I can be your new addiction

***

Наше время. — Боже, что ты там намешал? Он смотрит на неё исподлобья, словно провинившийся ребенок, который очень хотел порадовать свою мать, но вышло с горем пополам. Как и всегда. К таким взглядам за последние 48 часов можно было уже привыкнуть. — Ну…там была каша, её не хватило…я подумал, почему не смешать с тем рисом, который остался со вчерашнего дня? Настя, медленно пережевывая свой завтрак, еле сдерживалась от того, чтобы не пуститься критиковать приготовленную Сергеем кашу дальше. Но сдержалась. —…а ещё я её немного спалил… Честно признался Разумовский, глядя теперь ну очень виновато, словно глазками Бэмби её пытаясь подкупить. Настя вздохнула. Опустила глаза на кашу и, подтянув к себе чашку с кофе, сделала один крупный глоток. Она только хотела спросить, не «специально» ли Сергей решил придать каше дымчатую нотку в виде мощного огня, выкрученного на девятку для более быстрого подогрева, но всё же удержала язык за зубами. Привычная природная тактичность не позволяла Насте разбрасываться ехидными комментариями направо и налево, а не так давно приобретенное кресло босса подающей надежды фармацевтической компании и вовсе доказывало, что она должна была уметь быть мягкой в своей критике, но конструктивной (не зря её коллеги радовались адекватному, но вечно занятому и погруженному в свои заботы шефу над их головами). Из любой критики человек, получивший её, должен был в идеале вынести несколько важных вещей: в чём он оказался хорош, и что ему дано улучшить. Настя старалась придерживаться этой квоты оценки во всём. И Разумовского она не обходила стороной. — Из уважения к твоему потраченному времени я это доем. Но в целом, Сережа, пускать тебя к плите ещё довольно-таки…спорное решение. Постарайся потренироваться на чём полегче. Например, на яйцах, — наконец, сказала она с кислым выражением лица, отправляя кашу в рот как можно быстрее. Кофе помогал заглушить водянистый привкус гари, поэтому в целом завтрак можно было считать удачным. Хотя Настя и не могла сказать, как именно она относилась к подобному знаку внимания, как и ко всем, в общем-то, остальным тоже. Им предстояла большая работа сегодня, поэтому стоило хорошенько заправиться с утра пораньше, чтобы не отвлекаться на временные перекусы. Она заметила, что Сергей после их вчерашнего разговора был сам не свой. Всё ходил вокруг неё, крутился, а ей и странно было такое поведение наблюдать. Неужели она что-то задела внутри него, когда высказала прямо, что не планирует с ним толком ничего продолжать? Насте казалось, что ему должно было быть все равно. Точнее, ему и должно было быть все равно. Но ему не было. Всю оставшуюся ночь Сергей пролежал без сна, размышляя об их разговоре. Его, как и Птицу, терзало смутное беспокойство, перешедшее из стадии пассивной активности в самую что ни на есть «активную», заставившую до часу ночи ворочаться с ворчанием с одного края кровати к другому, пока они не заняли единое положение, удобное для обоих. Она приехала сюда не для романа, а для работы, нужно было сконцентрироваться именно на этом! Но как же это было чертовски трудно. Когда они оказывались рядом, его будто в жар бросало. Ледяное спокойствие, приобретенное за прошедшие несколько лет, Твердынской было к лицу. И с этим фактом поспорить Сергею было трудно. Как и с тем, что его тянуло к ней невыносимо, даже если это было безответно. Да и было ли? Сергей не был в этом так уверен, учитывая, насколько эмоциональной была её реакция в тот вечер. Может, шанс всё ещё был?.. Неужели он так просто сдастся, даже не попробовав снова? Кем он будет тогда в её глазах, в своих? И сможет ли себя уважать после того, как второй раз её упустит? Вот в чём крылась главная загадка. Так что да, он совершенно не выспался, вместо нормального завтрака приготовил ей черт знает что, а потом ещё и не отлипал от неё целый день, маяча туда-сюда рядышком. При Олеге, правда, пыл остужался и на лицо возвращалась привычная печать спокойствия. Но стоило Волкову отойти за кофе или другими намётками планов, в воздухе будто начинало искрить электричеством. Ему казалось, она тоже это заметила. Потому то и взгляд старалась надолго на нем не задерживать. — Итак, что мы имеем на данный момент? — Держа в руках пластиковый стаканчик из Старбакса, Настя внимательно рассматривала выведенное на экран изображение. — Его систему серверов нельзя вскрыть с помощью внешних ресурсов. Нужно залезть внутрь системы через головной компьютер, иначе данные стереть не получится. Так что мои способности будут бесполезны до тех пор, пока я не смогу попасть внутрь или пока кто-нибудь не откроет мне доступ. — Сергей, стоя за компьютером, провел лазерной указкой вдоль одного из кругов защиты серверов, показывая, где кроется основная проблема, связывавшая ему руки. — Блок-ключ. Не каждый о нём знает и не каждый им пользуется, но у Томаса достаточно мозгов и денег, чтобы об этом приспособлении знать. Он утеплил своё детище со всех сторон. Казалось, что Сергей говорил о нем с отстранённым восхищением. Удивляться этому не стоило. Умные люди всегда вызывали у Разумовского уважение, как у человека, способного их ум в полной мере оценить во время процесса соперничества. — Получается, нужно, чтобы кто-то проник в дом Синклера и отключил защиту, верно? — Настя склонила голову к плечу. — Или перенес данные на жёсткий носитель, — вставил следом Олег. — Поскольку всё, что имеется на его серверах, единично и не имеет своих копий, оно очень ценно. Будь у него копии его последних разработок, ему пришлось бы отключить себе выход в интернет. Её осенило. — Перенеся это на наш носитель, мы лишим его записей? — Верно. — Но тогда зачем вам я? Разве метод грубой борьбы в этой ситуации не будет лучшим выходом из ситуации? Её и вправду удивило то, что Разумовский решил действовать снова более тонко, как в самом начале своего пути. Не у него ли в последние их несколько встреч проявлялась дурная привычка «рубить с плеча» чужие головы? В прямом смысле этого слова. Если он решил взяться за дело без лишних жертв, говорило ли это о том, что ему стало…лучше? Крохотный огонек надежды против воли загорелся внутри Насти, который она тут же постаралась загасить. Нельзя было на это надеяться. Таблетки, может, и перекрывали проблему, но не избавляли от её источника. Уж она-то знала. Другой вопрос, какую роль это играло для неё? Раньше его сумасшествие её пугало вполовину меньше, чем сейчас, когда ей самой впервые было чем рисковать, помимо своей жизни. — Здесь все не так просто. — Сергей покачал головой. — Томас охотится на меня, не забывай. Большую часть подельников Олега он уже знает, за мной идёт по пятам. Нам нельзя раскрываться и нельзя выводить на себя. Нам нужен посредник. Кто-то, кто сможет проникнуть к нему, не вызвав подозрений, и попасть в список. — Список? — Система защиты, позволяющая быть допущенными внутрь дома только занесенным туда Томасом доверенным лицам. Если тебя не будет в списке, считай, ты — покойник,— спокойно продолжил объяснять Разумовский. — Поэтому так важно, чтобы ты втерлась к нему в доверие, и он тебя в него занёс. Она прищурила глаза. И вот они опять к этому пришли. Она шпионит, чтобы спасти его шкуру от нападения более крупной шишки. Правда, стимул здесь был более альтруистичный. Она могла спасти ещё и кучу людей, которые не пойдут на испытание нового оружия. И в дальнейшем не даст этой мерзости выйти на свободный открытый рынок. Да и чего уж лукавить, спасать Сергея у неё уже практически вошло в привычку. — Значит, мне нужно будет втереться к Томасу в доверие? Вы уверены, что он обо мне не знает? — Твоя причастность к моим делам ни разу нигде не всплывала. По крайней мере, в криминальном плане уж точно. — Сергей усмехнулся. — Об этом известно разве что Грому. Суд проходил закрыто, дальше наших правоохранительных органов информация не вылезла. Плюс ты известна сейчас за счёт своей компании. Твое появление на международной выставке фармацевтики не должно будет вызвать подозрений. Ты ничем практически не рискуешь, — успокаивал он её, глядя прямо в глаза. В его тоне проскальзывала стальная уверенность и странная, до ныне не присутствовавшая мягкость. — Единственное, что всем известно, это то, что ты проходила у меня стажировку в качестве секретаря. —…разве что, своей репутацией и жизнью, если что-нибудь сорвётся, — все же вставил Олег, из-за чего Разумовский метнул в его сторону раздраженный взгляд. — Серёг, она должна знать, на какой риск идёт точно, раз уж снова ввязалась в работу с нами. Ты ей строишь прекрасный расклад, но падать намного менее болезненно, когда знаешь, насколько близка земля. Так что, Насть, не питай иллюзий насчёт полной безопасности — мы поддержим тебя и прикроем, насколько хватит наших с Серым ресурсов. — Олег задержал на ней долгий взгляд. — Но на большую часть операция будет зависеть от тебя самой. Поэтому решение остаётся за тобой: либо ты продолжаешь нам помогать, либо уходишь сейчас, пока мы ещё можем найти другого человека. — Нет, не можем, Олег! — резко перебил его Разумовский, раздракониваясь с каждой секундой все сильнее. — Мы вызвали её не просто так! Ты и сам прекрасно понимаешь, что другого человека легко будет купить! Она — наш единственный возможный вариант! Они с Волковым внимательно на неё взглянули. Внутри живота все неприятно стянуло в единый тугой комок. Как будто деревянной ложкой кишки перемешивали. Получается, если всё сорвется, и она не сможет убедить Синклера в добросовестности своих намерений при знакомстве, она потеряет все, что так упорно нарабатывала все эти два года?.. Репутацию в новых кругах, лицо своей компании, своё свободное лицо, избавленное от каких-либо криминальных связей с Сергеем, своё положение… И снова придёт на смену нормальной жизни жизнь в бегах. А была ли она готова к этому? К тому, что на её плечах будет лежать ответственность за выполнение такой операции? К тому, что она же сама при паршивом исходе перечеркнет всё, к чему так стремилась? Настя ощутила, как холодок влажно и липко пробежался и осел на спине. Видимо, её молчание затянулось. По напряженным лицам напротив это было особенно хорошо заметно. —…Я прекрасно осознаю риск, на который нам всем придется пойти, — медленно и спокойно произнесла Настя, урезонив разом все возможные дальнейшие споры. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть, как болезненно у неё сжалось сердце. — Если у меня не получится укрепить уверенность Томаса в моем исключительно профессиональном интересе, ничего не получится. Так что не заставляйте меня лишний раз нервничать перед заданием, не то точно останемся втроём с носом. На лице Сергея просияла благодарность. А вот эмоции Олега сложно было определить. Но что она отчётливо смогла разглядеть в его карих глазах, это одну уже знакомую ей эмоцию. Беспокойство.

