Лагерь

      Тянуло улыбнуться.       И поцеловать Охотницу. В щёку, в уголок губ.       Коснуться кончика чужого носа собственным. Да, вид у Джара при этом донельзя дурацкий, но ведь хотелось же.       …Не стоит привязываться.       Разум нашёптывал, что чем больше времени Джар проведёт с Герой, тем труднее с ней будет расстаться.       Даже не утром, нет. Он ведь не обещал ни «долго и счастливо», ни амнистии.       Просто отсрочка. И просто Охотница на это согласилась. Деловые отношения, ничего больше.       Это ведь только в сказках враги становятся друзьями и идут дальше по жизни вместе. Реальность несколько иная.       Лежать рядом всё равно было приятно. И поцеловать её всё так же хотелось, пусть бы Джар догадывался, что она не спит. Дремлет, прижав ладони к животу.       Джар тоже. Не спит, нет. Скорее дремлет, рассматривая в полутьме комнаты чужое лицо.       А на фоне белых простыней кожа у девушки казалась смуглой.       И что, что он её уже целовал прежде?       Больше не будет.       Девушка медленно вздохнула и, не открывая глаз, пробормотала.       — Я не сплю.       …Нужно будет купить ей крем. Девушки (и не только человеческие) любят всяческие кремы, лосьоны, масочки и притирки. В общем — всё для красоты и ухода.       А у Геры руки обветрены. И кожа на самом кончике носа шелушится. Губы сухие.       Ниточки морщинок в уголках глаз.       — Ночью принято спать.       — Знаю, просто… — Охотница зевнула. — Просто слишком хорошо, чтобы спать. А Вы почему не спите?       — А мне казалось, что меня можно уже на «ты» называть.       А в полумраке и не разберёшь, настоящие на лице девушки эмоции или она притворяется.       — Хорошо. А ты почему не спишь?       Прозвучало несколько неуверенно.       — Мне тоже просто хорошо.       …А ещё спящего лае легче всего убить. Уровень концентрации во сне понижается настолько, что защититься от атаки становится просто невозможно.       Гера завозилась, потёрлась щекой о подушку, устраиваясь удобнее. Поджала колено.       — Можно вопрос?       — Задавай.       — Я понимаю, что такое поздно уже спрашивать, но хотелось бы узнать. Если Ваш… твой проект будет успешным, и у меня выйдет забеременеть… и вот это вот всё — что будет потом? Я понимаю, что амнистии у меня нет, но вот… — Охотница тщательно подбирала слова. — Если проект завершится удачно, что будет с результатом?       Вся дремота и уют исчезли, словно и не было.       Вот, значит, как… С «результатом». Не с ребёнком, не с новорождённым, не с сыном или дочерью, не…       А просто — с результатом.       — Прошу прощения, если задала ненужный вопрос. — Кажется, его раздражение услышали.       Ну и плевать.       — Ненужный. То, что произойдёт потом — тебя касаться не будет. — Ответил Джар, пожалуй, слишком холодно.       — Хорошо. — Ответ был поспешным. Но всё равно запоздал.       Хотя что взять с Охотников. У них только расчёт.       …Если ребёнок всё же родится, Джар позаботится о нём. Или о ней. Расскажет историю о любви и верности, о поддержке и крепкой связи. О нежности.       Расскажет хорошее. Это ведь правильно — рассказывать о том, какая прекрасная пара у него была, но вот… Не срослось. Её убили Охотники.       …Он потребует, чтобы все данные по Гере Торку были убраны в архив. И ребёнок, которого ещё нет, но он может появиться, никогда не узнает, кто его мать.       Хотя нет. Кто его выносил. Выполнил функцию в обмен на продление своей жизни.       Джар не расскажет об этом никогда.       Лежать в одной кровати дальше показалось чудовищным. Отвратительным.       И Джар перебрался на диван. И дверью отгородился.       Хотелось вовсе вернуться в Отдел, но он ведь сам сказал, что останется ночевать.       