Ксеноконубинат

      Стоило мне проснуться, как в камеру, шаркая ношами вошли развалины в количестве аж восьми штук! По две горы мышц на каждого. Ражак впервые прислала такое количество прислуги. И это не сулило ничего хорошего. Нам не дали не то что в душ сходить, но даже одеться нормально. Так и потащили в кое-как накинутых халатах. Встречать опасность голыми жопами.       Я понял, что нам конец, едва мы вошли в лабораторию. Потому что она была другой. Не похожей на камеру медицинских пыток, по углам которой теснились столы с разделанными жертвами, находившимися на разных стадиях умирания. Это была именно, что лаборатория — холодная, белая и стерильная. Хлеставший с потолка свет казался слишком ярким для Тёмного Города. В нём металлические части приборов, расставленных вокруг операционной платформы сверкали так, что резало глазам. Здесь было холодно, как в морозильнике — от дыхания поднимался пар. Я едва верил, что нечто подобное может существовать в подземельях Коморры.       Развалины по очереди втолкнули нас внутрь и я увидел, что у дальней стены, как мясо на крюках в морозилке, висели слиит, тёмный эльдар и инквизиторша. На чешуйчатом теле змееподобного существа не было видимых ран, но скрюченная даже в посмертии поза с поджатым хвостом и пальцами говорила, что он умер от боли. Имплант. Видимо Аврелия всё же выбрала тёмного… и поплатилась за это ножом под ребро. Рана вышла чистой и аккуратной. Женщина не страдала. В отличие от своего остроухого любовника, который выглядел так, словно его в остервенении рвала на куски стая голодных зверей. На освобождённом от одежды теле не осталось живого места. Кожа была рассечена до мяса наверное, в сотне мест, глаза — вырваны, а через рот, судя по всему, что-то проникло — иначе чего он выглядел таким порванным.       — Дайте угадаю, они не справились, — начал я и получил разряд. Мы все получили — Разжак была не в настроении шутить.       — Сюда его. Ко мне. Быстрее, — она появилась из окутывавших комнату холодных испарений, висевших в воздухе.Вновь переделанная и утратившая последние остатки хоть какой-то привлекальности, Гемункул выглядела… нетерпеливой, что было по меньшей мере странно для столь древнего существа.И видя вот этот нездоровый энтузиазм я с трудом подавил желание отступить назад. Впрочем, шок и отвращение тоже сыграли тут свою роль. Резжака превратилась в оживший труп. Высокая и худая, с алебастровой кожей, туго натянутой на скелетно-мышечный каркас, шейными позвонками, разросшимися в веде сложной костяной решётки и похожим на череп, неесественно-измождённым лицом, которое было настолько бледным, что казалось почти прозрачным.       Посыл нового образа был более чем понятен даже моему среднему уму — смерть пришла. И она не будет лёгкой. Это я понял уже по взгляду чёрных глаз Гемункулы, поблескивавших с лихорадочной интенсивностью. Взмах её лезвийных пальцев выражал крайнюю степень не терпения. Даже её гемаколиты нервничали, видя госпожу такой, а потому не церемонились со мной. Подтащили к ней и резко развернули, чтобы я смог увидеть рухнувших на колени девочек. Талу’ву в центре, а Сирению и Аэние по бокам.       — Кто из них умрёт сегодня? — спросила Разжак, резко хватая, меня лезвиями за лицо. — Сирения? Или эта пародия на настоящего эльдара, трахаться с которой тебе так понравилось? Если опять откажешься выбирать, убью твою тау. До смерти замучаю!       Уровень боли, причиняемой аугментацией позвоночника снизился до приемлемого. Она не исчезла полностью, а превратилась в постоянную и монотонную пульсацию.Тупую и невыносимую. Сверлящую каждый нерв. Вот что значит отрегулировать уровень страдания.       