***

— Уже вещи собираешь? Она его присутствие спиной ощущает. Не успев ещё даже полностью развернуться и уложить платье в чемодан, анализируя громкость одного лишь крадущегося шага, знает, что это точно пришел не Олег. Забавно, что со временем люди всё-таки приобретают «глаза на затылке». Олегу нечего было стыдиться в её присутствии. Его походка всегда была неторопливой и тяжёлой. Словно он приходил к старому другу, а не врагу или бывшей девушке, от которой голова требовательно и малодушно просила при первой же возможности сбежать. А вот у Серёжи поводов для побега было более чем предостаточно. Поэтому он к ней всегда подходил тихо, словно хотел, чтобы его и вовсе не заметили. — Чего откладывать на потом? Тем более, мы же без отдыха сразу же приедем на саму выставку. Переодеваться чуть ли не в самолёте придется. — Как хорошо, что у нас частный рейс, — констатировал он, и она ощутила бесцветность в его голосе. — Точно, хорошо. Не будем среди огромной толпищи китайцев пробиваться. — Настя усмехнулась и следом к платью легло несколько кофт, джинс и два плаща. — Ты знал, что они с японцами постоянно там соревнуются по привлечению новых людей? Только японцы нас стороной обходят. Мы, русские, им не нравимся. А вот китайцы отбивают нас с руками. — С периода южных Курильских островов? О, это неудивительно. — Он вторил её смешку и опёрся о стену, ловя себя на том, что не может отвести от её спины взгляда. Разговор заметно шёл натужно. А поговорить ему с ней очень хотелось. Когда чемодан оказался до конца собран и вместе с ней круто развернулся к нему, Сергей неожиданно оказался ближе, чем Настя предполагала. Она рефлекторно вздрогнула. Он всего в несколько шагов оказался рядом с ней, а она и не заметила. Теряет хватку. — Ты гуляла когда-нибудь по Амстердаму? — Его взгляд пытливо уставился на её лицо. Как будто от её ответа зависело принятие нового законодательного акта или, к примеру, успешный исход их операции. Настя отрицательно покачала головой. Уголок губ её невольно пополз вверх. Он что, её перед операцией выгулять решил? — Тогда не откажешь мне в удовольствии стать твоим гидом на несколько часов перед вылетом? А то было бы настоящим упущением прилететь сюда лишь только из-за одной… — Он шумно сглотнул, спрятав нервно руки в карманах брюк. — Работы. У неё складывалось странное ощущение, что они поменялись за эти несколько лет ролями. И теперь он мялся и смущался рядом с ней, в то время как она находила его поведение забавным и…милым. Интересно, он также смотрел на неё, когда она рядом с ним мялась, вздыхала, краснела? С отстранённым интересом, граничащим с желанием притянуть резко и грубо к себе, впечатавшись ртом в рот лишь ради удовлетворения всего одного желания? Получить его реакцию. Но Настя, словно отойдя от кратковременного сна, помотала головой. Её жест был истолкован неверно. — Так ты не хочешь идти в музей Ван Гога? Мне казалось, тебе должно будет понравиться. Это ведь твой любимый художник. — На лице Разумовского проступило неподдельное удивление. — Стоп, что? — Она тут же вовремя спохватилась. — Нет, что ты! Я…хочу. Я просто задумалась. Висну без второй чашки кофе похлеще твоего старого компьютера. Он тихо рассмеялся. И этот звук показался ей восхитительнее всей той музыки, что она слышала за последние несколько лет. — Тогда я просто обязан буду угостить тебя кофе. Вот уж никогда бы она не подумала, что симптомы любовной лихорадки будут так явно проступать у неё на лицо уже спустя несколько дней пребывания подле него. Внутренне Настя корила себя за это, ведь так было глупо смотреть на него влюблёнными глазами, когда она сама его боязливо теперь отталкивала от себя, однажды уже обжегшись. Ничему её жизнь не учила. Обжигая с ним из раза в раз пальцы, Твердынская понимала, что ей лишь становилось менее больно. Это была странная, глубинная форма ментального мазохизма, с которой у неё не было сил бороться (как и отвергать тоже, ведь, по сути, это была крепкая, стойкая часть её самой). И все же дистанция между ними — во всех смыслах — чувствовалась. Она сокращалась в этот раз ровно настолько, насколько Настя сама позволяла. Сергей эти границы впервые ощутимо соблюдал и уважал, за что она мысленно его благодарила. В Амстердаме было очень красиво. Идея проветриться перед вылетом не казалась теперь чем-то ужасным. Не считая того, что они оставили Олега в квартире одного. Насте было совестно, что они не позвали его с собой. И всё же интуитивно она чувствовала, что Сергей хотел посвятить всецело время этой прогулки ей. Она не стала его лишать такой возможности. — И все же почему Нидерланды? — спросила она, рассматривая шедший стройно ряд узких домов с остроконечными крышами. Блуждая меж размашистой сети расположившихся под арками круглых мостов каналов, они целенаправленно шли в сторону Музейной площади, распугивая по дороге то и дело стаю пытавшихся осесть голубей. Один из них даже пытался залететь Разумовскому под руку, чем вызвал непреднамеренные ругательства с его стороны. Если бы не кофе, Настя бы тут же прыснула со смеху. — Здесь дешёвое жилье, никто не задаёт лишних вопросов, если у тебя много денег, а ещё относительно спокойно и сохранилось много исторических достопримечательностей, — ответил он. — Самое то для восстановления. — Восстановления? Брови Разумовского сошлись ближе к центру переносицы. Он нахмурился, выглядя так, будто сболтнул лишнего, и просто отмахнулся. Настя догадывалась, что история с Венецией оставила на нем глубокие следы, как и то, что с ним случилось после, но насколько…ей оставалось лишь догадываться. Она не имела понятия, где, как и почему эти два года он пропадал. Воспоминания живо вернули её в тот вечер, когда она отыскала одно лишь письмо на своем рабочем столе, не содержавшее ни толковых объяснений, почему он пропал, ни ответа на самый главный её вопрос. Что между ними происходило. И любил ли он её вообще, как любила тогда она его. — И что, мы даже минуем улицу Красных фонарей? Какое большое упущение. — Настя постаралась придать себе как можно более беспечный вид, но подведенные черным карандашом глаза выдавали её с головой. Она разбередила края раны, лишь относительно недавно затянувшейся и покрывшейся защитным слоем. Такие очень легко заставить заново кровоточить. — Никогда бы не подумал, что тебя привлекают публичные дома. — Он усмехнулся и деловито вскинул одну из остроконечных бровей, словно оценивая потенциальную возможность продолжить разговор на столь крамольную тему. По ответному взгляду было заметно, что он понимал и чувствовал интуитивно её истинное состояние. Настя скептично уставилась на него из-под пышной пены своего бананового латте, и уголки её губ приподнялись уже не так натужно. — Но ведь это тоже считается исторической достопримечательностью. Просто более… рабочего характера. — Она сделала долгий глоток, из-за чего большая часть пены грозилась остаться у неё на верхней губе. — А ещё там можно иногда присмотреть что-нибудь для себя новенькое. Ну, знаешь, я вот читала, что одного бизнесмена проститутка подвесила за ноги и с потрохами сдала жене. Жуткое было зрелище. Но, как мне кажется, показательное. Кажется, своим открытиям в ней он не переставал удивляться. И эта девушка когда-то давно стеснялась одного его вида без рубашки в ванной комнате? Времена, похоже, и вправду меняются. — Какие интересные статьи ты, однако, читаешь. А что же можно было новенького здесь забрать для себя? — с искренним любопытством спросил он её, когда они остановились возле входа в музей. Настя долгим взглядом посмотрела ему в глаза. — Есть разные способы шантажа и методов борьбы с негодяями вроде него. Меня заняло больше второе. Невольно к подобным мыслям возвращаешься после… приобретенного нежелательного рабочего опыта. — Стакан отправился с победным аккомпанементом перестука внутрь отделанного под камень мусорного бака, словно ставя жирную точку в их разговоре. Наверно, ей не стоило ему говорить об этом. Это было грубо, некрасиво и совершенно бестактно. Но его изменившееся в разы выражение лица окупило её маленькую колкость, которая, как Твердынская надеялась, не испортит им дальнейшее посещение музея. Настя не знала, но Сергей пропускал её фигуру вперёд себя с благоговейным трепетом, живо