Лагерь

      …Наверное, тогда, едва попав в лагерь, Гера могла бы повеситься. Или перерезать вены. Нарваться на драку со смотрителями, которые никаких поблажек Охотничьей сучке делать не были намерены. Наоборот — провоцировали.       При желании можно найти множество разных способов закончить жить, главное — чтобы это желание было.       Гера хотела жить. Да, хреново, да, по локоть в токсичных отходах и мусоре, с постоянной обидой под сердцем.       Жизнь всегда лучше смерти. Всегда. Даже такая.       Даже когда лагерные избивают так, что кровь не хочет останавливаться, а органы отказывают.       Тогда самым главным было — сдержаться. Не сорваться, не дать отпор. Не отомстить.       …Сорваться — это слишком глупо. Просто. Тело кричит, адреналин зашкаливает, и ты да, безусловно сильнее и быстрее, но некоторые движения хаотичны, а уровень концентрации падает. И тебя убьют первым же ударом.       Наверное, если бы Лессан просто прижал нож к её шее, она бы не решилась. Но кровь текла, и это как-то примиряло что с грядущими пятнами на полу, что с шансами Геры на успех.       Шансов этих не было. Будь она регером…       К чёрту.       Гера не стала додумывать. Чем больше думать, тем страшнее.       Всё страшнее.       …А пальцы всё же подрагивали, и пришлось впиться ногтями в ладони. Больше боли, меньше — какая разница?       Всего-то и нужно…       Гера рванулась вперёд резко, звериным наскоком, использовав всю силу, что могла перенять. Набросилась на брата, выворачивая руку с пистолетом, чтобы он не успел выстрелить.       Хотя бы не в голову. Хотя бы не в крылатого, который был позади, но, чёрт возьми, слишком крупный, и потому приметная мишень.       …Наверное, если бы могла, Гера бы заплакала. Лессан был братом, и она его любила.       Наверное, недостаточно, раз бросилась. Хреновая из неё сестра.       Кто угодно из неё плохой.       Выстрел всё же прозвучал.       Джар мучительно пытался тянуть время. Согласно новым стандартным протоколам (которые как раз решил опробовать Джар на себе), комм обязан отправлять сигнал каждые сорок пять минут. И если глушилка работает давно, то в Отделе уже должны поднять тревогу.       …Как-никак, спать с Охотницей — вполне себе экстремальное занятие.       Второй пункт требования он мог выполнить. Деньги? Охотник мог назвать любую сумму, Джар бы достал их. Хоть золотыми слитками, хоть переводом на защищённый приватный счёт, хоть стеклянными бусинами.       Жизнь всё равно ценнее.       Но открывать Переход для Охотника…       Переход так не работает. Его нельзя открыть, чтобы попасть из точки А в точку Б. В уравнении всегда был Отдел.       Из Отдела можно было открыть арку в любой мир. И из любого мира — лишь обратно.       …А это значило бы пустить Охотника в зал Перехода. Лилейник на такое не пойдёт, даже ради подчинённого.       И Джар был с этим согласен.       Так что оставалось лишь тянуть время, изображая равнодушие.       …Он пропустил момент, когда Охотница шевельнулась. Ещё миг назад она стояла, и кончики пальцев на руках у неё подрагивали.       А в следующую секунду в стеллаж врезалось два тела, переплелись конечностями. Брызнула на белые стены и разложенный диван кровь, превращая светлые простыни в пятнистые.       Прогремел выстрел.       …Будь Джар помладше, то наверняка растерялся бы от столь резкой смены действий.       Но Джар не зря ел свои ватрушки на должности заместителя Лилейника. По крайней мере, было бы неплохо это проверить.       Лезть с голыми руками на Охотника, особенно когда он сам вооружён — так себе идея.       Шест привычной тяжестью лёг в руку, и активировался уже в замахе, пуская по бьющей части звенящие искры. По идее — палка и палка, много ли с ней навоюешь?       …Много, если вогнать конец шеста в глазницу Охотнику, который отвлёкся достаточно, чтобы подпустить на расстояние удара. Тут и разряд электричества не пригодился, но всё равно высвободился. Профилактика в отношении Охотников лишней быть не могла.       Что-то влажно чавкнуло и отвратительно хрустнуло, и человек, содрогнувшись, стал вдруг сильно похож на тряпичную куклу. Вот обвисли, словно плети, руки. Пистолет в руке, словно приклеенный, наконец выскользнул. Стукнулся о колено, и как-то обыденно шлёпнулся на пол. Подкосились ноги.       