Лагерь

      — Да что ты пристал как банный лист?! — Терпение у Джара закончилось на третьей за день попытке брата поговорить о том, о чём сам он не желал разговаривать.       Он отплатил Охотнице за спасение своего брата и себя? Отплатил. Жизнь спас, так что они квиты.       Она хотела отсрочки? Участие в эксперименте это ей обеспечило.       На большее они не договаривались.       У них вообще должны были быть деловые отношения!       — У неё будет ребёнок. От тебя! — Вечно спокойный близнец сегодня был слишком взбудораженным. Недовольным.       — Я в курсе, что это мой ребёнок. Я от него и не намерен отказываться.       — Тогда почему ты сказал на собрании, что тебе требуется время на обдумывание?       Джар медленно выдохнул. Братцу хотелось дать по уху. Чтобы наконец отстал.       — Потому что я не собираюсь брать Охотницу под крыло.       Перья на крыльях Мирослава вспушились, и сам он словно разозлился.       Глупости — его брат был слишком флегматичен, чтобы истерить.       — Но почему?!       Диалог вновь закольцовывался, и это начинало бесить.       — Потому что мы не создаём пары с теми, кто нас спасал. Раз. Она Охотник, и она убивала других крылатых. Два. Она хорошо притворяется, не спорю, но она ни мою, ни жизнь этого ребёнка ни во что не ставит. Три. — Джар принялся загибать пальцы. — Ты вообще представляешь, как она назвала моего ребёнка, пока не знала о том, что он будет? «Результат эксперимента»! Результат!       Мирослав растерял всю злость, и даже крылья поникли.       — Сначала вы все отговаривали меня, а теперь наседаете, чтобы я с ней заключил брак. Под крыло взял. Ту, для которой ребёнок — это всего лишь результат!       Брат смотрел на него, и от этого взгляда Джар психовал всё сильнее.       — Я думал, что она тебе нравится.       — Она представляла для меня интерес. Представляла. Небольшой. Но Охотников любить невозможно!       Мирослав сглотнул.       — Ты врёшь. Скажи, что ты врёшь, пожалуйста.       — Да какая вам всем разница до того, вру я или нет?! Давайте вы все её ещё в Отдел притащите, и она вам тут в первую же ночь глотки перережет. — Джар понял, что срывается, и его несёт ярость. Не только его собственная, но и чужая, наносная, оставшаяся от стазиса и связи.       …Невозможно сохранить рассудок с таким зашкаливающим количеством ярости. И если все Охотники такие, то они безнадёжно больны. Отравлены ненавистью, и это смертельно.       Заразно.       А Вольф вообще предложил ребёнка у Охотницы сразу не забирать, мол, «большой стресс для обоих». Что-то упоминал про возможность второй беременности, и даже Лилейник не возражал.       …И все на совещании смотрели, и от этих взглядов ярость разгоралась всё сильнее. И хотелось грохнуть кулаком по столу и заорать, что Джар не собирается брать под крыло женщину, что состояла сплошь из ярости и обиды.       …Одиночества. Пустоты. Тоски.       — И ни ты, ни Вольф так мне и не объяснили, почему вы так резко изменили свои позиции! Сначала вы с трудом согласились на этот эксперимент с размножением, а теперь хотите меня на ближайшие семьдесят лет привязать к Охотнице?! Может, вы объясните мне причину этого?       Мирослав смутился. Отвёл виноватый взгляд.       — Я… Не могу рассказать пока, правда. Но просто поверь, пожалуйста — ты сейчас можешь сотворить глупость своим поспешным решением.       Джар дёрнул крылом, словно пытался отбросить жалкую отмазку близнеца.       — Вот когда расскажете — тогда я и подумаю. А пока эта Охотница принадлежит мне, и наш с ней договор закончится на моменте рождения ребёнка. Потом я не собираюсь её ни видеть, ни слышать. А если тебе так хочется, чтобы её кто-то взял под крыло — может, сам и заберёшь её?!       Близнец вспыхнул злостью. Покраснел. Вспушил перья. Открыл рот, собираясь высказать что-то, несомненно, колкое и обидное. Что-то такое, отчего у Джара мозг встанет на место, и он перестанет вести себя как дурака кусок.       …И отступил.       Почему-то это тоже разозлило.       …Гера не смогла точно определить, в какое время суток проснулась во второй раз. Наверное, и вправду утром.       По крайней мере, принесённая еда смахивала на завтрак.       Манная каша с желтоватым куском масла и парой капель малинового варенья этаким декором. Свежая, тёплая ещё булочка с изюмом. Молоко в высоком стакане.       А вот кофе не принесли. Нет, Гера и не думала роптать, но она ощущала себя слишком сонной и вялой, и доза кофеина выправила бы эту ситуацию.       Палата была… Светлой. Ухоженной. А на тумбочке у кровати лежал чехол с очками, что позволило Гере рассмотреть и высоченные потолки с барельефами, и плотные зеленоватые шторы на окнах. Парочку лёгких, словно фарфоровых стульев у окна и круглый прозрачный столик между ними.       Полы оказались с подогревом. И её кровать в палате была единственной.       