отразившимся во взгляде. И с силой сцепившимися зубами. Откуда ей было знать, что он давно отошёл от дел? В её глазах он всё ещё имел право оставаться не более, чем съехавшим с катушек идейным убийцей. — Я больше не занимаюсь ничем, что могло бы заставить меня привлечь людей вроде того типа к ответственности за их действия. Если ты это хотела узнать, — поспешно нагнав её со спины, совсем тихо добавил Сергей, обдав невольно её ухо горячим дыханием. Настя рефлекторно вскинула руку, прикрывая его. И смущённо на него уставилась. Его близость всё ещё пьянила и завораживала её. И она трусливо всеми способами пыталась её избежать, поспешно набирая шагу, когда они направились в сторону гардероба. — Ух ты. Неожиданно. Спасибо, что поделился. Поздравляю с… Отстранением от старых дел. Ему было важно, что она о нем думает? Если так, то он действительно за эти два года изменился. Внутри музея было обустроено всё просто и лаконично. Специально выстроенное неприметно окружение помогало людям концентрироваться именно на самих картинах, а не на том, что сделали уже позже приглашённые из Японии дизайнеры: монохромные стены в купе с мягким освещением, подающимся сверху, со своей задачей справлялись блестяще. Прослеживая глазами каждый мазок, каждую мельчайшую деталь картин, вызывавшую благоговейный трепет перед человеком, когда-то давно их нарисовавшим, посетители имели возможность получить невосполнимый опыт созерцания бесконечно прекрасного и глубокого по своему значению чуда художественного промысла. Настя была молчалива и всё её внимание ушло от мыслей о Сергее к тому, насколько интересно складывалась жизнь. Это было сродни взятой взаймы передышке. Переходя от одной экспозиции к другой, она пытливо разглядывала смену стиля, видения и настроения художника. При жизни Ван Гог так и не смог стать известным, но когда умер, его популярность взлетела до небес. Он был человеком вздорным, с тяжёлым характером, который так и не смог отыскать покоя ни в руках любимой женщины, ни в увлечении спиртным, ни в бесконечных переездах с места на место. И всё же со всеми этими тяжбами то, что он оставил после себя по-настоящему восхищало и трогало душу. Наталкивало на невольное сравнение. — Ты в курсе, что он лишился уха во время стычки со своим другом Гогеном? — стараясь не отрывать Твердынскую от её маленького тура по картинам любимого художника, спросил Разумовский, проходясь глазами не менее внимательно по вывешенным рядом двум эскизам одной работы. — Да, в курсе, — машинально ответила она, не отводя от картин взгляда. — Хотя ходила легенда, что он отрезал мочку из-за неразделенной любви с проституткой. — Учитывая любовную летопись его похождений по борделям, не удивительно, что этот слух переродился со временем в легенду. — Сергей усмехнулся, словив пристальный взгляд со стороны Насти. — А ты знал, что он написал «Звёздную ночь», будучи находясь уже внутри психиатрической лечебницы? — обходя деликатно сложный вопрос личной жизни уже давно мертвого человека, деловито поинтересовалась она, словно находя зазорным как-либо его упрекать за чрезмерную тягу к девицам легкого поведения. — Нет, не знал. Тебе она нравится? — Он одарил её мягким взглядом, запихнув руки в карманы брюк. — Нравится. Очень. Но больше всего мне нравятся его картины периода «Первой пробы» и «Парижа». Знаешь, глядя на них, можно заметить, что свет никогда не приходит без предшествующей ему тьмы. — Она заметила, что Сергей при её словах заметно оживился, чуть ли не заглядывая к ней в рот за каждым новым словом. — По ним можно увидеть, что человек со временем растет и меняется. Каким бы ни был Винсент тяжёлым человеком, он оставил достойное наследие своим потомкам. Он меня восхищает. Сергей всё ещё смотрел на неё с мягким прищуром, из-за которого её сердце против воли наливалось внутри груди теплом. Она ощущала себя впервые рядом с ним спокойно. И от этого чувства не получалось отвязаться. Настя верила, что оно должно быть вызвано последствием прогулки и обманчиво убедительной игрой Сергея на публику. Но интуиция подсказывала ей, что всё происходящее между ними давно перестало быть спектаклем, выйдя на равноправный честный уровень. Раньше он навряд ли бы стал так с упоением её слушать. Но сейчас… Уголок его губ приподнялся в красивой улыбке. У неё невольно проскользнула мысль, что, будь у неё краски под рукой и наработанный достаточно талант к рисованию, она бы обязательно запечатлела её. Ведь Сергей с его внешностью был достоин того, чтобы стать украшением картинной галереи на многие года. — А тебе? — Ей нужно было срочно прервать воцарившуюся между ними комфортную паузу, не предвещающую ничего хорошего. Именно такие моменты сподвигали её стремительно к обдумыванию различных глупостей. Вроде тех, что она очень хотела бы сейчас его поцеловать. — Не могу сказать, что я его большой фанат. Рембрандт мне лично ближе. Однако его последние картины кажутся мне мощными. То же «пшеничное поле с воронами» буквально намертво привлекает к себе внимание. — Он выдерживает паузу и более понуро её спрашивает, глядя уже сквозь картину мутным пустым взглядом: — Как ты думаешь, о чём он думал, когда писал её? Когда шёл на то поле с пистолетом? Насте становится тревожно от такой резкой смены эмоций. Конечно, её сразу же тянет сделать хоть что-нибудь, чтобы сорвать эту глубокую печаль, залегшую вместе с тенями на его лице, но она слишком увлекается раздумьями над заданным Сергеем вопросом и личным соблюдением необходимой дистанции с ним, чтоб тут же прибегать к активным действиям. Желание это кажется уже чем-то инстинктивным. — А о чём думают люди перед смертью? — отстраненно интересуется она у него, не желая на самом деле слышать ответа на свой вопрос, потому что сама его прекрасно знает. — О том, чего не успели сделать при жизни. В чём не реализовались, кого любили… А ещё задаются одним единственным вопросом, как жизнь в итоге привела их сюда. На это поле с пистолетом в руках. Чувство вины ощутимо возрастает в нём, колюче затрагивая все внутренности разом, и знакомый спазм в районе диафрагмы скручивает до такой степени, что Разумовский, нахмурив брови, едва заметно сгибается. Боже, ему так много хочется ей сказать. Рассказать ей, как он жил, узнать, как жила она сама, показать, что ему действительно жаль, что когда-то давно он испоганил и с корнем вырвал её жизнь. Но, зажевав нижнюю губу и гордо выпрямившись, он осознаёт, что пока не готов настолько открыто с ней об этом заговорить. Ему впервые не достаёт храбрости для этого. — А меня восхищает жена Тео, которая занялась популяризацией творчества Винсента после его смерти и смерти своего мужа, — тихо продолжил он, огибая последние её слова, словно встревоженный пешеход в метро, едва не впечатавшийся в спину впереди идущего. Глаза Твердынской округляются. С чёрной подводкой из-за этого они кажутся на порядок больше, чем обычно. — Никогда бы не подумала, что ты способен восхищаться женщинами, — неверяще и даже немного ехидно выдаёт она, стараясь его от этого нелегкого для них обоих разговора увести. Сергей отвечает ей долгим, полным немой благодарности взглядом. — Очень зря. У меня перед глазами уже давно находится пример одной из них. Они так и ходят в пораженной звенящей тишине остаток выставки, каждый обдумывая своё. Настя слышит, как кровь шумно гуляет у неё в ушах. Она не понимала, Боже, совершенно не понимала, что между ними двоими происходило. Он смущал её, он вновь заставлял её волноваться и чувствовать себя ужасно глупой. Кололось и не билось то, что он однажды уже сбежал, когда она доверилась ему и своим чувствам. Мог ли он представить, как ей хотелось бы стереть воспоминание об этом, чтобы сейчас с чистой совестью окунуться в один единственный искренний порыв, тянущий взять его руку в свою, притянуть к себе и, не чувствуя себя дурой, сказать: «Да плевать я хотела уже на ту пулю, на события в Венеции и то, что ты провозглашён «рыжим безумным дьяволом», только, прошу, не исчезай снова». Но Настя понимала, что растерять остатки своей гордости, означало проиграть в необъявленной между ними молчаливой войне, о которой, быть может, Разумовский даже не подозревал, но из-за которой она металась, словно тигр, запертый в эмоциональной клетке. Лишь