Лагерь

      …Гера снова потрогала кончиком языка верхний клык. Тот оставался на месте, но не отпускало ощущение, что зуб всё же шатается.       Просто прекрасно. Мало того, что видит плохо, так ещё и беззубой станет.       А вот новые зубы взамен выпавших не вырастут — так что это был ещё один стимул прикрывать голову.       …Её всё-таки побили, когда Гера сложила все вещи в тумбочку и до отбоя оставалось несколько минут. Шипели ругательства, пытались душить, пинали…       Пинали от души, и едва зажившие рёбра опять обзавелись трещинами. И живот разболелся ещё сильнее.       А кофе сварили особенно горьким и жидким, и горечь эту не мог перебить сахар, которого всыпали больше, чем обычно. Вероятно, повар решил не рисковать и избавиться от запрятанных пачек.       Переход же остался на месте, продолжая излучать белое свечение на ровной площадке посреди лагеря. Разве что уменьшился немного, и в высоту теперь был около двух метров. И крылатые, сторожившие его, никуда не делись.       Дождь вот сменился мелким колючим снежком.       На работу никого не отправили, что было в радость. Гера не смогла бы выполнить дневную норму — тело казалось набитым ватой и слишком тяжёлым.       Отлежаться бы, но в бараке были другие.       Так что оставалось сидеть на резине с закрытыми глазами, ощущать прикосновение снежинок к голове и маленькими глотками пить кофе, грея ладони о чашку и почти уткнувшись в неё носом. Не дрёма, но некое подобие пограничного состояния, в котором легче переносятся боль и холод и время течёт неспешно.       В принципе, прекрасное занятие…       Было, пока к ней не подошли.       Гера открыла глаза, с трудом сфокусировавшись на обуви. Ботинки со шнуровкой. Чёрные. Наверняка утеплённые и влагонепроницаемые, с дополнительной защитой пальцев.       Эали зимой предпочитали носить резиновые сапоги или калоши. А что, удобно — помесил грязь, а потом легко промыл водой, и можно даже тряпкой не вытирать — достаточно в тёплое место поставить.       К ботинкам прилагались ноги. И это было логично, но голова совсем не соображала.       А там, где-то гораздо выше ног, располагался весь остальной крылатый с белыми перьями.       — Не боишься замёрзнуть? — Голос Гера узнала.       Мордастый, который припёрся в душ.       — Нет. — Пусть бы и было ей погано, заснуть и замёрзнуть до смерти было бы просто верхом глупости. А Гера умела себя контролировать.       И чашка опять же в руках тёплая.       Вялые разговоры за лавками утихли. Не то чтобы она прислушивалась к смыслу их. Скорее ожидала, когда другим надоест морозить зады на улице и они тоже утопают в барак.       И тогда Гера сможет перебраться под навес, и спокойно просидеть там до самого обеда.       Мордастый ушёл.       И вернулся.       Заскрежетала ножками по бетону лавка, переместившись из-под навеса. Подвинув её ближе на метр, крылатый уселся на край, оказавшись почти напротив. Крылья растопырились, чтобы не касаться кончиками нижних перьев грязного снега.       А вот косу не приподнял.       Поставил на колено собственную чашку, от которой шёл пар.       И запах бурды, которую повар называл кофейным напитком. Крылатый что, на кухню ходил? И его пустили?       Хотя почему не пустить?       Гера прикрыла глаза.       — Что ты сделала?       — Вы о чём?       — Тебя побили. Значит, ты что-то натворила. — Пояснил крылатый.       Определённая логика в его словах прослеживалась.       Правда, прозвучало обидно.       Гера сделала ещё один маленький глоток. Подержала тёплую горькую жидкость во рту несколько секунд.       — Ничего. Я ничего не делала. Просто все решили, что это я напала на одного из ваших.       — В этом мы тебя не обвиняли.       Это слабо утешало.       — Я единственный Охотник на всей этой чёртовой свалке. — Бесцветно заметила Гера, баюкая кружку. Кофе там оставалось ещё на два-три глотка. А потом придётся ждать обеда и мёрзнуть. — И конечно же, мне делать совсем нечего, кроме как пытаться кого-то грохнуть.       Мордастый понюхал содержимое своей кружки. Сделал пробный глоток, скривился. Передёрнул крыльями от отвращения.       — Это вообще что?       Вопрос определённо был риторическим, и отвечать на него было не обязательно.       — Вообще-то кофе. Сегодня ещё сахар добавили.       Крылатый аккуратно поставил кружку на лавку, по-видимому, расхотев пить. Расстегнув молнию на чёрной куртке, вытащил из внутреннего кармана прямоугольный предмет. Протянул.       — Твоё желание.       Гера осторожно протянула руку, забирая непонятную вещь.       Коробочка. Картонная, из мягкой серой бумаги, под пальцами она прогибалась, подсказывая, что внутри нет твёрдых предметов.       Внутри лежали сложенные носки. Тёмно-синие и плотные, связанные из странных пушистых ниток, они ещё были тёплыми.       