Девочек тоже слегка «отпустило», и они все посмотрели на меня. Взгляд Сирении обещал мне страшные муки, если я не выберу её. Аэниэ смотрела так, словно верила, что я, наконец, сделаю «правильный выбор». И только Талу’ва кивнула. Она понимала, как и я.       — Мы все умрём сегодня, — озвучил я свою догадку, поглядев на тела неудачливых предшественников. — Можешь убить нас всех, потому что я отказываюсь выбирать. Я отказываюсь решать: кто из них троих мне дороже. Выставлять оценки. Навешивать ярлыки.Распределять места. Чувства так не работают и раз уж ты хотела узнать что-то о них, то слушай, Мастерица-Гемункула.       Она слушала. Не убирая лезвий от моего лица, словно хотела срезать его. И смотрела своими ничего не выражающими, чёрными глазами.       — Каждая из этих трёх девушек дорога мне по-своему. Каждую из них я люблю по-своему. Потому что каждой отдал частицу своей души, — последнего явно не стоило говорить. Сирения мотнула остроухой головой с таким видом, словно хотела крикнуть: «Глупый мон-кей!»       Разжак же зацепилась за неосторожно оброненное мной слово. Её тёмные глаза озарил бледный свет нечестивого вдохновения. Она оставила в покое моё лицо и прошлась по морозильнику, отключив шок у нас четверых. Тонкие, атрофированные ноги едва держали её.       — Частицу души? Да, похоже, — осмотрев каждую из девушек по очереди Гемункула повернулась ко мне, спросив прямо.       — Ты умрёшь за Сирению? — всегда Сирения. Её интересовали только наши отношения, словно Талу’ва и Аэниэ были всего лишь побочным эффектом. Я кивнул под понимающим взглядом тау и осуждающим эльдарки с корабля-мира, явно не одобрявшей подобного.       — Ты позволишь ей убить себя? — тёмная сразу вскинулась и получила разряд. Полный. Судя по тому, что повалилась на спину, содрогаясь всем телом и закатив глаза. Она так… защищала меня? Или знала что-то, что Разжак не хотела раскрывать мне и остальным?       — Да, — просто ответил я. — Умру вместо нее. Позволю ей убить себя. Убью себя ради неё. Как скажешь, только оставь её. Оставь их.       Испытывающий взгляд чёрных глаз сверлил меня целую вечность, прежде чем шок снова был отключен и Сирения смогла дышать.       — Ловлю на слове. Если отдашь жизнь добровольно я отпущу их… — высушенное, мумифицирофванное лицо дёрнулось. Мышцы пытались вспомнить, как улыбаться, но не могли. А может безумная учёная просто срезала их за ненадобностью. Впрочем насмешку я уловил.       Она «отпустит» Талу’ву и Аэниэ (о Сирении речи не шло) куда? На улицы Коморры, где их прикончит первый встретившийся тёмный эльдар? Или в Каббал, под шпилем которого находилось её мрачное логово? Если так, то там им будет даже ещё хуже, чем здесь.       Я это понимал. И она понимала, что я понимаю. Но альтернативой стали бы пытки всех четверых, длящиеся до смерти.       — Уберите их. Клитус останется со мной, — распорядилась Разжак, и гемаколиты утащили сопротивляющихся девушек.       — Что же, наконец-то мы остались одни, — встав передо мной Гемунула развела руками, словно наслаждаясь свободным пространство. Её лицо при этом будто треснуло пополам, брызнув наружу зубами. Не сразу я понял, что так теперь выглядела её улыбка.       — Препарировать будешь? — спросил я, не понимая, чего ждать, а главное — насколько плохо это будет ощущаться.       — Признаться честно, хотелось бы. Мне понравился вкус твоей боли ещё когда обрабатывала твои раны там, в трюме… но ещё более забавно оказалась, наблюдать за твоими мучениями от удовольствия. Отношений. Ты ведь действительно любишь их. Всех. Каждую по своему. И это убивает тебя. Вы мучаете и терзаете друг друга, любовь, ревностью, желаниями… такой необычный коктейль. Забавно. Так забавно. И мне хотелось бы понаблюдать за вами подольше. Вы четверо моё маленькое любимое шоу.       — Так понаблюдай. Что тебе мешает? — я говорил, что готов умереть, на как только появился шанс пожить подольше, сразу ухватился за него. Таков уж человек. Что-то в нас заставляет желать продолжать жить, даже когда всё плохо и никакой надежды уже нет.       — Обязанности, — Разжак выглядела почти грустной. — Моё обещание, данное Архонтессе. Я сказала тебе, что изучаю любовь. Но это была не вся правда. Изучив любовь я надеялась понять психику мон-кей. Это ключ к высшей пытке и, следовательно, к высшей регенерации и бесконечной жизни. Освобождению от когтей Жаждущей. Вот единственное, что имеет значение!       — И как? Удалось? — мой голос был полон иронии, хотя и дрожал. Всё-таки здесь было слишком холодно.       — Поглядим? — она вновь улыбнулась разорванным пополам лицом и махнула горшкоголовым помощником, притащившим… в первый миг мне показалось, что я смотрю на клонированных нас с Сиренией и только потом понял, что пара новых испытуемых просто очень похожи на нас. Ещё один парень из Империума, выглядящий не «совсем безобразным» по эльдарским меркам и ещё одна ведьма (или каббалитка? — чёрт разберёт). Прекрасная, стройная, полуголая. С тонким лицом и чёрными глазами, полными безумия.       Увидев меня они удивились, но сразу переключили внимание на Разжак, когда она подплыла к ним, окутанная морозным туманом. Имперец опустился на колени по взмаху её руки, а его спутница с грациозной плавностью сбросила с себя то немногое, что обтягивало её формы — слишком объёмистые для столь стройного тела — и предстала перед Гемункулой полностью обнажённой. Та обошла её, осматривая словно скульптор глыбу многообещающего материала. Чёрные глаза изучали каждый сантиметр её стройного тела и безупречной кожи. Затем она отошла, и на её лице застыло та самая, хищная улыбка, от которой мороз продирал по коже.       — Ну, Иллиния, ты готова пострадать, или пусть это лучше будет Титус? — забавно, но у них даже имена были похожи.       — Готова, госпожа, — ответила тёмная грациозно опустившись на рабочую платформу в центре камеры. Разжак склонилась над ней и вскоре девушка начала кричать. Судя по звукам, причиняемые ей страдания были невыносимыми и ей никогда прежде не доводилось испытывать ничего подобного. Бедняга Титус места себе не находил от её криков и слёз. Я мог понять его и до определённой степени сочувствовал. Нам с Сиренией никогда не приходилось переживать нечто настолько травмирующее.       — Эм… а может всё-таки использовать обезболивающее, — не выдержав, проныл через не которое время сердобольный имперец.       — Ну что за глупость ты опять говоришь? — отмахнулась Разжак, прижав беднягу к полу разрядом тока в имплант. — Я, конечно, и раньше слышала о склонности мон-кей использовать вещество, называемое ими «обезболивающими», которое притупляло или даже полностью снимает боль. Но эта склонность всегда казалась мне в лучшем случае противоречащей здравом у смыслу. Как можно оценить, выдержать и извлечь уроки из боли, если её искусственно смягчить? Твоя любимая страдает за тебя. Гордись!       И он гордился. Я видел, это в его глазах. Гордился и страдал за свою тёмную как страдал бы и я, будь на её месте Сирения. А потом всё закончилось и Иллиния спрыгнула с операционного стола. Её тело дрожало от пережитого, глаза покраснели от слез, а изящное тело было покрыто пятнами засыхающей крови. Однако на безупречной коже не осталось ни единого шрама или даже царапины. Это удивило меня, но не так, как крылья, распахнувшиеся за спиной девушки! Чудесные и изящные, как ангела!       