искусстве причинения боли.       — Нет участи страшнее и ужасней чем попасть в пыточные камеры Комморры, — закончил он, и кто-то из тёмных услышал это.       Старика — я так и не узнал его имени, не стали вытаскивать. Наоборот — четверо тёмных спустились к нему, бесстрашно нырнув в толпу на цепях. Пленники могли бы задавить их числом, но да даже не попытались — бросились врассыпную, боясь быть избранными.       — Ты знаешь о моём народе? Я впечатлён, — сказал один из воинов снимая шлем. Его губы шевелились, но их движения не совпадали со словами низкого готика, которые мы слышали. Очевидно, захватчики использовали какое-то устройство-переводчик.       Тёмный протянул старику руку в знак уважение. Тот, поколебавшись, пожал её и я понял, что произойдёт дальше ещё до того, как раздался хруст. Пальцы тёмного, обтянутые металлом перчатки сжались капканом, легко сокрушая ломкие, старческие кости.       — Ты ничего не знаешь, мон-кей, — сквозь зубы процедил эльдар, пока его жертва кричала от боли, пытаясь высвободиться.       — Освежевать, — приказ, ужасавший своей жестокостью, прозвучал коротко. Почти буднично. Так старший смены распоряжается заменить неисправное оборудование. Или очистить рабочее место. Но хотя здесь речь и шла о живом человеке, помощники говорившего накинулись на бедолагу без колебаний. Схватили за руки и подвесили на цепях, обмотав ими истончившиеся запястья.       Зловещие изгибы клинков блеснули в багровом мареве и рассечённая одежда пленника слезла с его тела как кожура, обнажив обрюзглую немощь дряхлого тела. Страх парализовал всех в трюме и единственным оставшимся звуком было дыхание старика. Спустя секунду к нему добавился ещё и крик. Эльдары взялись за него основательно — с четырёх сторон сразу — и действовали умело, но неторопливо, полосуя руки и ноги кинжалами. Набухающие кровью линии обвились вокруг лодыжек и запястий, потянулись вверх.       А потом началось. Кожу со старика снимали медленно, почти осторожно. Стягивали с рук и ног так, словно это были чулки и перчатки, а не часть тела. И если бы не его истошные вопли, я бы и не подумал, что процедура может причинять боль. Однако же она причиняла и боль эта была ужасающей. Пытаемый надрывался в агонии пока свежевали от подошв до самой макушки. И даже когда всё его тело превратилось в сплошную рану крик его не затих. Я смотрел и не мог понять — как человек преклонных лет остаётся в сознании, если я готов расстаться с ним просто наблюдая ход пытки со стороны. И я был такой не один. Люди в трюме бледнели и падали в обморок, жмурились, но не отворачивались слишком шокированные происходящим.       Тёмный, устроивший это кровавое представление лично срезал лицо бедолаге, натянув окровавленный лоскут кожи на маску своего шлема. Затем рассек ему шею, лишив возможности издавать членораздельные звуки. Старик мог только хрипеть и булькать.       — Теперь ты знаешь, мон-кей, — острые и беспощадные черты эльдара озарила злая, сумрачная улыбка. — И вы все тоже знаете.       Он был прав. Глядя на на кровавое месиво из мышц и переплетённых сухожилий, в которое превратился всё ещё живой человек, мы знали, что пощады ждать неоткуда. Кошмарно выпучившиеся глаза старика и скрежещущие от му́ки зубы тому свидетельствовали.       — Кто попробуете облегчить его боль, сам займёт его место, — сказал на прощание тёмный и взобрался по одной из цепей, на которых висел освежёванный старец. Остальные последовали за ним. В этот раз люк остался открытым и через него даже можно было попытаться выбраться из трюма, однако… желающих идти туда не нашлось. И тёмные, зная это специально оставили его открытым, чтобы помучить нас. Подразнить проблеском близкой свободы. Иллюзией, скрывавшей страшный кошмар — пыточную ксеноносв.       Умирал старик медленно. Это были не минуты, а часы мучительной агонии. Я засыпал и возвращался в сознание, а он всё ещё жил. И никто не осмелился подойти и добить его. Даже когда он умолял. Без слов, без голоса, тихонько завывая, как пёс.       