Джар очень осторожно выдохнул. Ещё бы доля секунды, и Охотник бы увернулся. Он ведь как раз отбросил Геру, а на то, чтобы поднять руку с пистолетом и выстрелить, времени много не нужно.       Геру…       Охотница лежала рядом с опрокинутым креслом, размазывая по плитке на полу алую кровь. Её было много, слишком много, и та выливалась из перерезанной шеи толчками, в такт биению сердца. Ладонями она пыталась остановить её, но кровь текла сквозь пальцы, не собираясь останавливаться.       Глубокая рваная рана шла снизу вверх, словно бы Гера сама напоролась на нож.       …Хотя ведь Джар видел. Она сама это сделала. Набросилась на человека, рискнув собственной шкурой, отвлекая, давая Джару возможность ударить.       Рискнув?       Это не риск. Это было целенаправленное самоубийство.       И сейчас Гера в бессмысленной попытке пыталась зажать рану, но она была слишком огромной. И кровь не думала останавливаться.       И у неё не хватит сил. Всё же она человек, а не крылатая. Хотя не каждый лае справится с такой раной.       …Нельзя бросать того, кто спас жизнь.       Окровавленный нож лежал рядом с обронённым кристаллом. Джар подобрал его и, не протирая, полоснул себя по ладони.       Без собственной крови он не справится с такой раной.       Гера показалась лёгкой. Очень горячей, словно бы у неё был жар. Кровь размазалась у неё по лицу, по рукам, груди, животу. Пропитала всю одежду, бок кресла и бывшую белую стену.       Брызнуло даже на светлую штору.       …Всего-то и нужно, что подождать секунд тридцать. А может, и меньше. И рисковать не стоило.       Джар ведь мог уже так сделать тогда, несколько недель назад, в лагере.       Собственная кровь пролилась на рваную рану, на испачканные руки, смешалась с чужой, и Джар отчётливо, с подступающим осознанием подумал, что не справится.       Он, ветер подери, оперативник, а не врач!       …Значит, врача они дождутся.       — Эй, смотри на меня. — Джар распахнул крылья и сел прямо на пол. Прижал к себе горячее тело, ощущая, как собственная одежда пропитывается чужой кровью. Становится липкой. — Гера, смотри на меня.       А чужие руки и ноги холодеют. Ну какой шанс того, что Охотника решит спасти крылатый?       Никакой.       Джар прижался щекой ко лбу девушки, обнимая её тело крыльями. Медленно вдохнул и выдохнул, подстраивая сердцебиение.       …Чужая жизнь в руках угасала. Кровь пузырилась на губах.       И всё это было почти беззвучно.       Или же сам Джар оглох после выстрела.       Стазис на людях не работал. Необратимые повреждения мозга и нервной системы — человеческие тела вовсе не были предназначены для подобного.       Но с людьми и связи не было.       Вдох. Выдох.       Страх должен был быть, но его почему-то не было.       У Джара ведь получилось уже услышать Охотницу. Да, на пару секунд, но это вышло случайно. А если сделать целенаправленно…       По собственному горлу словно лезвием полоснуло.       Медленнее. И сердце замедляется, подстраиваясь под второй ритм, что вот-вот прервётся.       А кровь сквозь пальцы выходит очередным толчком, чтобы после замереть.       …Даже если Джару очень сильно не повезло, и последний сигнал с комма был перед включением глушилки, то он это время продержится.       Продержит чужую жизнь в стазисе, пребывая в нём и сам.       У него просто обязано получиться.       …Кожа была неприятного красноватого оттенка, и по ней аллергической реакцией ползли выпуклые точки. Так много, что при желании можно было бы нарисовать звёздное небо.       Желания этого не было.       Хотелось разодрать кожу, почесать её изнутри. Любое прикосновение к ожогу вызывало невыносимый приступ зуда. И Гера расчёсывала точки до крови.       Всё же жидкость в той бутылке с плохо прикрученной крышкой определённо была токсичной. Или какой-то химией, которая вылилась ей на руки. Сами ладони не пострадали — их спасли перчатки, но вот вся кожа от запястий и до локтей пострадала.       …Нужна была помощь врача. Но надсмотрщики не стали его вызывать. И не отметили даже в журнале её травму.       Чтоб они все сдохли побыстрее.       …Или, может, это Гере нужно было умереть?       Нет. Дедушка её заберёт. Обязательно.       Семье нужны были деньги, и Гера сделала всё правильно — помогла достать нужную сумму.       А месяц в лагере — это немного. Завтра дедушка вернётся.       Или, может быть, уже сегодня вечером.       