Наверняка нагрелись, пока крылатый таскал их во внутреннем кармане.       А и плевать.       В горле появился ком, а левый висок стрельнул болью.       Гера ведь просто попросила, не надеясь… Хотя кому она врёт, она надеялась, что пернатый не обманет. Только убедила себя, что никто ничего ей не даст, чтобы в будущем не расстраиваться зря.       Если ничего не ждать, то и разочарование пережить легче.       — Спасибо.       — Приношу свои извинения, если вчера как-то смутил своим появлением. — Официально произнёс пернатый.       Наверное, он смутил сам себя.       — Да ничего. — Гера погладила большим пальцем пушистый ворс на носках.       И решившись, наклонилась к собственной обуви.       …Наверное, это было глупо — примерять подарок прямо при крылатом. Недостойно нормального разумного существа с чувством собственного достоинства и всё такое.       Да плевать.       Нет у Геры гордости Охотника. Была когда-то, да вышла вся.       Носки оказались длинными, закрывающими щиколотки. И тёплыми. Такими тёплыми, что Гера заморгала, потёрла ладонями сухие глаза и повторила.       — Спасибо.       — Слушай, а ты точно Охотник? — Крылатый подал голос, только когда она закончила шнуровать ботинки.       Ногам было тепло, и от этого даже боль в теле уменьшилась, стала чуть более несущественной.       Да и вопрос, в сущности, был мирным.       Вроде как мирным. Только Гера всё равно попытается пнуть крылатого, если он решит её сейчас побить.       — Точно.       — Просто как-то… Не похожа. Я ожидал увидеть более… Скажем так, классического Охотника. А ты ещё брата моего спасла.       Крылатые были болтливыми. Что маленькие лилимы, что лаури, пусть бы они и притворялись иногда неразумными.       Что вот такие огромные белокрылые лае.       Ну и пусть себе болтает. Главное, чтобы не бил.       Гере бы от уже полученных побоев отойти. Чем больше и чаще наносятся новые повреждения, тем хуже работает регенерация.       А Геру били в последний месяц часто. Чаще обычного.       — Знаешь, я и подумать не мог, что Охотник спасёт лае. Мирослав бы там умер, а ты его не бросила, не прикопала в мусоре… Это неожиданно. Да и ты спокойная. Ведёшь себя адекватно. Разговариваешь нормально. Вот и кажется, что ты просто притворяешься Охотником.       Не притворяется.       И благодарность других заключалась в том, чтобы избить Геру, пользуясь тем, что она не может ответить.       Хотя нет, может. Но тогда на неё нажалуются, и у надсмотрщиков будет право нажать кнопку на пультах, которые они всегда таскают на поясе.       И тогда Гера умрёт. От ожогов ей не восстановиться.       — Как ты вообще оказалась тут? — Мордастый не собирался уходить. — Что-то нарушила?       Может быть, только она сама об этом так и не узнала за семь лет.       Ещё несколько недель назад Гера промолчала бы, не торопясь обо всём рассказывать. Но тёплые носки и новость от Давида о её собственной семье что-то изменили внутри.       — Нет. Я… Семье нужны были деньги, дед попросил стать гарантом. Сказал, что это на пару недель. А потом выкупит.       Деньги всегда были нужны. Каждый новый ранг требовал денежных вливаний, каждая миссия накладывала необходимость закупки всё нового оборудования. Да и дед…       Он порой вкладывался в неудачные дела, и это приводило к тому, что им приходилось переезжать или как-то урезать расходы.       Так, когда начала учиться Фина, Геру перевели из лицея в обычную школу. Они тогда в первый или второй раз переехали, и дед сказал, что возить в лицей Геру слишком долго и накладно. А в общежитии мест не было…       От воспоминаний становилось лишь больнее. И в животе, и в голове.       Гера сглотнула комок в горле и заглянула в свою опустевшую кружку. Покосилась на вторую, что стояла на лавке подле пернатого. От неё всё ещё вился парок.       На кухню её не пустят, и добавки не дадут, даже если Гера встанет на колени.       — Я… Если отдашь свой кофе, то я расскажу. — Уловка была откровенно глупой и жалкой.       Да и унижаться перед крылатым…       Тёплый кофе дороже гордости. Пусть бы и горький.       Но в нём был сахар.       Мордастый посопел, вероятно, прикидывая, как Гера может его обдурить такой просьбой. Нахмурился, подозревая подвох.       Нет его, этого подвоха.       — И не обманешь?       — Не обману. Честное слово. — Всё равно нет смысла как-то скрывать всё. Шер Ам Ваэр наверняка отдал документы на Геру пернатым, а оттуда можно было вытянуть много информации.       Крылатый передал кружку с кофе, и Гера вцепилась в неё. Обхватила ладонями, впитывая тепло.       — Твоя семья… Они знали, что ты Охотник?       — Да. Дед сам шестого ранга. Мой старший брат — седьмого. Младшая сестра… Наверное, третьего. Или четвёртого, не знаю точно. Я давно их не видела.       — Сколько ты тут находишься?       — Семь лет. Восемь будет летом.       …Геру привели в лагерь летом. Свалка воняла и источала жуткое зловоние, которое проникало в открытые окна барака и приклеивалось к телу намертво. В воздухе кружились мухи, которых было особенно много у контейнеров с органическими отходами.       Тогда Гера подумала, что оказалась в аду.       В сущности, зимой ведь гораздо, гораздо хуже.       — Дед и раньше просил меня побыть гарантом. Тем самым залогом, который гарантировал возврат одолженных средств… Официально у нас это не разрешается, но всё равно многие порой так делают. Только в этот раз он не вернул деньги. Так что меня перепродали хозяину этого лагеря.       — С ним что-то случилось?       — С дедом? Нет. Он жив, и вроде как даже успешно ведёт дела. Просто, видимо, решил не выкупать меня.       — Почему?       Гера пожала плечами. Хотела бы она сама знать ответ на этот вопрос.       — А кто-то другой… Ты сказала, что у тебя брат есть. И сестра.       — Дед — глава рода. Все финансы у него… Никто из них меня ни разу не навестил.       Прозвучало жалобно. Нет, Гера не жалуется, просто…       Бывает же больно от поступков близких. Или тех, кого считаешь близким.       — А друзья? Другие Охотники? Пара, может быть?       Парой пернатые называли своих спутников, с которыми решили заключить брачный союз. Насколько Гера знала, они не составляли контрактов, да и вообще выбирали себе пару как-то хитро.       — У меня был жених. Давно, правда. Но брачный контракт пришлось разорвать. Дед тогда… В общем, он потерял много денег, и часть моего наследства стала слишком маленькой, чтобы это удовлетворило требования другого рода. Жених отказался и вернул меня.       А Гера тогда пару ночей прятала голову под подушку и рыдала. Ей казалось, что жизнь её разрушена, и ничего хуже быть не может…       Кто согласится взять в жёны ту, у которой нет денег?       Оказалось, может быть гораздо хуже.       — Не знал, что Охотники женятся по расчёту.       — А вы что, нет?       — Мы по любви.       Наверное, здорово, если так. Гере вот ни капельки не обидно.       Да и ей ли думать о любви?       Выжить в приоритете.       — В общем, я оказалась тут. А через неделю эали заключили с вами мир, и приняли закон, по которому обязаны сотрудничать с вами. Ввели новые поправки. Так что я тут пожизненно, без права расплатиться самостоятельно.       А мир с крылатыми хвостатым гораздо более выгоден, чем война. Взять хотя бы уровень радиации — семь лет назад все надсмотрщики ходили совершенно в других костюмах и таскали на шее счётчики. А теперь вот, иногда даже респираторы снимают.       И смертность была гораздо выше.       Мордастый посопел. Тряхнул головой, стряхивая с волос налипшие снежинки.       — Знаешь, будь ты человеком, я бы тебя выкупил и освободил. Но ты Охотник, и ты убивала нас…       — Вздёрнете или расстреляете? — Уточнила Гера, допивая остывший кофе. Наверное, пернатому это вообще невозможная гадость, которой можно отравиться, а она привыкла.       И такого конца следовало ожидать. Гера никогда не слышала, чтобы Охотник, попавший в руки крылатых, сумел уйти живым.       А у неё так вовсе шансов нет. Она привязана к этому лагерю, и никуда не сможет сбежать.       Едва кофе закончился, как снова стало холодно.       Так что подаренные носки — это просто отмазка, чтобы пернатый не чувствовал вины. Такой лживенький жест якобы благодарности.       — Будем судить. Я правда благодарен за жизнь брата, но ты понимаешь…       Да, Гера понимает. Всё понимает.       Вот только поделать ничего не может. Ни с чем.       И даже усмирить собственное сердце, которое хотело жить и теперь трепыхалось в клетке из повреждённых рёбер, не удавалось.       Мордастый поёрзал на лавке, принял пустую кружку, которую ему вернула Гера.       Пусть бы и хотелось запустить её прямо в широкий лоб.       — Ты же Охотник. И если я тебя выкуплю, то ты попытаешься убить меня. Или любого другого крылатого, к кому попадёшь. А свободу дать Охотнику мы не можем. Так что… Прости.       В голове застучало, болью отдаваясь в висках.       — Я… Я умею быть благодарной! — Гера поняла, что теряет контроль. Он ускользал сквозь одежду вместе с остатками тепла, а саму её колотит так, что зубы стучат. И нужно уйти, уйти куда-нибудь, подальше, побыстрее, чтобы не сорваться.       Она ведь поняла всё это в тот момент, когда за ноги вытащила крылатого из мусора. И просто решила не думать о таком исходе. Понадеялась…       И на что надеяться в этом лагере ей, Охотнику?       На справедливость?       На семью, которая бросила?       На чудо?       Гера с силой потёрла лицо, стирая капающую из носа кровь. Поднялась и, подволакивая левую ногу, направилась прочь и от лавки, и от сидящих под навесом людей, и от крылатого.       Подальше. Куда угодно, лишь бы забиться в угол и отлежаться.