Сказать, что нас деморализовало значило не сказать. Мы были уничтожены. Все. Каждый из нас. Потому что одно делать знать что-то или даже представлять у себя в голове, и совсем другое увидеть воочию. Увидеть, как кожа слазить с тела, словно обёртка с питательного батончика, услышать её влажный треск и учуять бьющий наповал запах крови. Я видел людей, полностью оторвавшихся от реальности. Их глаза оставались пустыми и безучастными, даже если они говорили или отвечали на вопросы. «Всё это не важно. Мы все умрём. Нас убъют» — раздавалось со всех сторон и я склонен был согласиться. Да — убьют, и убьют жестоко. Старик был прав — попасться к тёмным хуже смерти. Потому что теперь мы воочию увидели, что они творят.       Однако любое путешествие раньше или позже заканчивается. Очнувшись от забыться в очередной раз, что одна из боевых стенок транспортного контейнера просто исчезла и люди, толпясь и прижимаясь друг к другу медленно тянутся в стороне выхода.       Мне не довелось узреть величие и ужас Тёмного Города. Из трюма меня сразу забрали двое нескладных существ. Высокие и сутулые, они напоминали тёмных эльдар, но измождённых и как будто высушенных. Их головы закрывали массивные круглые шлемы из чёрного железа, а обнажённые по пояс тела несли следы хирургических операций. Старые, давно зажившие шрамы пересекали мертвенно-белую кожу глубокими бороздами, а сквозь надрезы виднелись вживлённые в тело скользкие трубки, соединявшиеся, по всей видимости, с кровеносной системой. У меня сложилось впечатление, что этих несчастных не просто искалечили, а буквально расчленили. Разделали на части, чтобы затем собрать заново, превратив их в ходячие инструменты. Наподобие наших сервиторов.       Чем ближе они подходили, тем яснее я убеждался в этом. Они казались скорее био-механизмами чем живыми существами. Их безликие чёрные шлемы словно символизировали отсутствие индивидуальности. А с поясов, поддерживающих широкие штаны с накладками из металлических пластин, свисали наборы разнообразных хирургических инструментов. Руки были заменены тяжёлыми, металлическими рукавицами, пальцы которых заканчивались шприцами и бритвенно-острыми лезвиями. Костные выросты на спине формировали причудливые штативы, с крючков которых свисали пробирки с различными сыворотками, позвякивавшие при ходьбе.       Теперь я знаю, что эти создания — гемаколиты, или в простонародье просто развалины — вовсе не так просты, как кажутся. Не смотря на свой жалкий вид они — не просто отвратительный пример хирургического искусства своей повелительницы, но и её ассистенты. Помощники, а в будущем, возможно, даже ученики. Каждый из них добровольно (я до сих пор не могу представить, до какого уровня морального разложения нужно опуститься, чтобы отдать себя на такие муки) прошёл через годы жесточайших пыток, ломающих разум и тело. Пережил немыслимые унижения, чтобы однажды получить шанс возвыситься и обрести могущество. Тогда я не понимал всего этого и видел перед собой лишь пускающих слюни, безумных конструктов, созданных, чтобы выполнять приказы. Помню, как подумал, что между людьми и тёмными эльдарами не такая уж и большая разница, раз и мы и они создаём подобное.       Впрочем, мысль улетучилась из головы, едва эти двое подошли ко мне, неуклюже прошаркав по полу. Забрала их масок были сплошными и гладкими. Я не мог видеть их лиц, но чувствовал на себе взгляды — цепкие, изучающие. Один из них склонился и вколол мне какую-то жидкость, прямо из пальца-шприца, приводившегося в действие, простым сгибанием сухожилий. Затем гротескные создания подхватили меня под руки и выволокли из трюма. От инъекции тлеющая в нервах боль боль сразу начала проходить, однако я всё ещё был слаб и болтался между телами сопровождающих, как мешок с мусором, не особо глядя по сторонам.       