на воздухе ей стало легче. Лишь на воздухе, подняв голову к небу, она протяжно свистяще выдохнула, ощущая прилив негодования и злости. Потому что он наверняка ничем уже давно не терзался, как она, он не думал, что его поведение загоняло её в тупик. Но не успела Настя развернуться, чтобы выдать ему гневную тираду, как вдруг сверху на самый кончик её носа прилетела капля. Затем ещё и ещё, и ещё… — Жаль, я не успел купить тот зонт с подсолнухами. Он бы очень сейчас пригодился, — искренне расстроившись, пробормотал Сергей, переводя взгляд медленно от лица Твердынской к посеревшему в мгновение небу. — Стоило посмотреть прогноз погоды. — Она фырчит, ощущая, как волосы начинают тяжелеть под усиливающимся шквалом капель. — Да, стоило, — повторяет он, не опуская головы. — Но, как видишь, ни ты, ни я этого не сделали. Да и нам пора уже возвращаться. — Как жаль. Мы не успели посмотреть перечень оказываемых услуг местного борделя, — с намеком на улыбку вдруг произнесла она, словив его шальной взгляд, так и говорящий, что у них вполне подобная возможность может ещё нарисоваться. Когда-нибудь. Схватив её, несмотря на все возможные возражения, за запястье, Сергей рванул в сторону ближайшего навеса. Мощная стена ливня обрушилась единым буйным потоком холодных капель, прогоняя остаток гулявших людей с улиц по домам. Поздней весной дождь здесь был нередким гостем, и вроде бы как это знание должно было приучить Разумовского таскать зонтик с собой, но он не настолько часто выбирался из квартиры, насколько это было необходимо по предписаниям медиков, чтобы заручиться столь хорошей привычкой. — Чёрт, если б я знала, что будет такой ливень, я хотя бы плащ потеплее надела! Я до трусов вся вымокла! — Ты ещё громче это скажи, и вон те двое парней точно присоединятся к нам под навесом, помяни моё слово, — шутливо съехидничал Сергей, за что ощутимо получил тычком локтя в ребро. — Ай, я всего лишь переживаю за сохранность твоих же трусов! — Спасибо, я как-нибудь сама с ними разберусь, — буркнула Настя, посильнее запахивая полы чёрного плаща. Забежав под пустующий тент одного из кофешопов, они пропустили мимо себя кучку разбегающейся визжащей эклектичной молодёжи. Настя с тихим смешком проводила их глазами. — Вот ты шутить, а знаешь сколько извращенцев здесь водится? — продолжил с намёком на улыбку в голосе Разумовский. — Только на прошлой неделе у моей соседки стащили с сушилки целый комплект нижнего белья. Ей оставалось только догадываться о их реальном количестве, но наличие улицы «Красных Фонарей» и статистики в интернете говорило громче любых слов. Настоящий маяк по привлечению фетишистов и весёлых студентов, находящих не зазорным стащить чьё-нибудь плохо висящее нижнее белье. Или хотя бы его часть. — Серьезно? — Настя округлила глаза и лицо её заметно вытянулось, хотя было видно, что её больше повеселил данный факт, чем поразил. — Конечно же, нет. — Сергей тихо рассмеялся. — Будь здесь так просто украсть у человека из-под носа его вещи, я бы здесь и не подумал жить. Но ты бы видела своё лицо. Твердынская не сдержалась от улыбки, глядя на него, такого веселого и напрочь лишенного привычного официоза в общении, что не заметила, как расстояние между ними сократилось. Они невольно приблизились друг к другу плечами, практически соприкасаясь ими. Скользя задумчивым взглядом по крышам домов, прослеживая без задней мысли, как вода стекала с мостов прямо в разветвлённую сеть каналов, она осознавала, насколько эти мгновения были драгоценными. Ведь навряд ли когда-нибудь они еще повторятся. Именно такими. Где он улыбается, а она не питает к нему неприязни, потому что та смирно улеглась в уголках сердца, переставая терзать её и заставлять каждое его действие омрачать из-за случившегося и давно прошедшего. — Спасибо, — тихо вставила она после возникшей паузы, желая, кажется, сказать что-то еще. Промчавшийся неожиданно мимо велосипедист заставил их обоих изумленно воскликнуть и послать ему парочку ругательств в спину, когда сухости не осталось ни на едином клочке одежды, прервав легкомысленную попытку Насти поддаться вскружившей ей голову атмосфере и непосредственной близости Сергея. Нельзя. Господи, не дури, ничем хорошим это не закончится. Но когда Разумовский машинально хватает её за предплечье и притягивает ближе к себе, Настя не может больше ни на чем концентрироваться, кроме как на его лице. Прежде чем ответить, он посылает один из своих «тех самых гневных взглядов» в спину велосипедиста. — Если ты благодарила меня за экскурсию, то пожалуйста. Он выдохнул. Задержал взгляд точно так же на её лице, когда велосипедист скрылся из его поля зрения, но оказался им примечен и отмечен в личном списке, кому при следующей встрече стоило популярно объяснить об опасности беспредельной езды и несоблюдения обыкновенных правил дорожной безопасности. И ощутимо шумно сглотнул, отводя от бледного лица влажные пряди светлых волос, задерживая дольше разрешенного сложившимися между ними деловыми отношениями ладонь на её щеке. — Некоторых велосипедистов хочется наградить ножом в спину за такое пренебрежение наличием специально отведенных полос для их заездов. — Сергей непривычно нервно усмехнулся, бродя глазами по её чертам лица, кажущимися ему изнеможденными под давлением серой палитры цветов, проецируемой с затянутого неба на всё окружающее их пространство, дома, людей… Но все же именно её лицо казалось ему самым красивым и любимым, несмотря на усталость, потерянность и потекшую в уголках глаз тушь, которую он неумело попытался стереть. Она все ещё чувствовала его ладонь у себя на щеке. И старалась зацепиться за слова, чтобы оттянуть момент неизбежного, давно напрашивающегося и желанного, когда их взгляды скользили ощутимой тяжестью по губам друг друга, не позволяя больше открещиваться от того, чего они хотели и только и выжидали от вселенной подарка в виде момента единения, когда все теряло своё истинное значение, становилось неважным, пустым, бесцветным на фоне одного единственного желания — прижаться друг к другу теснее, взять лицо другого в свои ладони и припасть к его губам со всей той скопившейся, терзающей ежедневно сердце тоской, и внимательностью к деталям, словно этот долгожданный поцелуй мог стать последним. — Ты всё ещё решаешь некоторые вопросы слишком радикально… — Её брови подрагивают от попыток сдержать наползающую обратно на лицо веселую улыбку. И он непроизвольно улыбается в ответ. Прикусывает нижнюю губу, позволяя ей заметно налиться кровью, и со смешком добавляет: — Испорти он тебе белый рабочий костюм, я бы посмотрел, как ты заговорила. — О, а у тебя, кажется, такой грустный опыт был, да? — Её подведенные и кажущиеся из-за этого слегка циничными глаза насмешливо сощуриваются, сама Настя переходит на заговорщический шепот. — Могу лишь сказать, что тому велосипедисту не повезло намного больше. — Разумовский вторит её шепоту, устраивая вторую ладонь на свободной щеке. Настя, обезоруженная теплом его рук, на секунду прикрывает глаза. — Какой ты страшный человек, Сереж. — Она ласково усмехается. — Пожалуй, ты одна из немногих знаешь, насколько. И он тянется к ней. Медленно, словно проверяя, не дернется ли она в сторону, как в тот первый вечер, когда его захлестнула смесь стыда, оскорбленности и горечи, что он не смог получить желаемого от неё. Эгоистичное стремление, конечно, но отличающееся от ранней его версии: раньше необходимость во взаимности лишь маячила на грани сознания, не формируясь в чётко осознанное желание. Теперь же она казалась самой важной и нужной на свете, как и этот несостоявшийся поцелуй. Настя тянется к нему в ответ. Боже, он даже не подозревал, как давно она запретила себе не просто мечтать об этом моменте, а даже мыслить о нём в свободные часы. Этот запрет, данный себе честно и строго, единственный спасал от того, чтобы не сойти с ума. Потому что его рядом не было. И он явно не планировал возвращаться, а ей нужно было жить дальше. Идти дальше и оставить его позади. Но она не смогла. Она снова обернулась назад, хотя понимала, что в прошлом для неё будущего нет. Вместе с гостями из него так точно. Когда он замаячил на горизонте, она снова оказалась рядом. Потому что это казалось таким правильным, таким естественным, словно она снова