Лагерь

      Вольф лишь покачал головой.       — Нет, она была чистокровным лиром. И если судить по перьям — между двадцатью пятью и тридцатью. Техники сейчас проверяют надпись, но вряд ли надписи больше трёх месяцев.       — Ну тогда совпадение. — Не слишком уверенно протянул Джар.       Тщательно выстроенная в голове теория, будто бы Севеж Торку посадил в клетку собственную дочь и мать Геры, рухнула, не находя подтверждений.       — Возможно. — Уклончиво согласился лучший хирург Отдела. — Но знаешь, что интересно. Имя. Не сказать, чтобы оно было слишком распространено, но в тех семейных книгах, что мы изъяли из домов Охотников, это имя несколько раз встречалось. А вот в поселениях лиры дают своим детям другие имена, более «мягкие».       — Есть хоть одна тема, в которой ты не разбираешься? — С лёгким оттенком любопытства уточнил Мирослав, который как раз явился в кабинет к Вольфу со стопкой бумаг и потому тоже выслушал подозрения Джара касательно истинной хозяйки надписи.       — О, их огромное множество! — Вольф нравоучительно поднял к потолку указательный палец. — Могу начать с того, что я не понимаю, как тебе, Мир, удаётся скрывать объект своей влюблённости ото всех! Заметь, даже Ион на спор не смог выследить, куда ты уходил «по делам».       Мирослав побурел и, пробормотав что-то про результаты вскрытия, которые должны прислать эали, буквально испарился из кабинета.       — На всякий случай я проведу сравнительный анализ. Вдруг и вправду родство подтвердится. — Почесав бровь, Вольф сделал на одной из бумаг напоминание карандашиком. — Но не уверен, что управлюсь за пару часов. Ты понимаешь…       Джар кивнул. Понимает.       …Работы оказалось много.       Слишком.       И пусть Охотники были мертвы, и допросить попросту было некого, но оставались ещё их дома. Убранство комнат, семейные книги и сотни вещей, которые не успели уничтожить.       …Кто-то вёл блокнот, в котором записывал мир, время и место поимки и убийства очередного крылатого.       …Кто-то хранил отрезанные крылья, спрятав их в потайной комнате и превратив её в этакую инсталляцию.       …Кости. Кожу. Части тел. Пряди волос.       И чем больше деталей находили, тем сильнее дома походили на алтари. Вот только на крылатых не молились — скорее их приносили в жертву кому-то.       Собственной жажде силы и могущества.       …И почти в каждом жилище были клетки. Крошечные и огромные, новые и попорченные ржавчиной — все они пахли кровью. Иногда — старой, почти потеряв свой аромат. Иногда — совсем свежей, и от запаха этого подкатывал комок к горлу.       …Результаты вскрытия подтверждали — все погибшие были Охотниками. Кто-то только первого или второго ранга, а кто-то — в основном взрослые мужчины и старики — от третьего и выше.       И от этого крылья подрагивали и руки сжимались в кулаки.       Все они были чудовищами. Они маскировались, мимикрировали под обычных людей, на публике вели приличный образ жизни и изображали нормальных. Но были безумны.       …Безумец создаст абажур из кожи лае.       Обтянет ей семейную книгу по генеалогии.       Сделает чучело, в которое станет метать дротики.       Все эти Охотники были мертвы, но оставались ещё и другие — те, чьи имена и адреса не были записаны Лессаном Торку на кристалл. Они оставались где-то там, вне фокуса внимания крылатых.       Прятались, таились в тенях и углах, и сейчас наверняка притихли. И кто знает — может быть, ещё одна семья Охотников жила в соседнем доме, или на другом этаже.       И как проверить? Как найти их всех — тех, кто только и делает, что мучает и убивает крылатых, чтобы получить ещё силы.       Джар не знал ответа.       И Лилейник не знал.       …Пять дней превратились в пять недель.       Нет, Гера не ворчала. И претензий никому высказывать намерена не была.       И вообще — зачем? Палата была просторной, с собственной душевой комнатой и туалетом за пластиковой дверью. С пятиразовым питанием, свежими фруктами в достатке, ежедневной сменой белья и постоянными осмотрами.       И даже с книгами и планшетом, на котором можно было посмотреть новости или какой-нибудь фильм.       Жить да радоваться подобной роскоши.       Правда, у дверей с той стороны стояли двое крылатых в чёрной форме, которые недовольно сопели, стоило Гере разок выглянуть в коридор.       