И наблюдение на лестничной клетке и на улице только-только установили.       …Но он ведь сам, лично предложил такой вариант. Предложил принять участие в проекте, дал выбор. И нет его вины в том, что Охотница согласилась.       Она хотела прожить чуть дольше? Хотела. Она это получит.       А Джар уже получил своё. Утолил любопытство. И, если удастся, у него будет ребёнок.       Почти чистокровный лае. Его.       Гера поняла, что сглупила, сразу же. Расслабилась, разомлела, и спросила, не подумав.       Ну и молодец.       Испортила всё, что только можно.       Было обидно, и обида эта сдавливала горло. И в глаза сыпанула песка, отчего хотелось зарыдать.       Испортила. Она сама, собственным языком испортила всё.       Нет, она попыталась объяснить, что не то имела в виду, просто как назвать будущее потомство, на которое сейчас нет даже намёка?       Дед сказал бы, что Гера — тупая.       Чёрт с ним, пусть тупая. Пусть даже очень тупая.       …Не нужно было спрашивать.       Какое ей дело до того, что будет конкретно с этим детёнышем, которого ещё даже в проекте нет?       …Просто вот… Захотелось спросить. Узнать, не окажется ли так, что этого пока ещё несуществующего ребёнка начнут судить за её грехи?       Да, Гера плохая. По меркам крылатых — вообще чудовище. Убийца четверых.       Но её грехи — это её собственные. Не ребёнка.       Как грехи её деда — не её.       Нет, при любом варианте ответа Гера ничего поделать не сможет. Ей ведь и так предстоит смириться с тем, что, возможно, этого детёныша она и не увидит после его рождения.       …Её мама любила. Гера не думала о детях, кроме разве что совсем юного возраста, когда играла в куклы — позже было некогда из-за работы и попыток заработать ещё что-то.       А ещё Гера видела, как её дядя и его жена нянчат Фину. И ей тоже невыносимо хотелось, чтобы её тоже вот так подбрасывали вверх и ловили, и хохотать от щекотки, и целовать родителей по очереди…       У неё была одна мама. Она заплетала ей косички, и однажды отвезла на море.       Гера помнила то море, и цветные, обкатанные морем камушки, на которых фломастером можно было рисовать котиков. Это мама показала.       Главное — найти камушек нужной формы, который похож на спящего котика. Или сидящего. Охотящегося. Умывающегося. А потом лишь обвести фломастером, превратив фантазию в жизнь…       Не нужно было спрашивать.       …Крылатый разозлился. Нет, он не сильно подавал виду, но вот запах у него стал отдавать горечью. Разочарованием.       И на диван ушёл.       Гера и сама могла бы перебраться, отдав кровать. Она же в этой квартире не хозяйка, а просто живёт.       Иррге. Проклятая иррге.       …А может, было бы правильно, убей её тот, первый, с кем она подписала свой первый контракт с одобрения деда? Уже потом, через несколько недель Гера узнала, что человек тот обладал некими пристрастиями, и убивал очередную любовницу где-то два-три раза в год.       Гере тогда повезло, и всё обошлось вполне без травм. Примитивно, но ни о каком насилии речи не было.       А умри она тогда, то не испортила бы всё этим вопросом.       Никчёмная дура.       Есть же вопросы, которые нельзя задавать никому.       Никогда и никому.       В складках одеяла нашлось несколько перьев. Гера наощупь собрала их все в пучок, положила на подушку и прижалась щекой.       Обида впилась цепью в шею, и даже дышать было тяжело.       …Она ведь живая. Она имеет право задать такой вопрос. Имеет же?       Хотя вряд ли.       …Будь Мордастый Охотником, ей бы тоже могли не ответить. И быть в своём праве.       Это просто Гера насмотрелась на обычных людей, когда работала в гостинице, и поверила, что её можно судить по человеческим законам. Там, где равноправие и вот это вот всё.       