Их размах превышал три метра, а чёрные перья при ближнем рассмотрении отливали самыми разными оттенками. Тёмно-синим, изумрудным, красным и фиолетовым. Я различил даже серебряные отблески на остях, изумившись как элегантно один цвет переходит в другой, не нарушая общей мрачности и зловещего эффекта. Эльдарка поклонилась и расправила крылья ожидая одобрения.       — Дорогая! — Титус кинулся к ней, обняв. Пытаясь утешить прикосновением, говорил что в сё будет хорошо, хотя и лгал.       — О, только не стоит восхищения тёмным искусством Гемункулов, — напомнила о себе как всегда жаждущая внимания Разжак. — Всем известно, что подопытному можно привить любой трансплантант, ускорив заживлением ударными дозами гиперстимуляторов.       — Спасибо вам, Мастерица-Гемункула, — хором и в унисон поблагодарили двое, не размыкая судорожно сплетённых рук.       — Конечно, ведь с этим улучшением ты Иллиния, сможешь начать новую жизнь в роли моей посланницы.Твоя трусость во время последнего налёта на реальное пространство будет забыта и ты продолжишь служить Каббалу Ядовитого Языка в качестве моей посланницы. Но — указательный палец Разжак взлетел, сверкая лезвием. — Твоя новая жизнь будет куплена ценой его жизни.       — Я согласен! — воскликнул Титус с той самой горячностью, что бывает только у жалких, безумно-влюблённых идиотов.       Иллиния лишь посмотрела на него и кивнула. Даже не попыталась возразить. Судя по всему ей вообще было плевать на этого человека. А может и нет. Может, она и заботилась о нём до определённой степени, потому что решила забрать жизнь приятным способом.       Парень разделся на и лёг на окровавленный и наверняка холодный стол голой спиной. Я посочувствовал ему. Неприятно, наверное. Особенно после того, как битый час простоял на коленях, слушая как любимая кричит от боли. Я провёл это время стоя, а у меня от холода уже зуб на зуб не попадал. Эльдарка же было все ни почём, она согрела его член дыханием, помогая отвердеть, затем залезла свреху и принялась, громко хлопая крыльями. Её тело раскачивалось и изгибалось немыслимым образом, груди подпрыгивали, а бёдра играли с невероятной искусностью. Трахая парня в последний раз Иллиния, видимо решила сделать этот опыт незабываемым и пустила в ход ещё и когти, на которые я прежде не обратил внимания. Теперь же заметил, что вместо ногтей её пальцы заканчивались тонкими, острыми как бритва когтями каждый с две фаланги длинной. Они рвали кожу на кровавые лоскуты. Плечи, грудь и живот покрылись глубокими царапинами. Боль и удовольствие, смешанные в бурный коктейль, поставили Титуса на грань потери сознания. Но даже так он наслаждался доминированием эльдарской птицы.       Невольно я подумал, что только мне позволили вести в тандеме с Сиренией. Бедняжку уннизили, отдав в услужение мон-кею.       Сладостный момент завершения любовного танца означал и конец жизни Титуса. Его тело напряглось, вздрогнуло в экстазе и Иллиния одним точным ударом когтистых пальцев пробила несчастному грудную клетку, вырвала бьющееся, окровавленное сердце. Её и саму трясло и корёжило. Крылья подняли в лаборатории самый настоящий ветер, разметав ледяной пар, уши трепетали сигнализируя о достижении оргазма, глаза закатились внутрь черепа, а лицо выражало крайнюю степень физического удовольствия.       Разжак наблюдала за ней с благоговением, которое быстро перешло в ярость. Чёрные глаза вспыхнули безумием, а из уголка рта потекла слюна. Она готова была растерзать Иллинию. И не остановилась бы, пока не превратила её тело в месиво, как это произошло с тем тёмным — любовником инквизиторши. Механодендриты уже тянулись к девушке, но я закрыл её собой. Успел в последний момент, видя как металлические когти щелкаю в сантиметрах от лица.       