Это было… Приятно.       Вряд ли такое было в обычных палатах.       Нет, для Геры они бы не выделывались так, но учитывая, что сама Гера принадлежала крылатым, а те появились в больнице целой кучей — расстарались.       Палата наверняка считалась хорошей.       И сама Гера провела в ней три недели, пока не проснулась.       …Она не надеялась выжить. Нет, остаться в живых хотелось, но рваная рана горла к подобному не сильно располагает.       Лессан умер. И Гера вполне отчётливо понимала, что жива только благодаря крылатым. Самостоятельно у неё ни за что бы не вышло залечить такую рану.       …И всё равно было больно. Не физически, но где-то внутри (наверное, там, где располагается душа, если она у неё вообще есть) что-то рвалось. Как натянутая струна.       Хреновая из неё сестра получилась. Да, Гера могла бы перетерпеть тогда. А Мордастый заплатил бы требуемую сумму? И Переход открыл бы?       Кто знает. Гера ведь может только думать, накрывшись одеялом и изображая сон в пустой палате.       …Суда не будет. Нет, он может быть, но не через пару месяцев. И не через год. Через десять? Двадцать?       После завтрака приходил крылатый врач, которого Гера уже видела пару раз, но вот чужое имя из головы вылетело. Долго говорил, объясняя, сколь радостное событие с ней случилось, и что «при самом лучшем раскладе» её вообще никто не будет судить и обвинять. И что при соблюдении некоторых правил Гера вполне может прожить долгую и здоровую жизнь.       Правила были тупыми. Не сбегать. Не вредить никому из крылатых. Не связываться с Охотниками.       Не вредить ребёнку, в которого самой Гере верилось с трудом.       Если ещё тому крылатому, что избил её в лагере, Гера была бы не прочь дать в глаз (чисто теоретически), то на остальных пунктах возражений у неё не было.       Да, кандалы с рук и ног исчезли, но им на замену появился чёрный узкий браслет на левом запястье, который считывал её физическое состояние. И наверняка местоположение.       Но зачем Гере сбегать? Крылатые кормили, лечили, не били (что тоже было очень и очень весомым плюсом) и вполне себе о ней заботились. Вон в палату какую положили.       А при побеге куда она пойдёт? У неё нет ни связей, ни средств, чтобы хорошо спрятаться. А Охотники ей даже за деньги вряд ли помогут. Бегать по городу и прятаться в подворотнях?       Геру быстро поймают. Пернатые — хорошие ищейки. И когда её словят, то вряд ли снова поместят в столь комфортные условия.       Искать встречи с Охотниками? Ну уж нет, Гера не совсем дура. За связь с крылатыми (и уж тем более постельную) её вряд ли простят. Скорее уж прикопают где-то под кустиком.       А Гера умирать не собирается.       И дед её не защитит. Возможно, даже если случится чудо и Гера сможет к нему добраться (хотя понятия не имеет, где он теперь живёт), он её и убьёт.       …Если уж Лессана отправил.       И вообще интересно, как, с точки зрения крылатых, Гера может навредить ещё не рождённому ребёнку? Зачем, точнее.       Это её гарантия жизни.       …Интересно, а у новорождённых полукровок крылья есть?       Не то чтобы Гере вдруг стало это важно, но в полудрёме мысль показалась любопытной.       Даже, наверное, немного забавной.       …Вот смеху будет, что у Охотницы родится детёныш с крыльями.       Если дед о таком узнает, то его удар хватит. У главы семьи Торку будет правнук (или правнучка) полукровка. От такого позора не отмыться.       Вот бы так и вышло.       Гера натянула одеяло повыше.       Мордастый появился в палате к вечеру. Выложил из бумажного пакета парочку книг, водрузив их на небольшую прикроватную тумбу. Туда же отправилось несколько яблок и красный апельсин. И небольшой планшет в пластиковом корпусе.       Сам крылатый ногой передвинул стул ближе к кровати и уселся на него. Крылья с поредевшими перьями вспушились, отчего Джар стал иметь вид нахохленной вороны.       Если бывают вороны с белым оперением.       — Тебе тут не скучно?       Гера отрицательно покачала головой.       — Знаете… Знаешь, после работы в лагере мне не будет скучно, даже если я так неделю пробуду.       А то и месяц. Захотела — встала. Захотела — дремлешь себе потихоньку, или вообще можно спать.       Еда вкусная, свежая, и наверняка в больнице повара не станут уменьшать порцию, обворовывая пациентов.       И никто не стоит за спиной, выискивая способ вывести из себя.       Бельё чистое.       Носков нет, правда, но при тёплых полах это не смертельно. Зато тапочки белые есть.       — Ничего не болит? Самочувствие нормальное?       — Всё хорошо. — Отсутствие боли тоже было восхитительным плюсом. Даже шрам не чесался, пусть бы Гера и нащупала его под пластырем.       Не то чтобы шрамы ей мешали, но если крылатые врачи так хотят их свести — пускай.       — Отлично. — Мордастый привстал и, сгребя Геру вместе с одеялом, обнял осторожно. Прижал крыльями, отчего стало тепло.       