Увы, она — Охотник. Убийца. Женщина. Раб.       Вещь.       А вещи вопросов не задают, особенно если хотят прожить подольше.       И в комфорте.       Наверное, будь у Геры больше смелости (или меньше мозгов), она бы перебралась к Мордастому на диван. Или попросила бы его вернуться. Всё равно ведь кровать большая, и широкая.       И спать вдвоём теплее, пусть бы в квартире и так не было холодно. Батареи грели, сквозняки не просачивались между рамами.       Непривычней, но всё равно вдвоём как-то лучше.       Гера даже встала в дверном проёме, мучительно пытаясь решить, что делать дальше.       …Будь она в кровати, то не услышала бы тихого шуршания у входной двери.       С той стороны двери.       Кто-то осторожно ковырял замок, силясь его вскрыть.       Диван пришлось обходить по дуге. И нож для резки хлеба, оставленный возле раковины, нашёлся без единого звука, чтобы лечь в ладонь как влитой.       Словно только и ждал, когда Гера употребит его не по прямому назначению.       Крылатый лежал тихо. Спит? Притворяется?       Гера поняла, что сейчас ей почти всё равно. Жаль только, что он на диване, а не в спальне — так было бы безопасней.       Кто знает, зачем этому неизвестному с такой настойчивостью вскрывать чужую дверь.       Уж точно не затем, чтобы вручить что-то приятное.       Надо было разбудить крылатого. Но взломщик может услышать шум и сбежать.       Сердце зашлось, словно Гера бежала изо всех сил.       Замок всё же щёлкнул, поддаваясь. Ручка очень-очень медленно опустилась, и весь массив двери, казавшийся Гере хорошей защитой, чуть сдвинулся. На полу появилась крошечная полоска света из коридора — на самом деле хиленького, от коридорной лампочки, что не выключалась и ночью, но по сравнению с сумраком квартиры она выделялась.       Гера стояла сбоку что от двери, что от этой полосы света, и мысленно считала секунды.       Раз-два-три.       Раз-два-три.       Если дверь откроется ещё шире хоть на волос, она нападёт.       Раз-два-три.       Раз. Два. Три.       Спустя, кажется, вечность дверь всё же открылась ещё шире. И этого пространства как раз хватило на то, чтобы Гера просунула в щель руку, вгоняя нож в чужую шею.       …А взяла бы другой, для мяса, то сталь вошла бы куда легче. Но ничего, зато у хлебного лезвие заточено, словно подобие пилы.       Да и силы у Геры — что перьев у крылатого.       Взломщик захрипел как-то запоздало, дёрнул головой, засучил ногами и повис на ноже.       Второе лезвие торчало у него из живота, подсказывая, что Гера ударила не одна.       Точнее, одновременно с кем-то, кто стоял позади взломщика.       За спиной раздался шелест, и в квартире стало светло. И шумно.       …Значит, Мордастый не спал. Ну вот и хорошо.       Щелчок выключателя отвлёк на долю секунды. Гера сначала ощутила, что в лоб ткнулось что-то прохладное и круглое, и только потом увидела пистолет.       Да, можно было попытаться захлопнуть дверь, жертвуя собственной рукой. У неё кости крепкие, но всё же их можно переломать дверью. А вот вместе с чужой конечностью, которая вдобавок вооружена, такой трюк не пройдёт.       А пуля в голову — это смерть. Без шансов.       Труп взломщика наконец сполз с двух клинков, и как-то нереалистично шлёпнулся на коврик.       За ним обнаружился мужчина в сером пиджаке и шляпе с полями. С короткой тёмной бородкой и щёточкой усов. Какой-то весь обыкновенный.       Запах крови заполнил коридор и начал просачиваться в квартиру. Забился в нос, мешая разбирать другие оттенки.       А вот голос… Голос был знакомым.       — Может, всё же впустишь, а? А то рука уже болит, как бы не выстрелил случайно. Глупо не видеться с сестрой пятнадцать лет, а при встрече пристрелить сразу же. Не по-родственному, знаешь ли.