Кто-то спросит — с чего бы работяге со среднего уровня Улья быть вдруг стать таким смелым? Но страх такая штука, что её строительными гвоздями не приколотишь. Человеческая же психология такова, что каждый может вынести только определённое его количество. Потом просто перестаешь замечать страх. Нет, не становишься бесстрашным, а скорее сживаешься с ним настолько, что он становится частью обыденности. Смерть под механодендритами или смерть от ножа любимой? Какая разница! Всё равно больно.       — Стой! — крикнул я и повторил уже спокойнее. — Стой. Не убивай её. У неё нет ответа. Она не знает. Я скажу, если пощадишь её.       Две тёмные эльдарки — молодая и старая посмотрели на меня. Первая так, словно я был чем-то что не могло существовать в её системе ценностей. Она считала мне даже не глупым, а безумцем, сунувшимся спасать незнакомку от самого страшного существа в этой подземной преисподней. Вторая положила руку мне на плечо, вонзив в плоть пальцы лезвия, разрезавшие кожи и мышцы.       — Почемупочемупочемупочемупочему… — это слово лилось из неё сплошным, монотонным потоком. Без пауз и перерывов, словно в мозгу что-то заклинило. — Почему не получается. Сколько бы я не пробовала. Не получается. Что в вас такого особенного?! Почему это ты и эта проклятая девчонка… всё-таки нужно было тогда превратить её в гротеска и забыть от этом…       Разжак вдохнула, набрав полный мешок воздуха на спине, выдохнула с шипением и продолжила уже будничным голосом:       — Ах прости, дорогой Клитус, эта вспышка… ты не должен был стать её свидетелем, — подтянув био-пластырь механедендритом она принялась обрабатывать и зашивать раны на моём плече. Я лишь морщился — в сравнении с операцией на позвоночнике и хуе это было лёгкое покалывание. — Ладно, давай говори, почему эта девчонка не смогла. Может я и её тебе отдам.       — Иллиния, ты любила этого человека? — спросил я у крылатой, посмотревшей на меня как на глупца. Секунду она колебалась, словно ожидая что я посмеюсь над ней, а потом взяла и рассмеялась сам. Искренне и почти весело. Запрокинув голову к потолку.       — Что? Нет! Мастерица Гемункула приказала мне соблазнить его. Я соблазнила. Приказала убить. Убила. А он согласился. Идиот.       — Вот и ответ, — повернулся я к Разжак. — Она его не любила. Ты думала, что любовь это ключ к исцелению твоей расы? Точнее не любовь, а жертва, на которую она толкает. Ты думаешь, что если кто-то добровольно примет смертные муки ради вас, вы спасётесь.       Эту правду я собирал по кусочкам долгие месяцы. Недоговорки, собственные наблюдения — как картинки огромного паззла — не складывались, пока я не услышал сегодняшнее признание Разжак. И вот тогда в голове что-то щёлкнуло и я смог собрать правду по частям.       — Ты очень умный, для человека, Клитус, — Разжак уже говорила мне это и раньше, но кажется впервые искренне. — И в чём секрет?       — В том, что любовь должна быть взаимной, — изуродованное лицо вытянулось и понял, что она действительно не могла понять столь очевидную вещь. — Ты воспринимаешь любовь как связь между молекулами. Только вместо молекул живые существа. Ты не знаешь, что значит любить. Ты видишь лишь косвенные признаки, воссоздавая их с помощью химии и манипуляции.       — О не только. Ты забыл о гипнозе, нейропрограммировании, и даже запрещенных здесь псайкерских штучках, — уязвлённая моим обвинением в некомпетентности Гемункула посмешила восстановить свой статус. — Ты думаешь, что твоя Сирения любит тебя?       — Она уже доказала и ты знаешь это, — мой голос звучал твёрдо, но в душе царили сомнения, которые никак не удавалось задушить. Я понимал, что Разжак просто злится, поэтому и сталкивает в пучину сомнения, чтобы понаблюдать как я тону, захлёбываясь неуверенностью.       