Запоминать дорогу? Зачем? Бежать всё равно некуда. Выхода нет. Примерно так я думал тогда, медленно поддаваясь отчаянию. Как я уже написал, я не увидел неба над проклятым городом. Только зловещий лабиринт кишкообразных проходов тёмных, переплетённых залов под его фундаментом, куда привела нас бесконечная винтовая лестница, тонущая в полумраке. И первое, что поразило меня, это какофония криков, эхом разносящаяся по тем коридорам. Ощущение было такое, будто где-то там, в глубине, одновременно мучаются сотни страдающих душ. Мужчины и женщины, люди и ксеносы — все вплетали свои голоса в леденящую душу симфонию. В один момент мне даже показалось, что это и не крики вовсе, а музыка, созданная для острых ушей извращенца.       Мои ноги подогнулись от страха. Я не мог, не хотел идти туда, где существовала такая боль, но гемаколитам не было дело до моих желаний. Они потащили меня мимо лабораторий и пыточных камер, откуда и доносились протяжные крики и жалобные стоны пленников, угодивших в лапы жестоких палачей. Прикованные к окровавленным хирургическим столам эти несчастные познавали новые горизонты боли, когда над ними склонялись уродливые фигуры, кромсавшие вздымающуюся плоть бликующими лезвиями.       Подобные сцены происходили повсеместно, а потому и истошные вопли жертв, страдавших в пыточных камерах, сопровождали меня на протяжении всего пути. Равно как ядовито-красный свет, тлеющий в глазницах неосторожных посетителей, вплавленных в стены коридора. Их иссохшие тела словно вросли в чёрный камень стен, оплетённые разветвлением жилок серебряного металла.       Не знаю, сколько мы шли. Вряд ли долго, но мне мрачное подземное царство показалось бесконечным лабиринтом ужасов. Когда меня втолкнули в камеру, овальную дверь которой обрамлял орнамент в виде… хм, отверстия материнской утробы, я был полумёртв от страха. Даже не слышал, как лязгнула, закрываясь, железная решётка, оставившая меня наедине с моими паническими мыслями.       Что будет дальше? Этот вопрос заставил меня забиться в угол, подтянув колени к груди. Боль к тому времени уже полностью прошла, а потому ничто больше не отвлекало меня от вопросов, роившихся в голове. Меня будут пытать? Разрежут на части как всех тех несчастных? Украсят мной стену? Или превратят в ещё более мерзкое творение ужасного эксперимента? За этим меня привели?!       Я понимал, что не смогу выбраться — никому ещё не удавалось сбежать из Тёмного Города. А если такое когда-то и происходило, то на Морлавии об этом не рассказывали. Это был конец — мысль на какое-то время полностью завладело мной, став единственным, о чём я мог думать. Страх — такой же чистый и всепоглощающий как при первой встрече с тёмными — вернулся, и чтобы не сойти с ума, я принялся изучать отведённое мне жизненное пространство. Мой взгляд заметался по помещению, отметив полимерный матрас, унитаз и даже умывальник на котором нашёлся тюбик с зубной пастой и даже машинка, вырывавшая волоски на лице. Имперская. Настоящая роскошь, позволить которую могли себе разве что обитатели Шпилей. Лезвия, понятное дело, не было, тёмные не хотели, чтобы жертвы их пыток кончали самоубийством. Не так уж и плохо. Камеры, куда бросали смутьянов арбитры, были гораздо менее комфортабельными.       Слабое утешение. Особенно учитывая, что прямо напротив находилась одна из пыточных камер. Света там почти не было я с трудом различал смутные очертания каких-то приборов и неясные движения тел. Несколько раз мне удавалось ухватить очертания худощавой и согбенной фигуры, державшейся в глубокой тени. Существо работало как машина — отточено и методично вскрывая всё новых и новых пленников. Это был конвейер. Механическая разделка туш. Словно на скотобойне в какой-нибудь аграрном мире.       