Знакомое такое тепло. И показалось, что Гера в безопасности.       А ещё у крылатого под чёрной курткой формы была мягкая клетчатая рубашка, в которую очень приятно оказалось уткнуться носом.       — Ты в курсе, что самоубийца? — Проворчал Мордастый негромко. — Можно было потянуть немного времени — через десять минут всё равно из Отдела явились оперативники, так как сигнал не прошёл. Да и кровищей залила всё. Стены перекрашивать придётся.       Ворчание не было злым. Нет, Джар был немного раздражён, но не на Геру.       — Я могу всё убрать. Если средство хорошее взять, то и стену не обязательно красить.       — Будет она, ага, как же. — Фыркнули ей в макушку. — Я тебя в ту квартиру не пущу даже, не надейся. Там зрелище не для слабонервных.       — Я не слабонервная. — Гере захотелось рассказать про работу в гостинице. И про то, что иногда оставляли в номерах туристы.       Трупов, правда, не попадалось. Но вот одна старушка решила умереть от сердечного приступа, но стоило вызвать ей скорую — резко ожила.       А кровь… Ну подумаешь. Вдобавок это её собственная, а уж это и вовсе не страшно.       — Ну да, ну да… Ты ещё дней пять тут побудешь, а потом я тебя заберу. В другое место. Там и воздух свежий, и площадь больше, и вообще безопасней.       В лагере тоже можно было забраться на вершину любой из мусорных гор и подышать этим самым «свежим воздухом».       Гере и в помещении хорошо.       А безопасность — это здорово.       — Ладно.       Мордастый фыркнул снова.       И обнимать его было приятно. Тепло и мягко, пусть бы и пах он перьями.       — Ты так себя спокойно ведёшь, будто и не Охотница вовсе. Вот я возьму и расслаблюсь, а ты меня укусишь.       — Не укушу.       Пока Геру кормят хорошо, так что в дополнительном питании она не нуждается. И вообще, как можно Мордастого кусать? Он весь из мышц состоит.       Из мышц и перьев.       — Знаешь, тот кристалл, который принёс твой брат… Мы считали с него информацию.       …И получили адреса. Пятнадцать штук. В трёх близко находящихся мирах, соединённых портальной системой эалей.       Имена. Фамилии. Должности, которые занимали якобы «уважаемые граждане», а на деле — Охотники.       Смысла доверять данным, полученным от уже мёртвого Лессана Торку, не было, но Начальник Отдела приказал всё проверить.       И сам был в одной из оперативных групп.       …Снаружи дома выглядели абсолютно разными. Дорогими, с фонтанами и садами, чуть более скромными, а то и вовсе изображали крошечные квартирки в огромных кондоминиумах в гетто. И даже внимательный взгляд не мог найти никаких отличий, ибо все эти дома выглядели обыкновенными.       Ну да, никто же не станет на дверях писать что-то вроде «жилище Охотника и его семьи».       А все адреса из списка Лессана как раз являлись ими. И крылатые успели зачистить всех.       …Почти всех.       Часть Охотников, поняв, что им не уйти и не отбиться, успели принять яд. Среди них было больше женщин.       В общей сложности выявили больше восьмидесяти Охотников.       Севежа Торку не было в его доме. Там вообще никого не было. Только мёртвый лир в клетке, и судя по результатам — его убили за несколько часов до их прихода.       — Вольф сказал, что ей не было и тридцати. Совсем маленькая ещё. — Джар вздохнул, и Гера почуяла чужую грусть. — Там у клетки были деревянные доски на полу, и она их все исцарапала. Написала, что её зовут Ирия, и она хочет домой… Она пробыла там около двух месяцев. В клетушке, где нельзя ни вытянуться, ни встать в полный рост…       Гера не знала. Нет, про клетку она знала — она помнила, что в детстве, когда ещё они жили в большом доме, где-то на чердаке обреталась пустая клетка, накрытая полотнищем. Там ещё было здорово прятаться во время игр.       А по лира не знала. И ту, неизвестную ей крылатую, стало как-то жаль.       — Мы найдём его. Твоего деда. Он всё равно не уйдёт. Он должен заплатить за свои поступки. И за смерть этой крылатой.       Гера кивнула, молча соглашаясь с чужими словами. Должен.       Собственные мысли мелькали, обрываясь на середине.       …Наверное, хорошо, что её обнимают. Гера не была большим любителем «телячьих нежностей», но эта мнимая безопасность и тепло вдруг оказались нужны.       Важны.       — Её точно звали Ирия?       — На доске было это имя. Но мы поищем, из какого поселения её выкрали. А что? — Мордастый нахмурился.       Гера не видела его лица, но вот морщинки на лбу ощутила, как и подозрение.       — Не знаю. Мою маму звали Ирия. Но ей должно быть почти пятьдесят сейчас.       — Может, совпадение? — В голосе Джара послышалась неуверенность. И лёгкое недоверие.       А вдруг Гера обманывает?       Не обманывает. Ей попросту незачем.       И лучшим решением было признать, что да, это простое совпадение.       Они же бывают. Ну хотя бы раз в жизни.