Невысказанные слова Гера прекрасно поняла, и утратила интерес ко всему, что было снаружи палаты. Ну их — вдруг ещё решат, что она сбежать собирается.       Из окна же был виден больничный двор. С ровным зелёненьким газоном, подстриженными кустами и аккуратными дорожками, по которым прохаживались выздоравливающие люди и эали в компании медицинских сотрудников в зелёных халатах.       И с каждым днём, несмотря на усилия уборщиков, дорожки всё сильнее заносило снегом. Он всё сыпался и сыпался, и походил на белые кукурузные хлопья. Молока только добавить осталось, и зачерпывать большой ложкой.       …В лагере снег слипался комками, наслаивался цветными пластами друг на друга. Чёрный, серый, коричневый, жёлтый — он вонял гарью, пропитывался запахами мусора и застывал некрасивой плотной чешуёй на полигоне. А стоило температуре повыситься, как снег начинал таять и подтекать, и это было особенно мерзко.       А возле больницы всё было красиво. И даже снег, что оставался лежать на бывшем зелёном газончике, казался ещё белее, чем был.       — Кажется, я понял, в чём дело. — Крылатый доктор по имени Вольф (Гера всё же сумела запомнить его) с удовольствием уселся на табурет и вытянул ноги. В руках у него была белая фарфоровая кружка, из которой доносился невыносимый запах сахара.       А Гера и не обращала внимания, что сам по себе сахар может пахнуть.       — Ты, — Вольф помешал свой сладко-несъедобный напиток ложечкой и, облизав её, ткнул в потолок. — Точнее даже не ты, а твой взгляд. Каждый раз я получаю некий диссонанс от разницы твоего поведения и твоего же взгляда.       …Мордастый приходил ещё несколько раз. Принёс новые книги, фрукты. Одежду — и ту, что оставалась в квартире, и совсем новую, ещё даже с бирочками.       И просто сидел рядом. Ворчал что-то, хмурился, сопел недовольно, что-то обдумывая.       — Ты замечала, что когда смотришь на других, то создаётся впечатление, что ты обдумываешь, как совершить убийство и замести следы? Ты так щуришься, — крылатый скорчил серьёзную мину, — что становится несколько неуютно.       Отвечать ему не было нужды. Геру не заставляли поддерживать диалог, и вообще она могла отвернуться, продолжая смотреть в окно.       — Я без очков плохо вижу.       — Но ведь обдумываешь, как можно устранить тех, кто рядом с тобой. — Лае снова поболтал ложкой в чашке с сиропом.       — Сейчас нет. В лагере — да. Это… успокаивало. — Очки остались на прикроватной тумбе. А Гера сидела в кресле у окна, и ей было слишком хорошо и уютно, чтобы вставать и идти за ними.       Десять шагов — это тоже, считай, расстояние.       — А предположим, со мной? Придумала, как меня убить? — Вольф, казалось, испытывал искреннее любопытство.       Странный он, крылатый этот.       — Нет. Вы увернётесь. А ещё у Вас по шприцу со снотворным в карманах, и Вы от любого удара увернётесь. — Вынужденно призналась Гера.       Она ведь просто думала. Теоретически.       Хоть это ведь не является каким-то нарушением?       — А боевая двойка, что стоят за дверью? Что на их счёт думаешь?       — Ничего. Они пыхтели, когда я первый раз дверь открыла. Если уходить — то через окно, но стекло бронебойное, я его не высажу даже с помощью стула… Я не хочу сбегать.       Вольф с сёрбаньем отпил свой чайный сироп. Зажмурился довольно, пусть бы Гера и не смотрела на него.       …Пах он лекарствами, чистым любопытством и слабым азартом. Он был умным, этот крылатый, и достаточно опытным, чтобы этот ум прятать за внешней простотой.       — Мы знаем. Поэтому тебя и поместили в эту палату.       А не посадили в камеру. Эти слова не нужно было произносить, чтобы понять весь нужный смысл.       — Вот поэтому и диссонанс. Вот ты сидишь тут, словно само воплощение спокойствия. Разговариваешь культурно, книжки читаешь, режим соблюдаешь — будто просто пациентка, а не Охотник. Но вот взгляд другой. Ты не подумай, я не ругаю и не собираюсь высказывать своё мнение, просто вот заметил эту разницу. Будешь шоколадку? Молочная, с орешками.       Шоколадку не сильно хотелось, но отказываться Гера не стала.       Позже съест, перед сном.       Сейчас просто хотелось сидеть в кресле и ничего не делать.       — Знаешь, мы проверили — надпись на досках принадлежала крылатой. И она чистокровный лир. — Через несколько минут произнёс Вольф, разорвав уютную тишину.       — Я так и думала. Мне… жаль.       Что ещё можно сказать в подобной ситуации? Гера не знала, что дед поймал крылатую, как не знала и нового адреса, где он жил.       …Ни его, ни Фину так и не нашли. А крылатые искали.       Рыли крыльями землю, и Гере, с одной стороны, хотелось, чтобы их поиски ни к чему не привели. С другой — росло нестерпимое желание, чтобы дед попался пернатым.       И за то, и за это от самой себя становилось тошно.       Хреновая из Геры внучка.       Но крылатую, что носила имя её мамы, тоже было жаль. Уж она-то ни в чём не была виноватой.       …Лиры ведь — действительно наивны, словно жили в другом мире, где нет места злу и обману. Несправедливости. Горю.       Боли.       Нет всего того, что присутствовало в жизни Геры.       Сейчас, правда, всё это отодвинулось. Ушло, спряталось за стены палаты, оставив Гере пустоту.       …И тепло. Гера не могла определить, откуда оно идёт, но ей хотелось сохранить его. Вобрать в себя, впитать, как губка.       …Смешно сказать, но Гера попросила рассказать, как обстоят дела с беременностью у крылатых. Вольф не стал хмуриться, или смеяться. Высказывать неодобрение.       Принёс пару кристаллов с фотографиями и данными. Графиком роста эмбриона.       И сейчас, если верить всему прочитанному, детёныш был совсем крошечным, буквально один-два сантиметра. Даже не детёныш — так, несколько клеток.       …Детёныш. Её, Геры, ребёнок.       Он никогда не будет Охотником, но это и к лучшему.       — Может, придумаешь имя? — Вольф прятал улыбку в чашку со своим чайным сиропом.       Гера не смотрела на него. Она вообще сидела к нему спиной и пялилась в окно. На снежинки, что вились на улице.       …В лагере наверняка собачий холод.       …Крылатый был слишком проницательным, и это раздражало. Самую малость.       — Зачем?       — Дети рождаются, и им будут нужны имена.       В горле встал комок. Ощущение уюта смазалось.       — Не думаю, что у меня есть право давать имя.       Гера вообще не думает, что сможет увидеть этого ребёнка. Что ей дадут его подержать.       …Не стоит обманываться. Она Охотник, и крылатые боятся, что она навредит этому ребёнку, который так ценен для них.       Они пахнут этим страхом, а ещё неприязнью, которую они прячут куда как лучше.       Чёрт с ней, с Герой. Она переживёт. Она вообще всё переживёт, только бы этого ещё не родившегося детёныша не обижали.       А пока у Геры есть время. И это тепло, и ребёнок, которого пока никто не смеет забрать. Пусть она его не ощущает ещё, но у неё будет ещё время.       Дни, недели и месяцы, и она постарается все запомнить.       …Охотницы во время беременности меняются. Становятся слишком осторожными.       А ещё — сильными. Чтобы защитить себя и ребёнка от врагов.       Даже если враг — собственный муж.       А у Геры даже мужа нет. Только Мордастый.       И его «деловое предложение».       И этот ребёнок при рождении станет его.       Даже если суда не будет, не факт, что Гере разрешат хотя бы навещать ребёнка.       — Если хочешь, я могу принести полный список имён и их расшифровок. — Предложил Вольф.       — Не нужно. Спасибо.       Гера даже не знает, мальчик будет или девочка. Нет, доктора наверняка уже что-то определили, но она постеснялась спрашивать про пол.       Ей хватило осознания, что ребёнок будет с крыльями.       Маленький крылатый младенец. Они, оказывается, рождаются уже с крыльями, но без перьев. С крошечным сероватым пушком, похожим на волоски. И только к двум-трём годам начинают обрастать первыми пёрышками.       …Вот бы потрогать.       Вот бы увидеть.       — Но ты всё равно подумай.       Гера кивнула согласно, не желая спорить.       А когда Вольф допил чай и покинул палату — она засунула ладони под мягкую рубашку. Прижала к животу, который пока никак не менялся.       Или Гера этих изменений не заметила — она всё же не была тонкой и звонкой тростинкой.       …Она ведь сама согласилась на это. Отсрочка в обмен на ребёнка. Ничего личного.       Деловые отношения.       В самом деле, что ли, имя придумать? Нет, Гера не станет никому об этом говорить. Но можно же помечтать?       Как в лагере, когда она, засыпая, представляла планы побега.       …Об этом всё же мечтать было приятней.