Гере ведь позволили написать записку, а Шер Ам Ваэр наверняка уже давно связался с дедушкой.       И дедушка придёт, как только разберётся со всеми делами. Дел ведь у него всегда много…       …Но сегодня у Геры день рождения.       Нет, она и раньше не сильно хотела его отмечать, но даже на работе в гостинице находила минутку и ела специально купленное пирожное, запивая молоком с парой капель кофе. А домой несла небольшой тортик.       В лагере не было ни пирожного, ни тортика. Но хотелось хоть чего-то такого, приятного. Хорошего. Вкусного.       …А дедушка не пришёл. Опять. И от осознания, что ей опять придётся идти в душный, воняющий потом и грязной одеждой барак, захотелось заплакать.       Гера сдержалась. Только губу закусила, запирая слёзы.       Значит, дедушка придёт завтра. У него дела, которые требуют безотлагательного решения. Гера подождёт.       Лучше думать о хорошем.       Он заберёт её завтра. Набросит на плечи свою куртку и выведет за ворота лагеря. Позовёт врача. Нужно просто перетерпеть ещё один день. Зудящие руки — это не смертельно ведь.       …А Гера вернётся домой и съест целую гору пирожных. И сладкой газировкой запьёт. И… И вообще.       Не думать о плохом. Завтра дедушка придёт за ней.       И кожу не расчёсывать, пусть бы руки чешутся.       Джар понял, что ещё чуть-чуть — и его просто разорвёт на части ярость. Чужой осколок памяти был слишком настоящим. Словно это он торчал на свалке и ждал собственного дедушку.       Ждал искренне, с надеждой, что вот сегодня точно он придёт.       Заберёт.       Уведёт.       Поможет, потому что он не справится самостоятельно. Да и разве может дедушка поступить иначе?       А тот всё не приходил, и непролитые слёзы копились внутри, пряча сами себя.       Чужая жизнь бежала перед глазами, делясь эмоциями и мыслями.       …Мысли о побеге. Чистая теория, ведь Гера не станет сбегать, но подумать же можно. Разработать план, чтобы хоть как-то отвлечься от обиды, что росла внутри, словно снежный ком, вытесняя собой всё, кроме, пожалуй, желания жить.       Оно стучало в ушах сердечным ритмом, когда барачные её избивали в душевых. И хочется, до зубового скрежета хочется ответить — Гера ведь сильная, она гораздо сильнее этих уверенных в себе людишек, но на ней кандалы, которые не снять. И отвечать нельзя.       …Сжаться в комок, закрыть голову и живот, вытерпеть, чтобы потом убраться в самый дальний угол и отлежаться. А плакать не нужно — слёзы ведь признак слабости, как и просьбы остановиться.       Всё равно ведь не послушают.       Память нестабильна.       …В лагере посторонние. Два человека и эаль, их сопровождающий. Они пришли выкупить парочку рабов — старому поместью нужна прислуга.       Берут трёх девушек, попавших в лагерь лишь пару дней назад. Лица их красивы, а руки не успели огрубеть от тяжёлой работы.       Обида в пустоту. Не в чем винить этих девушек. Гера просто некрасивая, раз её даже не стали смотреть.       Такова жизнь. Да она уже в лагере четыре года, если в ней и было что-то красивое, то закончилось.       …Кто угодно, пожалуйста, заберите меня отсюда.       И одиночество, высасывающее душу одиночество. Оно обволакивает, тянется изо дня в день, давит к земле своим осознанием. И Джар гнётся, пусть бы и понимает, что это одиночество — не его.       И боль не его. Она просто идёт дополнительно, вместе со связью. А разрывать её нельзя, иначе Гера выйдет из стазиса быстрее его самого. И умрёт.       …Пожалуйста, помогите мне.       Новый день не приносит ничего хорошего. Ей двадцать семь. Сирена сообщает о начале рабочего дня, она же оповещает об его окончании. Гера застряла в этом лагере, словно муха в янтаре.       Наверное, это её ад.       …Хоть кто-то…       Двадцать восемь. Одежда изношена, но новую не выдают — якобы, по бумагам, Гера её уже получила.       Смотритель учит новенького, как пользоваться пультом. На ней, хотя Гера всего лишь не смогла выполнить рабочую норму, которая опять возросла.       …Кто-то…       Двадцать девять.       — Джар, остановись. — Чужая, живая рука прикасается ко лбу. — Я тут. Выходи из стазиса. Ситуация под контролем.       …Кажется, Джар всё же заорал, отчего стёкла в квартире лопнули с хрустальным звоном.       И стеклянная посуда, кажется, тоже.       Впрочем, поинтересоваться судьбой стаканов он не успевает — снотворное действует сразу.       И приносит облегчение.