обрела вторую часть себя, ушедшую в ту ночь вместе с ним. Обронившую свои крохи в том письме лишь в качестве жестокого напоминания, отрезавшего его от неё. Тёплое дыхание согревает её подрагивающие губы. Она впервые видит, что он тоже боится. Что он тянется с не меньшей затаенной надеждой и не меньшими прикладываемыми усилиями, чем она сейчас вкладывала во внутреннюю борьбу с самой собой, чтобы положить ладони сверху и не дернуться от него, как от огня. Он надеется, что она все еще была способна его принять. И, черт возьми, впервые Сергею было так боязно, что человек, стоявший перед ним, в это же мгновение вновь отвернется. Потому что именно в этой попытке он был наиболее открыт и беззащитен. Она могла причинить ему боль в качестве расплаты с такой легкостью, о которой, пожалуй, даже не подозревала. Но возможность насладиться моментом у него уводит не Настя, а время. В этот же самый момент телефон в его кармане разрывается истеричной вибрацией, словно их накрыли, и пришла самая пора рвать когти. Ну или в сторону Земли движутся зеленые человечки, готовые устроить сию же минуту апокалипсис, как минимум. Но это оказался не апокалипсис и даже не подельники Томаса, а всего лишь Олег. Сергей не первый раз, но только сейчас про себя столь красноречиво поносил друга детства, на чем свет стоит, за то, что он прервал их, разбухая от злости на глазах. Настя, будто опомнившись, заправляет прядь волос за ухо и отходит от него с не меньшей отразившейся печатью разочарования на лице. Её сердце угрожающе барабанит о внутреннюю сторону грудной клетки, что невольно приходится приложить с левой стороны груди ладонь, стараясь его успокоить. Сергей ставит его на громкую связь, но скрыть раздражение у него всё равно при ответе на звонок не получается: — Да, Олег? — сквозь зубы спрашивает Разумовский, невольно проверяя крепость корпуса своего телефона сильным сжатием. Тот под пальцами тихонько скрипит, но выдерживает его натиск. — Вы куда пропали? У нас уже рейс скоро. Пора выезжать. — Олег пропускает мимо ушей его недовольный тон, не собираясь интересоваться, почему Серый звучит, как рассерженная змея, пыхтит и скрипит звучно зубами. — И правда. — Сергей виновато, с досадой смотрит на Твердынскую, переводя взгляд на время. Сердце его неприятно сжимается, потому что он не может не согласиться. — Пора ехать. — Мы скоро будем, — добавляет она куда спокойнее, но с не менее оглушительно барабанящим сердцем внутри и громко прорывающимися мыслями касательно несвоевременного звонка Волкова, порушившего её решимость окончательно за сегодняшний вечер. Момент был безвозвратно потерян. Об этом думает каждый из них, когда они отправляются в аэропорт.

***

В самолете переодеваться оказывается той ещё задачкой. Но для Насти это больше благо, что они слишком увлекаются подготовкой к операции, чем несчастье. Не находится времени для того, чтобы обсудить случившееся в Амстердаме. Сейчас это было ни к чему. Хотя желание обсудить чувствовалось между ними стойко, стоило им каждый раз друг на друга поднять глаза. Настя с нервозностью отмечала, что градус волнения в ней рос по мере приближения самолёта к земле. Разумовский это видел. Поэтому старался к ней не приближаться и ещё больше её своим присутствием не смущать. Поговорят после операции. В данный момент Насте нужно было сохранять голову холодной. Олег тоже заметил, что что-то было не так. Но он понимал чуть ли не лучше всех остальных, что личные разбирательства отходили на задний план на время приведения главного в исполнение. В этот раз выставка должна была проходить в Барсе. Повезло, что они смогли забронировать стенд в последний момент. Обычно этим занимаются за несколько месяцев и берут сразу же на оба дня. А они подались за несколько часов до начала и заняли только первый. Можно было списать на неопытность руководителя или его помощника (молодая компания, чего с неё брать?), но Настя сразу же напряглась, как бы это не выступило подозрительной деталью в глазах Томаса при знакомстве. — Не переживай, мы с Олегом с этим разберёмся. Тебе главное сконцентрироваться на самом Томасе. Очаруй его, как ты всегда это умела делать. Уже на подлете они с Олегом оснащили её платье камерой и выдали микроскопический вкладыш-наушник с микрофоном для левого уха. Такой захочешь, не заметишь, но слышимость была отличная. Камера крохотной точкой едва ли выделялась на левой тонкой лямке платья, открывая при этом полный обзор пространства, находившегося перед ней. Подготовились они знатно, не к чему было прикопаться. Настя смущенно теребила тюль нежно-розового платья. Поглядывала изредка то на Волкова, увлеченно прикреплявшего передатчик к её подвязке на бедре (чисто на всякий случай и для его личного успокоения), то на Сергея, с другой стороны закидывавшегося виски. Было заметно, что он нервничал. — Держи. Мы будем с тобой на протяжении всей операции. — У Олега были холодные пальцы, и он то и дело старался согреть их дыханием, чтобы Настя так часто под ним не дергалась. На долю секунды ей показалось, что он смущался нахождению своих ладоней у неё под юбкой чуть ли не больше, чем она сама. Что-то с течением времени никогда не менялось. — Если что пойдёт не так, мы тебя постараемся вытащить, — заверил её Сергей. — Всё будет нормально, — спокойно убедила она его, поведя открытыми плечами и пройдя в середину кабины. — Ну, как я выгляжу? Только сейчас появилась возможность нормально её рассмотреть: розовая ткань воздушно струилась к самому полу, прикрывая полностью ноги, верх оставался открытым благодаря прорезям на боках и в районе впадинки между грудей, плечи оказались скрыты под нежно-розовым лёгким шарфом, а на руках красовались кольца с бриллиантовыми вставками и отделкой в виде соединенных последовательно цепочек, оборачивавшихся вокруг запястья браслетом. Сергей шумно возбужденно вздохнул. Какой же она всё-таки была красивой… Он вспомнил сразу же вечер, где он представлял свою компанию, и где его чуть было не взял Гром. Она была тогда тоже в платье, они танцевали, и в тот самый вечер он едва смог удержаться от желания поцеловать её на глазах у изумленной публики. Такую светящуюся, искреннюю, тревожащуюся из-за своих неритмичных па, хотя это была такая глупость… Кажется, пить было всё-таки не самой лучшей идеей. Сергей почувствовал, что проглотил язык. Олег ответил за него. — Ты выглядишь прекрасно, змейка. Она смущенно усмехнулась, переводя выжидающий взгляд с Сергея на Волкова, заправила прядь распущенных светлых волос за ухо и в благодарность коротко ему кивнула. Самолёт к тому моменту приземлился. Многие фармацевтические выставки проходили по одному и тому же типу: помпезное открытие, объявление подавшихся компаний и представление расписания конференций, форумов и семинаров с десяти часов утра до семи часов вечера, потом фуршет, где можно было обменяться мнениями и узнать много нового у коллег, работающих как в смежных, так и в общих областях. Настя за два года успела побывать всего на одной из них, но этикет общения хорошо сумела усвоить; нужно было уметь подать себя с лучшей стороны, но не забывать про гордость. Не размениваться на мелкие компании, но и не зариться на «крупняк». В целом, нужно было искать близких себе по духу партнеров, с которыми можно было бы наладить отношения на постоянной основе, обладающих потенциалом (и желанием, что было более важным) для работы на их диком российском рынке. Они приехали вечером не просто так. Томас прибыл как раз аккурат к тому времени, когда прибыли и они. Настю привезли за два часа до закрытия, машину заказали стороннюю, скрылась она сразу же после приезда. — Где он сейчас находится? — тихо спросила она Сергея, находившегося сейчас с Олегом в одной из своих тайных квартир. На экранах компьютеров была выведена карта помещений и точки с именами людей, прибывших на конгресс. — Иди в сторону «компьютерных технологий в фармацевтике». Он находится сейчас там. Но перед этим зайди в «медицинские технологии»! Он не должен понять, что ты здесь находишься недавно. — Серый, не трясись ты над ней, как курица над наседкой, — грубо его поправил Олег. — Настя сама разберется. Мы обещали её не отвлекать, а просто направлять по следу Томаса. — Но ведь это будет подозрительно, если она