Поэтому я сжал кулаки и закрыл глаза, вспоминая скупую но добрую улыбку Талу’вы, свирепую Сирнии, грустную Аэниэ. Вспомнил тепло их тел, согревавших меня ночами, шёлк волос под пальцами и на коже, влажные прикосновения губ и удовольствие любви.       — Они все доказали, — повторил я, не желая принижать ни одну из девочек.       — Очаровательно, — поджала губы Разжак. — Всё-таки Яэлиндра состряпала хорошее зелье. Наркотик, заставляющий жертву влюбиться. Разумеется, известная отравительница из Опалённой Слезы использовала его, чтобы разбивать сердца, наслаждаясь душевными муками. Или сводить своих врагов вместе с его помощью, а потом пытать друг у друга на глазах, оттеняя физическую боль эмоциональной агонией от вида страданий любимого существа. Поговаривают что леди безумна, но это не моё дело. Да и кто из нас не безумен?       Тут она посмотрела на меня и… рассмеялась. Она стояла и хохотала. Она действительно была сумасшедшей, и лишь скрывала это за фасадом холодности. Успокоившись, Гемункула взмахнула рукой. Лезвия инструментов на пальцах рассекли воздух с неприятным свистом.       — Затем, один работорговец, получивший от неё дозу, начал арендовать рабынь, отдающихся каждому клиенту как возлюбленному. Добровольно без угроз. Так я узнала о препарате и мне не составило труда получить его… и использовать на вас четверых.       — Нет! Это не могло быть просто химией. Это настоящее. Наши чувства друг к другу, наша любовь — настоящие! — заорал я в лицо высохшей твари. Та не наказала меня. Лишь рассмеялась. Победно. Торжествующе, а потом закрутилась на месте, хлопая в ладони:       — Да! Победа! Отрицание даже перед лицом свершившегося факта! Яэлиндра гениальна! — в ситуации, когда ты не можешь ни подтвердить что-то, ни опровергнуть, у тебя всегда остаётся два варианта: принять чужие слова на веру и сломаться, или продолжать верить до конца. Упорствовать. Отвергать. Отрицать. И я выбрал второй вариант. Уже просто из банального упрямства.       — Даже если и так, это ничего не меняет. Ты веришь, что если человек добровольно отдаст жизнь за одного из вас, вы сможете побороть угасание души. Но чтобы это сработало, нужно полюбить в ответ. Жертва должна быть нежеланной, — и вот тут пришла уже моя очередь усмехаться. — Ключ у тебя в руках, но сама ты не сможешь им воспользоваться, потому что сама никогда и никого не любила и никогда не полюбишь. Ты даже заставить себя полюбить не сможешь, потому что яды давно не действуют на тебя.       Пощечина, нанесённая тыльной стороной ладони, отбросила меня к стене, рядом с которой висело тело инквизиторши.       — Не зазнавайся, — цыкнула на меня Разжак. — Я найду способ. Если нужно воссоздам влюбленность в подопытных своей расы, а потом перекалибрую свой мозг по их слепкам. Главное, что метод действует. Осталось только доработать его и всё. Победа.       Я сплюнул кровь из разбитой губы, приподнимаясь на локте. В ушах звенело, а комната неприятно покачивалась после удара. И все же я смотрел на Разжак. Она не понимала. Действительно не понимала, что никогда не добьется успеха. И не потому что не может, а потому что не понимает. Можно препарировать мозг изучив его до последнего нейрона, но нельзя понять любовь, ни разу её не ощутив. И всё же она будет пытаться, обрекая все новые и новые жертвы. Тысячи разбитых сердец. Безумие.       — Тот, кто допускает хотя бы мысль о принесении любимого существа в жертву своему выживанию любить не способен. Хм… полное отсутствие любви. Как по мне, это идеальное определение зла, — я задохнулся, когда закованные в металл костные манипуляторы механодендрита сжали мою шею, поднимая над полом. Я уцепился за него пытаясь снизить нагрузку на позвонки.       — Что такое? Откуда смех? Не от страха, нет.