Лагерь

      …Ветви его тянутся к небу, и свет, проникающий сквозь листья, образует радугу.       …Ветви колючи, и плохо горят. Чадят, душат дымом, и женщины кашляют.       …Корни его крепки и впиваются в слои земли, пронизывают её всю. Тянутся дальше, вглубь, выходя за саму суть этой земли и обнимая, оберегая…       …Машины гудят, вытягивая скрюченные корни-жилы.       …Говорят, что Изначальное Древо посадил Первосозданный, но лишь ему известна истина. Но он будет молчать, ибо слова его становятся явью, и за каждое желание следует своя цена.       …Огромный обгоревший ствол наконец упал. С хрустом ломались ветви, и в воздух поднимались клубы пепла, бывшие раньше листьями.       …Под этим Древом появились первые хромы, и лиры, и лае. Аннерги, носившие ещё другое имя, которое стёрлось за ненадобностью. Их всех встречал Первосозданный, своих детей и свои творения, и его старшие дети, и вкладывал в слабые ещё руки дары свои. И рассвет окрашивался золотом…       …На корни и ветви лилась смола, и огонь не угасал. Трещал недовольно, и отсветы его пламени ложились на лица чужаков, превращая их в маски. Древо будто вздыхало, не способное отряхнуться что от пламени, что от чужой крови, что лилась на вывернутые корни.       …Под его тень приходили те, кто хотел связать собственные судьбы воедино и идти дальше по жизни вместе. И радуга, идущая от листьев, становилась ярче…       …Тени рисовали маски на лицах чужаков, а смех их слышался звериным, пусть бы звери не были столь жестоки. И в пламя падали женщины, пришедшие со своими мужьями, но променянные на цветные камни и безделушки. И чужаки смеялись…       …Он стоял за спиной Первосозданного, и радовался тому, как расцветают жизни его братьев и сестёр. Он пел для них, и миры стабилизировались, позволяя крылатым расселяться по новым землям. Ворота миров открывались, стоило взять в руки дар Того, кто Был Первым.       …Он кричал, но крик его тонул в чужом смехе и ревущем пламени. А женщины падали в огонь и сгорали, и рассыпались пеплом. И летел пепел к серому сожжённому небу, которое ещё долго не могло окраситься в золотой цвет.       И лишь когда собственное горло не могло больше хрипеть, и ничего больше не осталось, кроме слёз, чужаки, пресытившись чужим горем, плеснули на него смолой.       …И огонь обнял, даря пустоту.       …Сначала пришла жажда. Нет, Гера и дальше могла бы спать, но жажда приносила настоящую боль. Губы потрескались, во рту всё пересохло, и даже язык казался сухим и распухшим. Горло болело, и даже слюны не было.       Вместе с жаждой вернулось сознание.       Вот Геру ещё куда-то пытаются нести, и в следующую секунду она уже тут.       Наркоз?       Возможно. Но если его применяли, значит, Геру решили спасать. Иного варианта для применения его у Геры не было.       Запахи были чужими. Перья, какие-то горькие лекарства, капельница с трубочкой, что оканчивается иглой где-то на запястье. И ещё одна. Катетеры.       Иголочки сканера на висках, и это ощущение самое неприятное. Болезненное даже, пусть бы они крошечные, Геру отчего-то бесит невозможность ту боль убрать.       И хочется малодушно разрешить себе спать дальше, но жажда не уходит.       …Ты проснулась.       Та, чьего имени Гера не знает, находится близко. И удивительно, как Гера не разобрала сразу чужой запах и не услышала сердцебиение.       …Не бойся меня. Я хочу помочь.       Если прислушаться, то сердце не одно. Второе куда меньше и стучит совсем слабо, но это из-за возраста. Если Гера приложила бы чуть больше усилий, то услышала бы его ещё тогда, при первой встрече.       …А ещё можно услышать недовольство того, чей запах мешался на коже крылатой. Но он за дверью, ведь его попросили подождать буквально минутку снаружи. Он ужасен и силён, но не в силах отказать в столь малой просьбе, и потому стоит у двери с той стороны.       …Сверху и снизу, на этажах, другие. Не крылатые, нет. Эали, и голоса их столь же колючи, словно снег.       Нет, Гера ошиблась. Крылатые тоже есть. Пять… Шесть… Девять, кажется. И кто-то ещё, и он слышит её внимание к собственной персоне, и раскрывается, позволяя изучить.       Лир. Боевой. Взрослый, очень-очень сильный, он переживает за своих детей, но он пришёл сюда помочь. И если Гере вдруг станет хуже, он её стабилизирует.       Гера и сама в состоянии… Пить вот только хочется.       А в коридоре стоят двое крылатых, и при желании можно услышать их голоса. Они тихо спорят, один пытается убедить второго, чей запах Гере тоже знаком.       …Дальше. Этажей много, и они наполнены чужаками. Больные и здоровые, но все они в отдалении, словно сама Гера единственная находится на этом этаже.       …В больничном крыле. И проход сюда посторонним запрещён, а двое хмурых лае в чёрных костюмах стоят в коридоре. Они вооружены, и напасть на них — плохая затея.       Внешнее оцепление. Гвардейцы, у которых негласное соревнование — первыми выследить недоброжелателей и этим заслужить почёт. И премию, которая принесёт своей семье не только деньги.       …Возможность выслужиться перед крылатыми принесёт семье славу. Движение по карьерной лестнице. Признание.       Это что, они не хотят, чтобы Гера сбежала?       …Наоборот.       Крылатая, чьего имени Гера так и не знала, коснулась ладошками её лица. Улыбнулась мягко.       …Пообещай, что не умрёшь.       Легко сказать. Гера не бессмертна, и рано или поздно (всё же скорее рано) ей придёт конец.       …Пообещай. Пожалуйста.       Хорошо. Прямо сейчас Гера не умрёт. Пить, правда, хочет, и боль от сканера усиливается. Ей в горло что, трубку запихивали?       Отвратительное ощущение.       …А если идти за чужим запахом, что остался на накидке крылатой, повис невидимой паутинкой на одежде докторов, оперативников, и даже боевого лира — то можно оказаться очень далеко.       Даже слишком.       Низенький бортик, разделяющий плитку на полу и твёрдую почву с короткой травкой. Бугристые корни, что высунулись из земли, давая возможность присесть. Облокотиться о толстый ствол, ветви которого тянулись к выпуклому стеклянному куполу, но так до него и не доставали. Там, среди ветвей, в круглых серых шарах, похожих на коконы, сидел тот, чей запах принесли другие крылатые.       — Ну что, будешь конфетку? — Конфета в его пальцах шелестит бумажной обёрткой.       Звук этот раздражает.       Гера хочет отстраниться, но почему-то начинает падать.       …И просыпается.       — Пить. — Шёпот был осознанным, внятным и слишком внезапным, отчего Мирослав вздрогнул, едва не выпустив планшетку.       Вот уж… Не прошло и трёх минут, как снотворное перестало поступать в кровь, а девушка уже пришла в себя. Что тут говорить — Охотник.       …Охотница хмурилась, пытаясь рассмотреть и Мирослава, и саму палату.       — Пожалуйста. Можно мне воды?       — Тебя тошнить будет. — Честно попытался предупредить Мир о последствиях.       — Плевать. Не будет. Пожалуйста.       Мир не стал спорить.       Охотница самостоятельно и голову подняла, и в стакан вцепилась крепко — не отобрать. А напившись, медленно села. Потрогала пластырь на шее.       Воротник они с Вольфом сняли пару дней назад, когда точно убедились, что шейные позвонки не повреждены. С ними было бы больше всего мороки, но пронесло.       — Шрам мы потом сведём. — Поспешил успокоить её Мирослав. — Даже следов не останется.       Девушка на миг нахмурилась, словно пытаясь скривиться, но не стала.       — Зачем? Всё равно ведь… Суд и всё остальное.       — Какой суд?       — Я крылатых убивала.       Мирослав почесал кончик собственного носа, ощущая себя зело неловко. Вот был бы вместо него Вольф, смог бы спокойно в двух словах и безо всякой полемики всё объяснить. Даже такую деликатную тему.       — Ну, как бы сказать… Я пока не могу обещать, но вероятно судить тебя не будут. В ближайшие пару лет так точно.       Девушка посопела, буравя Мирослава внимательным колючим взглядом. Нет, на самом деле взгляд колючим не был, просто Миру так казалось. Хотелось, чтобы казалось.       — Скорее даже не пару. Лет десять минимум, но я думаю, что и потом тоже. Наверное, наложат какие-то ограничения на перемещения и что-нибудь ещё в таком духе. Но могу уверить — ты будешь полностью в безопасности и под защитой, и ни в чём не будешь нуждаться.       …Пришлось свернуть всю операцию. Одно дело — ловить на живца других Охотников, и совсем другое — подвергать опасности ещё одну жизнь.       Такую жизнь.       С Лилейником даже не думали спорить. Мирослав с начальником Отдела был согласен, но всё равно Джара хотелось треснуть по шее. Не заметил.       Не уследил.       …Кто вообще знал, что организм Охотников настолько живуч и так быстро восстанавливается и приспосабливается? Хотя присутствие лира в родителях — логичное объяснение.       А три недели медицинского сна позволили всё проверить чуть ли не по десятку раз.       — Почему?       Мирославу захотелось выпить кефирчику. Просто так, лишь бы заглушить собственное чувство смущения. Ему как-то не приходилось ещё говорить о таких вещах.       Нет, вещи, безусловно, приятные и радостные, но как на них отреагирует Гера?       — У тебя будет ребёнок. — Фраза была глупой, словно сошла со страниц любовной истории. Сухой. Выхолощенной. Пустой.       В конце концов, некрасивой. Не так нужно сообщать о столь радостном событии.       Девушка не обрадовалась. Не расстроилась. Нахмурилась чуть сильнее, обдумывая услышанное.       — Что-то не так?       — Мне казалось, что я получу отсрочку на меньший срок. Максимум год. Или как-то так.       Мирослав про себя отметил резко возникшее желание выдернуть брату парочку перьев. Не делая резких движений, аккуратно присел на край стула, что пару дней назад принёс в палату Вольф.       — Я не знаю, что именно сказал тебе мой брат, но обстоятельства несколько изменились. Мы не предполагали некоторых факторов, так что вышло, что мы не можем тебя судить. Конечно, если ты не решишь убить кого-то ещё из крылатых, но я надеюсь, до этого не дойдёт. — Мир как можно мягче улыбнулся.       …А Джар в палату наведался лишь дважды, а потом вновь сделал вид, что ему всё равно и он лишь отплатил за спасённую жизнь.       Доиграется брат когда-нибудь. Нельзя вечно всех обманывать.       — Но… — Охотница мучительно подбирала слова, боясь ошибиться. Вздохнула, продолжая хмуриться. — Не понимаю.       …И всё же она гораздо красивее, чем была на записях. И пусть бледная и исхудавшая, Гера выглядела гораздо более здоровой, чем раньше.       А отросшие волосы серебрились, словно сотни мягких иголочек, и торчали прядками во все стороны.       Мирослав подумал, что он попался на крючок, у которого были такие же иголочки, пробившие сердце. И не сорваться.       — Наш последний ребёнок родился восемь лет назад. У некоторых крылатых были замершие беременности, случилась пара выкидышей, и всё. Проблема была и раньше, не столь явная, но уже восемь лет у лиров и лае нет детей. А ты забеременела, да ещё так быстро, и безо всякой терапии. Это большая радость.       …А ещё, по словам Вольфа — если всё будет хорошо, то Охотница сможет родить ещё раз. Или два. И очень глупо казнить ту единственную женщину, которая может забеременеть от лае. И Лилейник это признал.       — Я понимаю, что мало смыслю в культурном коде Охотников и не знаю, является ли хорошей новость о беременности, но для нас она радостная. Уверяю тебя, мы позаботимся о твоём здоровье и детёныше.       Лилейник предложил Джару взять Охотницу под крыло. Раз ребёнок его, то именно Джар имеет полное право заключить брак.       …Брат почему-то заартачился, сказав, что ему нужно время на обдумывание и он не намерен обсуждать такие вещи на общем собрании.       Балбес. С такими вещами нельзя играть.       — У нас… Радостная, если мальчик будет. Если девочка — то не очень. — Охотница потёрла лицо. — Считается хорошим, если первенец мальчик.       — У нас любой ребёнок — это радость. — Попытался успокоить её Мирослав. — Думаю, тебе нужно сейчас немного поспать. Всё равно сейчас ночь, а тебе ещё капельницу нужно сменить.       Девушка послушно легла, вытянув руки поверх одеяла. Прикрыла глаза, словно пытаясь притвориться спящей.       — С Джаром всё хорошо?       — Абсолютно. У него только перья лезут, но это из-за приближающейся линьки. Он приходил к тебе, пока ты спала. — Мирослав не стал уточнять, сколько именно раз это происходило.       Дважды за три недели — слишком мало. Словно бы брату было плевать.       — А… Охотник, который в квартире был. Он мёртв?       — Да. Джар сказал, что он был твоим братом?       Охотница кивнула согласно.       — Двоюродным… Вы поверите мне, если я скажу, что не хотела его смерти?       — Поверю. — Мирослав сменил опустевший пакет капельницы на другой.       Витамины и снотворное.       — Я не хотела. Правда. Я люблю его. Любила. Просто… Я плохая, да? — Девушка открыла глаза, посмотрев в потолок. — Просто Лессан не ушёл бы. Он бы вернулся, потребовал бы что-то ещё. И ещё. И снова… Он ведь уверен, что я принадлежу его семье, и он может брать плату за пользование. Аренду… Он же мужчина, он вправе.       Охотница перевела плывущий взгляд на Мирослава. Снотворное действовало, но слишком медленно, усыпляя разум.       И тот понемногу угасал, подчиняясь препарату.       — А Джар меня спросил.       — О чём? — Вопрос мешал засыпанию, но Мирослава охватило любопытство.       — Согласна ли я на эксперимент. Я просто хочу жить… Вы похожи на Джара. Только пахнете иначе. Мятой и хлебом.       — А чем пахнет Джар?       Девушка сонно вздохнула, и повернулась набок, неловко натягивая одеяло повыше. Мешали иглы от капельниц.       — Ватрушками. С творогом. И перьями. Но все крылатые перьями пахнут. Я привыкла…       Прозвучало как-то смиренно.       Мирослав дождался, пока сердечный ритм Охотницы не выровняется, и только потом осторожно поправил одеяло.       А потом вывернул крыло, задумчиво его понюхав. То пахло только шампунем, в котором с натяжкой можно было найти оттенок мяты.       Нужно будет поговорить с братом. Конечно, Мирослав не в курсе договорённостей между Джаром и Охотницей, но братец поступает весьма опрометчиво.       Всё изменилось.       …Как и уровень совместимости.