пойдёт сразу же к нему! — Так, а ну прекращайте шипеть мне в ухо! Вы меня оба отвлекаете! Прозвучало это явно громче, чем должно было. Остановившийся рядом официант окинул её вопросительным взглядом. — Мисс, с вами всё хорошо? — Да-да, конечно. — Настя неловко улыбнулась. — Простите, не подскажете, где я могу найти раздел «натуральных лекарств»? — Да, конечно. Идите за мной. — Что она делает? — Брови Сергея подлетели. — Мы так не договаривались. — Путает след, Серый. Она в этом смыслит куда больше, чем ты. Я сам её учил это делать, — не без гордости осведомил его Олег, вперив взгляд обратно в экраны. — Она справится, просто не отвлекай её. Не забывай, ты просто навигатор. Разумовский недовольно фыркнул, но спорить не стал. На выставке было на что посмотреть. Учитывая, что она находилась здесь «по работе», кое-что Настя и вправду присматривала для бизнеса; увлеченность нельзя хорошо показать наигранно, нужно было и вправду погрузиться в сам процесс для показательности, чем она сейчас и занималась. С Томасом их свела нелегкая в «компьютерных технологиях», которые он пока не спешил покидать. — В каких разделах он был до этого? — спросила она Сергея. — В «Оптике», «в маркетинге и консалтинговых услугах» и… «натуральных лекарствах». — последнее прозвучало удивленно. — Откуда ты узнала об этом? — Предположила, исходя из информации о нём. Спасибо. Разрезая плавным уверенным шагом от бедра толпу, Настя, перехватив бокал больше для вида, чем для храбрости, остановилась ровно в нескольких шагах от него. Томас подал голос первым. Его идеально отточенный английский казался слуху чем-то инородным, колющим и отталкивающим. Он заметил её ещё давно. — Любопытное зрелище, правда? 190 компаний, и всего 20 из них российские. Вы — редкие гости в Испании. Настя, перехватив эстафету вежливости от него, сделала ещё один шаг. Её взгляд скользнул в ту же точку, куда Томас смотрел. Стенд, посвященный военным инновациям в медицине, нисколько её не удивил. Даже полностью соответствовал его образу, придавая ему законченность в её глазах. — Война всегда выступала двигателем прогресса. Неудивительно, что последние разработки внедрения компьютерных технологий вы нашли именно здесь. — Инвестировать лучше в войну или в мир, как вы думаете? — Вся его фигура выражала крайнюю степень заинтересованности её появлением, на это они сделали ставку правильно. Женщина, так ещё и русская, всего лишь за два года ставшая известной на рынке, казалась редким экспонатом среди остальных гостей. Томас уже выглядел увлеченным её присутствием. — Мир приносит статику, а отсутствие движения ведет к смерти. Как у акул. Мы близки рыбам куда больше, чем может показаться на первый взгляд, не находете? — Настя старалась не переходить на заигрывающий тон, поскольку прекрасно была осведомлена, что Синклер женат. — Для спокойного будущего над головами приходится бороться. Томас с интересом сощурил глаза. Блестевшее золотое кольцо на безымянном пальце оказалось по инерции затронуто. — Вы мыслите очень поэтично. Это сразу же выдает в вас русскую душу, Анастасия. Бинго. — Мы знакомы? — Нет, но я посмел ознакомиться с услугами, предоставляемыми вашей компанией. Поразительно, что за два года вы так выросли. Скажите, только по секрету, всё ли было у вас легально? — Томас перешёл на заговорщический шёпот, склонившись невольно к её лицу, но при этом выдерживая деловую дистанцию. Придётся немного раскрыть карты, но, если она хочет его к себе расположить, без «крови» не обойдётся. — В России учишься обходить правила ещё задолго до надобности в этом, — честно ответила она. — Поэтому, увы, не стану врать. Пришлось напрячь пару друзей, чтобы получить разрешение на продажу рабочей субстанции с вышедшим официальным сроком годности. Томас захлопал в ладоши. — Поразительно! До чего у вас криминальный ум! И то правда, Россия сама воспитывает внутри себя бандитов, воров и отличных бизнесменов. — Он широко восторженно улыбнулся. В её ухе тут же зазвучало: — Так я и думал. Ай-яй, Настя, а ведь выглядела такой белой и пушистой на фоне остальных… Твердынская еле удержалась от усмешки и постучала по наушнику, что означало: «Не мешай». — Я не слышала про вас и вашу компанию во время объявления, мистер…? — Синклер. Томас Синклер. — Он охотно пожал её руку. — Я прибыл сюда в качестве инвестора. Ищу интересные проекты, в которые можно было бы вложиться. Как вы уже заметили, военная медицина интересует меня больше всего. Да и, расскажу вам по секрету, здесь должна состояться моя встреча с будущим партнером. «Будущим партнером?..» Этого в плане они не учитывали. — А вы, Анастасия? Ищете партнеров для налаживания импорта? — Успела уже пообщаться с китайскими представителями «натуральной медицины». Знаете, она на поверку оказывается куда более рабочей, чем большинство наших лекарств, но, увы, не является настолько разрекламированной в нашей стране, как хотелось бы. Я была бы рада это исправить. — Люди боятся неизведанного, и их можно понять. Но китайский рынок не так прост, как может показаться. При всём его изобилии людей, желающих с вами работать, дельных партнеров там найдутся лишь единицы. — Томас покрутил остаток от шампанского в своём бокале. Его рука расслабленно скользнула в карман чёрных брюк. Явный признак расположения. — Вы не любите алкоголь? Дьявол. Только не это. Настя изо всех сил надеялась избежать этого разговора, но в предпринимательских кругах это практически невозможно — если ты не пьёшь, ты выглядишь белой вороной среди остальных, а алкоголь почему-то всегда помогал располагать к себе будущих партнеров, что всегда выступало большой проблемой для неё. Ей пить попросту было опасно. Настя до сих пор хорошо помнила, что она вытворяла после всего пару бокалов вина с Лилей на барной стойке, и стыд, пришедший вместе с тем днём, не отпускал её по сию минуту, маяча в качестве яркого напоминания, что ей лучше сохранять голову трезвой. Иначе весь её хваленный самоконтроль грозился помахать ей ручкой и на резвом скакуне удрать в чистополе, обнажая тягу к поиску приключений на свою задницу. Вперив взгляд в свой бокал, Настя с прискорбием поняла, что Синклер делает жирный намёк на то, что они могли бы сходить выпить. Выхода другого не оставалось. Если она хотела заручиться у Томаса дружбой, придется пить. — Пью. Но стараюсь не кичиться своей стойкостью к алкоголю, которой у меня нет. Томас снова рассмеялся. — Вы такая искренняя. Мне нравится. Совсем не как моя жена. Англичанки, чтобы вы знали, хладнокровны и расчетливы до ужаса. — И ваша жена такая же? — почувствовав, что щёки уже начали пунцоветь, спросила его она. Шампанское в её бокале таяло на глазах. — О да. Но дети у нас чудесные. И, несмотря на все её неровности характера, я бесконечно её люблю. И готов на всё, чтобы обеспечить свою семью мирным будущем над головой. «Даже если другим это будет стоить войны…» — пронеслось в её голове не без тени презрения, но своим видом она этого не показала. — А что за партнёр должен будет прибыть сюда, если не секрет? — Секрет. — Томас дёрнул уголком губ в подобии ухмылки. — Но вам уж расскажу. Моя компания налаживает сотрудничество с Хольт-интернешнл. Время как будто остановилось. Первое, о чём подумала Настя, это то, что они безвозвратно попали. Если Хольт являлся партнером Томаса, становилось ещё более понятно, почему у него точился зуб на Серёжу. Хольт уже искал одно время себе надежного партнёра, связанного с «оружейкой», но тогда он с треском провалился, так и не реализовав план по втягиванию Англии в новую войну с Ирландией. Но с разработками Томаса он вполне мог бы достичь желаемого результата. Неужели Синклер хотел помочь Хольту начать третью мировую войну? И, что не менее важно, сколько стран они собирались втянуть в этот конфликт? Помнится, по рассказам Игоря Август не собирался ограничиваться в прошлый раз только Англией и Ирландией. — О, кстати, а вот и он. Здравствуй, Август. Томас протянул мужчине руку и крепко пожал её, паралелльно самой Насте. Ей оставалось молиться, чтобы Хольт её не узнал. Трусливо, конечно, но ей так и хотелось остаться стоять к нему спиной. — Здравствуйте, мистер Хольт. Несмотря на то, что её лицо побледнело, она протянула ему также руку для рукопожатия. — Это Анастасия