И тебе ещё слишком рано сходить с ума. Я сказала что-то смешное.       — Нет, я просто впервые увидел твоё истинное нутро. Ты гнилая и уродливая. И ты никогда… — боль скрутила меня в узел, не давая договорить. Имплант.Хватка на горле разжалась, чтобы смениться объятьями уродливых и горбатых существ с горшками на головах.       — Верните его к остальным, — приказала Разжак гемаколитам. — Жду не дождусь возможности ощутить сладость твоей души, когда Сирения вырвет её из твоей содрогающейся плоти в финальном акте агонии. А твоих шлюх отпустят… в качестве живых мишеней.       — И зачем тебе это? — бросил я напоследок. — Ты учёная из Ковена и вроде как должны быть выше мелочной мести.       — А что, должна быть какая-то причина? — совершенно искренне изумилась Разжак, в очередной уже раз, открыто продемонстрировать своё безумие. Её складчатый лоб нахмурился, брови со скрипом поползли вверх, делая черные глаза ещё более огромными. Несколько ударов сердца прошли в тишине и я уже начал думать, что он не вспомнит, но тёмная ответил, просияв: — Хорошо, как на счёт такой: мне надоело нянчиться с вами и теперь я хочу посмотреть как вы сдохните. Желательно — в муках.       На том мы и попрощались. Меня увели и закинули в камеру к девочкам, которые уже во всю обсуждали произошедшее.       Здесь моя история подходит к концу. Завтра Гемункула передаст нас Архонтессе. Сирени я должна убить меня у неё на глазах и возродиться, доказав состоятельность теории Разжак. Потом её наверняка тоже убьют. А следом и Талу'ву с Аэниэ, но этого не случится.       Мы попробуем сбежать и отомстить Разжак за всё, что она с нами сделала. Воспользуемся шансом. Импланты из наших тел никто извлекать не будет. Значит Гемункула каким-то образом передаст Архонтессе контроль. Это должен быть какой-то прибор. Что-то имеющее физическое проявление. Форму. Вес. Сама Разжак наверняка управляет нами с помощью какой-то хитрой аугметики, вшитой в её тело. Но леди Малис вшивать в себя точно ничего не станет. Не ради квартета рабов, которые всё равно должны умереть. А значит это будет прибор. И в момент передачи, когда устройство будет совершать переход из рук в руки мы впадем на них.       Почему я думаю что управление имплантами уже не у Архонтессы? Да потому, что эти злобные твари обожают пафос и символизм. Для них это передача поводка. Жест. Действо, а не действие. У нас будет шанс убить злобную старуху, так долго издевавшуюся над нами… и умереть от рук Инкубов Архонтессы. Эти ребята не церемонятся, когда речь заходит о безопсности клиента.       Сирения более оптимистична. Думает, что убьёт Архонтессу и сама займёт её место. Звучит как бред, но может у тёмных передача власти так и происходит. Чёрт их разберёт. Если так, то она возьмёт нас с Талу'вой в свою свиту. Наёмники не-эльдары в Коморре не редкость. Тау и Мон-кеев среди них немного, но всё же это не вызовет удивления. А вот Аэниэ она убьёт.       Стоило бы беспокоиться, но если честно я не очень-то верю в успех её задумки. Я лишь надеюсь, что нам удастся отомстить. Или хотя бы умереть быстрой смертью. Это самое большее, на что вообще может надеяться раб, оказавшийся в Тёмном Городе.       Свои записи я оставляю под матрасом в кровати. Если кто-то найдёт их, знайте что были такие Клитус Контортиус — конвейерный рабочий с Морлавии на Серой Пелене, Талу’ва воительница Огненной Касты Тау. Сирения из Культа Черных Слёз и Аэния из Жалящих Скорпионов Алайтока. Не важно кто вы — человек, эльдар или тау, знайте, что мы не сдались. Не предали себя и друг друга. Мы любили и боролись, до конца. Каждый по-своему. И мы нашли друг друга в аду создав нечто удивительное и уникальное       Наш ксеноконкубинат.