Я смотрел и с ужасом понимал, что по-сути палач в камере на против мало чем отличается от меня самого. Он так же как и я занимался монотонной работой. Посменно, судя по временному отсутствию. И почти наверняка не знал — для чего он делает то, что делает. Разве что в общих чертах. И разница заключалась лишь в том, что я клепал детали для машин. Помогал собирать их, фактически. Он же разбирал людей. Моих соотечественников и знакомых. Ненавидел ли я его? Да, безусловно. Боялся? О! Еще и как! Дрожал от одной мысли, что могу оказаться следующим — не зря же меня посадили в камеру напротив. Ну а когда это чучело заканчивало с очередным страдальцем и подходило к арке дверного проёма, внутри всё сжималось от мысли, что вот сейчас наступит и моя очередь. Но нет гемаколиты каждый раз тащили ему новую жертву. Меня бросало в дрожь от его перчаток, снабжённых острыми лезвиями и всё же я не мог отрицать некое взаимообратное тождество между нами.       Ничем иным, кроме таких вот измышлений заняться мне было нечем. Разве что есть. Еда, которую здесь, кстати, доставляли три раза в день тоже оказалась вполне сносной. Сбалансированный рацион, со всеми необходимыми витаминами при полном отсутствии хоть какого-то вкуса. После пары приёмов пищи я почувствовал себя лучше. Симптомы уже начавшей одолевать меня пепельной лихорадки как рукой сняло. Видимо хирурги тёмных эльдар отказывались работать с повреждённым и больным материалом. Эстеты.       Иначе как объяснить, что мне пришлось провести в камере неделю! И худшей частью этого опыта оказалась его монотонность. Постоянное пребывание на узком пятачке в четырёх стенах без возможности чем-то занять себе быстро стало невыносимым. Мои дни — одинокие, отчаянные и бесконечные походили друг на друга как две капли воды — ни начала, ни конца. Я либо бродил от одной стены до другой в прострации, либо просто сидел. Сжимался в комок в углу камеры и внимал крикам своих товарищей по несчастью, сплетающих голоса в скорбной симфонии страдания. Фактически, мне нечего было делать, кроме как существовать в этом чистилище, перебирая в ослабевающем разуме воспоминания из прошлой жизни, которые лишь подпитывали моё отчаяние. Постепенно я начал думать, что мне придётся провести годы в одиночестве в крошечной камере, будучи лишённым всех элементов человеческой жизни.       Про меня забыли? Не похоже — еда, вода и витамины появлялись с регулярностью, по которой я отсчитывал время. Тогда в чём причина отсутствия внимания к моей персоне? Мой палач, в своём желании причинить больше мучений, обрёк меня на бесконечное ожидание? Пытка временем всегда считалась одной из самых изощренных. Монотонное повторение одного и того же опыта в состоянии одиночного заключения вызывало экзистенциальные страдания. К тому же я почти не мог спать из-за непрекращающихся воплей агонии и скорбных рыданий. Часами лежал, на матрасе и глядел в потолок, пока дистиллированное отчаяние завладевало мной всё сильнее. Я пропитывался им на каждом уровне существования и иногда мне начинал о казаться, что камера истекает им.       Безумие подступало и всё же я не сдавался. Боролся со своим заключением как мог. Убивал тянущееся мучительно-медленно время упражняясь. Запоминал узоры шрамов на телах приносивших еду гемаколитов, оказавшиеся столь же индивидуальными как папиллярные узоры. И даже записал всё, что со мной произошло — графитным грифелем, который всегда носил в кармане спецовки, на случай, если нужно будет сделать рабочую пометку, инструкции по ремонту конвейера. Вряд ли она мне теперь пригодится. Не стал вести дневник в стиле — день такой-то такой-то, снова ничего не произошло, но видел как распотрошили пол сотни ребят. Нет, просто изложил события максимально подробно. Начиная от захвата на Морлавии и кончая камерой. Ну и про себя рассказал, немного.       Решил спрятать под матрасом. Может, следующий пленник, которого бросят сюда, тоже окажется человеком. Найдёт моё послание и узнает, что был такой Клитус Контортиус. Обыкновенный работяга с Морлавии на Серой Пелене, растерзанный палачами-ксеносами.