Твердынская, — представил её громогласно Томас. — Она является представительницей со стороны России в фармацевтике. — Анастасия, значит… — Ладонь Хольта, крепко стиснувшая её руку, оказалась тяжёлой. И, предсказуемо, он расположил её сверху над её ладонью, притянув резко ближе к себе. — Мы с вами случайно не знакомы? — Не думаю. — Она постаралась небрежно отмахнуться свободной рукой, хотя внутри всё стянулось от страха. Провал маячил слишком близко. И лицо Хольта оказалось чересчур близко к её лицу. — Странно. Столь красивых женщин я обычно примечаю первыми. — Август улыбнулся холодной улыбкой, и его взгляд скользнул на её безымянный палец. Двойной провал. — Я бывала уже на выставках и раньше. В прошлом году. — Настя нашла, как выкрутиться, не изменяясь в лице. — Вы же были в прошлом году на съезде, проходившем в Мадриде? Август задумчиво свёл брови вместе, перебирая все выставки, на которых они могли пересечься, и складка его, к великому счастью Насти, разгладилась очень скоро. — Точно. Я слышал о вас уже тогда. «Юнит» был новичком, но вы привлекли к себе много внимания на чтениях по фарме. Моё почтение, Анастасия, для двухлетки вы успели набрать солидный вес в европейских кругах. Коснувшись женской руки губами, Август заставил её напряжённо следить за каждым его действием. Возможность уйти как можно скорее таяла буквально на глазах. «Господи, еле пронесло…» Томас на протяжении всего их короткого разговора внимательно наблюдал за ними. — Раз вы уже частично знакомы, значит, мы могли бы пообщаться с вами втроём. Как вам такая идея? — Нужно вытаскивать её оттуда. — Сергей резко скинул с себя наушники, заспешив к лежавшему позади них кейсу. Знал же, что пригодится на экстренный случай, да не надеялся, что до него дойдёт! — Что такое? Почему? — Олег удивленно уставился на его спину в чёрном пиджаке. — Хольт видел её со мной во время приезда в Дублин, — выкидывая вещи из чемодана и активно в нём роясь, ответил Сергей. — Мы с ним…немного повздорили тогда после заключения контракта, когда он попытался к ней начать лезть. «Сразу задам тебе вопрос: ты её трахаешь?» Сергей ещё в тот вечер сильно оскорбился тем, насколько ужасно это звучало как в отношении Насти, так в отношении его самого. «Нет. Почему, если приезжаешь с помощницей, обязательно возникает такой вопрос? — Сергей старался скрыть оскорбленный вид за равнодушием, но бокал слишком показательно под его пальцами заскрипел». «Потому что если не трахаешь ты, то хотят трахнуть другие. — Хольт цыкнул. — И я бы сам был не про…» Конечно, она тогда их услышала. И, конечно, первый ярый признак собственничества взыграл в нём ещё тогда, когда он с широкой дьявольской ухмылкой наблюдал, как Настя, проходя мимо, «случайно» подставила Августу подножку, а он налетел на официанта, проливая на свой новый костюм всё содержимое его подноса. «Ой, мне так жаль, мистер Хольт, позвольте…» «Ну, Разумовский, я тебе ещё это припомню, — злобно сверкнув глазами, предупредил его Август, вырвав полотенце из рук официанта и, донельзя оскорбленный прожигая в нём с Твердынской дыру, удалился восвояси» Про случай, быть может, и можно было бы давно забыть, но уязвлённые мужчины вроде Августа обладают на редкость по-гадски хорошей памятью. Считанные секунды шли до того, как он всё вспомнит и выложет Томасу простой, но такой тривиальный расклад: «Это помощница Разумовского, Том, и он явно пытается тебе подгадить в тапки, раз она здесь». Но Настя была умной девочкой, он прекрасно это знал, поэтому, когда он запрыгнул в арендованную заранее чёрную «Вольву» для срочного отъезда вроде этого, она уже свернула разговор в сторону бара, куда они и направились, а он вывернул и выехал за ней. Олега же он попросил остаться для сохранности за компьютерами с ней на связи. Сергей старался не гнать выше заданной навигатором скорости, но нога то и дело сама впечатывалась остервенело в педаль газа. Не хватало оказаться пойманным за превышение скорости. Она справится и без тебя, успокаивал он себя, она всегда справлялась и сама. Только если раньше Сергея её судьба волновала лишь частично, то сейчас он чувствовал себя напрямую ответственным за неё. Даже больше, чем раньше, учитывая, что она снова доверилась им с Олегом. Август оказался довольно хорошо осведомлен о лучших барах Барса, выбрав из всех них самый гостеприимный для иностранцев: стоило разговору свернуть в сторону выпивки, атмосфера легкости и безудержного веселья сама стала напрашиваться в их неожиданно образовавшуюся компанию. Так что все дороги вели в London Bar с его каталонским модернизмом, живой музыкой и богемной публикой, собирающейся там по вечерам. Как три начальника, заведовавших крупными компаниями, им было о чем поговорить: об инфляции, раздолбайстве своих работников, проблемах, образовавшихся на российском рынке из-за недавно введенной маркировки, ну и прочих печалях жизни, приходящих вместе со статусом босса. Настя давно уже не чувствовала себя столь свободной в возможности пообсуждать «накипевшее», не встречая при этом никакого осуждения в свою сторону. Бывало и видели, постоянно звучало со стороны Томаса и Августа. И те бодро обещали ей, что она, конечно же, со всем этим справится, как и выйдет на третий год из работы в минус. Настя понимала, что алкоголь мог помочь развязать им обоим язык и для более важной информации, поэтому на обете своей трезвости пришлось поставить жирнющий красный крест. Главное, не натворить было глупостей. С плохо скрываемыми горячими взглядами Хольта это становилось ещё более трудновыполнимой задачей. Август явно жаждал более тесного внимания с её стороны, в то время как Томас скромно наслаждался светскими беседами, шутками и своей пинтой с пивом. — А вы знали, что в этом баре бывали Эрнест Хемингуэй, Пабло Пикассо и Жоан Миро? — заявил Август, опрокидывая в себя Barcelo залпом. Томас со смехом покручивал деловито свой высокий стакан между тонких пальцев, грациозно восседая по правую руку от Хольта. Настя с улыбкой потягивала свою слабоалкогольную Пина Колада, изо всех сил стараясь цепляться за остатки трезвого состояния, позволившего бы ей не встрять в ещё большие неприятности. — Нет, не знали. Но то, что мы приехали к самому цвету здешней общественности, факт. — Откройте секрет, душенька. — Хольт придвинулся к ней ближе, и Настя чуть было не поперхнулась напитком. — Почему такая женщина и одна? Всё равно вышли на тему замужества. Знал бы он, как она её уже утомила в обсуждении. Почти каждый второй потенциальный партнер мужского пола осведомлялся, так или иначе, почему она была одна. У Насти за два года успела уже появиться парочка сотен заготовленных заранее ответов на столь вопиющий интерес к её личной жизни, но Август был слишком проницателен, чтобы его пичкать отговорками для всех подряд. Размешав остатки от белой жидкости, она попросила бармена повторить. — Тяжелый разрыв, — коротко и по факту ответила Настя, всем видом показывая, что не хочет продолжать эту тему. Август кивнул, вперив в неё поддетой легкой мутной дымкой взгляд. А потом, взяв деликатно за руку, потянул в сторону собравшихся напротив сцены людей. Мгновением позже зазвучала бодрая скрипка, привнесшая оживления даже в ряды сидящих людей. — Понимаю. Но это не повод киснуть и оставаться одной. Знаешь, как говорят ирландцы на этот счёт? Его беспардонное приглашение на танец избавляло её от необходимости пить. Прекрасная альтернатива и возможность вывести Августа на разговор. — И что же? Когда они начали прорываться сквозь толпу, мужчина осторожно перехватил её руки и устроил их у себя на плечах. Его ладони сцепились в замок на её спине. — От души посмеяться и выспаться — вот два лучших лекарства от любого недуга. И с тем, и другим у нас, начальников, как известно, есть большие проблемы. — Август хрипло рассмеялся, прокручивая Настю на месте, а потом вновь бодро подхватывая её руки своими. — Но в поездках это можно восполнить. Ты ведь остаёшься на завтрашний день? — Какая простая, но точная философия. — Твердынская тихо посмеялась и, позволяя себя вести, постаралась аккуратно свести тему к тому, что её больше всего интересовало. — Моя помощница по глупости забронировала только сегодняшний день. Однако это не мешает нам с вами отправиться после выставки куда-нибудь втроём и…пообщаться. Вы ведь с Томасом друзья, как я понимаю? Август не стал сбавлять их бодрых движений, но его взгляд стал пристальным. — Интересуешься оружейным бизнесом? — Могу лишь сказать, что любопытствую, — парировала она. Он усмехнулся, и одна из его ладоней поползла выше, располагаясь между её лопаток. Настя тяжело вздохнула. Как бы настойчиво Август себя ни вёл, он всё же был привлекательным мужчиной. И спорить с этим было трудно, особенно в непосредственной близости к нему. — Тебе лучше в это не лезть, — сразу же предупредил он её. — Ты мне нравишься, да и Томасу явно, но он, как любой англичанин, соблюдает обет верности своей жене, а я женат на работе. И подпускать тебя к ней не имею ни малейшего желания. — Боишься, что будет ревновать? — Она издает приятный слуху смешок. Август сжимает её рукой поперек талии сильнее. — Скорее, не хочется избавляться от столь прелестного личика. — Прелестное личико сумеет за себя постоять при случае, — почти с вызовом ответила она. Август с тихим выдохом издал смешок, когда хватка на его плече усилилась. — Поэтому не стоит беспокоиться. — В каких целях ты интересуешься? — продолжил аккуратно тему он. — В исключительно профессиональных. Может, хочу расширить сферы влияния. И выйти быстрее из работы в минус. У всех же может быть… — Она стряхнула невидимую пылинку с его груди. — Дополнительный заработок, помимо того, что уже есть? Грудной смех бурлит у него под ребрами. Жар под кончиками пальцев становится ощутимее. — Хорошо, Анастасия, и чего же ты хочешь конкретно? Лучше уж поздно, чем никогда. — Вы с Томасом собираетесь работать вместе ради чего-то…крупного? — Твоя осведомленность может стоить тебе жизни. Но раз интересуешься в профессиональном смысле, заработать на войне, как на большом проекте, ты бы тоже смогла. Партнер, способный поставлять лекарства, нам бы очень пригодился. Внутри всё неприятно похолодело. Она не хотела, чтобы он её полностью во всё посвящал, но раз она избрала тактику втягивания, отступать было поздно. Она должна была вытянуть из него все, что могла. — Значит, ты воспринимаешь войну, как один большой проект? И готов был бы принять меня в него? — А как иначе? Проект, к которому нужно усиленно готовиться. И на котором можно заработать. Ты и представить себе не можешь, какие деньги крутятся в той же Сирии… Высказала бы она ему, что думает насчёт людей вроде него, которые смотрят на человеческие жизни лишь как на цифры в общей сводке погибших. Да и почему бы высказала бы? Сейчас возьмет и скажет! — Знаешь, Август, ублюдки вроде тебя… Вот поэтому ей самой не стоит пить. Агрессивность и остервенелое отстаивание своих взглядов просыпалось будто по щелчку пальцев. Словно все внутренние её заводские настройки выкручивали на полную инверсию. В последний момент её рот накрывает мужская ладонь. Из крепкого захвата рук Августа вытягивают ловко, почти играючи, а после разворачивают и прижимают размашисто к мужской груди. Настя, опешив, с едва ли остающимся закрытым ртом уставилась на высокого темно-русого мужчину с заметными морщинками в уголках глаз. И лицо у него было такое красивое, словно знакомое ей давно, но она никак не могла понять, где она его видела. Наверно, дезориентировала эта странная ярко выраженная горбинка на носу, придающая его чертам особую хищность. — Дорогая! Что же ты и не предупредила меня, что задержишься? Так еще и в компании будущих партнеров? Услышав его голос и вглядевшись осоловевшим взглядом в глаза, она чуть было не ругнулась вслух. Её брови выразительно подлетели. «Сережа?!» — Извините её, она как выпьет лишнего, так сразу начинает ругаться со всеми. Не представляете, сколько раз мне приходилось урезонивать её пыл, — извиняющимся тоном продолжил говорить с ярко выраженным украинским акцентом «некто», развернув её к себе теперь спиной. Хольт, правда, не выглядел шибко радующимся его приходу. Он холодно смотрел на мужское неизвестное ему лицо снизу вверх, переводя более теплый, но не менее цепкий взгляд потом на Анастасию, явно требуя объяснений. Объяснить решили всё за неё. Мужчина протянул свободную руку для рукопожатия. — Александр Орлов. Я будущий муж Анастасии. Вот тут она окончательно потеряла дар речи. Хорошо, что он всё ещё закрывал ей рот ладонью, иначе бы он открылся. — Будущий муж, значит?.. — переводя недоверчивый взгляд снова на Настю, Хольт пожал ему руку, а после притянул резко к себе за грудки. — А кольцо же где? — Я его…в номере забыла. Знаете, эти постоянные примерки платьев, подбор украшений к каждому из них… — начав активно жестикулировать, наконец, вставила она, выцепив лицо из ладони «Александра», и разводя обоих мужчин в разные стороны. — Голова кругом от них идёт. Так я ещё и спешила. — Но вы ведь сказали, что не замужем. Разве я неправильно вас понял? — Мы помолвлены, — беззаботным междометием вставил «Александр». — Поэтому она по привычке всем говорит, что не замужем. Ох уж эти сильные духом женщины… Почувствовав, что от всей этой ситуации ей стало дурно, она вцепилась в его свободную руку, повиснув на ней. Голова сильно кружилась от спертого воздуха, кружащихся людей вокруг и громко играющей музыки. При всей её любви к скрипке, сейчас она словно пилила ей мозг. — Мне нехорошо. — И ей и вправду было нехорошо. Кажется, её вот-вот должно было стошнить. — Извините, нам нужно на воздух. Надеюсь, вы все свои вопросы решили? Сергей тут же подыграл ей, сочтя идею гениальной в своей простоте. Однако, заметив, что Насте и вправду нехорошо, его спешка приобрела совершенно не театральный вид. — Почти. — Вытянув из нагрудного кармана карточку, Август осторожно вложил её в руку Насти. — Позвони, как станет лучше. Тогда и договорим. Томас завтра хотел сводить семью в театр, если ты не будешь занята, можешь пойти вместе с нами. Задержав долгий изучающий взгляд на лице «Александра», Август с досадой цыкнул. — И Александра можешь взять с собой. — Август, ты так любезен… Спасибо, — выдавила она, напоследок очаровательно затрепетав ресницами. Но Хольт, который не был бы собой, не выкинь он какую-нибудь подлость, показательно взял её руку в свою, припал к ней в будоражащем пылком поцелуе (глядя глаза в глаза Александру) и только после удалился обратно к Томасу. Разумовский про себя лопался от ликования, что попортил всю малину Хольту уже не в первый раз. Но в то же время жгучее неприятное чувство поднялось из его недр, заставляя свободную руку сжать с силой в кулак. — Мне так жаль, мисс Твердынская, что вы уже уходите… Приятно познакомиться, Александр. — Они пожали друг другу руки, и Томас проводил его благодушной улыбкой. — Август сообщил, что не все деловые вопросы оказались улажены. Ну, оно и немудрено… — Томас рассмеялся. — После выставок в барах принято развлекаться, а не работать. Мы будем завтра в Лисео около шести, представление начнётся в семь. Вам забронировать билеты? Александр ответил не менее обворожительной улыбкой. — Мы забронируем сами. Но мы вас от души благодарим, Томас, вы очень любезны.

***

— Боже, как же мне плохо… Ветер, задувающий по мере движения через окно, своей прохладой помогал остудить её горящее лицо. От стыда, от алкоголя, да и от желания оставить свой скудный ужин в ближайшей урне тоже. Её ведь и от большего количества раньше так не мутило, что же случилось сегодня? Неужели она так переволновалась? — Тебе противопоказано пить. Как ты вообще в предпринимательских кругах с такой поджелудкой крутишься? Сергею очень хотелось закурить, но он сдержался. Нужно было сконцентрироваться на дороге и стараться не раздражаться. Настя-то тут была причем, что план их оказался безнадежно провальным с появлением Хольта? Так ещё и она встряла теперь в сомнительной договоренности о партнерстве с ним. Дерьмо. Настя издала тихое леприконское хихиканье. — Я выливала водку под стол. Знаешь, как они потом удивлялись, что…я вот такая трезвая…а они…нет? Уголки губ против воли дрогнули в искренней улыбке. — Гениально. И ни разу не уличили тебя? — Я ведь мастер по представлению того, что люди хотят во мне видеть… — многозначительно заметила она, чуть ли не вывешиваясь на большую свою часть головой из окна. — А вот ты… Ты специально взял имя близкого придворного Екатерины? — Специально. Всегда нравилось, что именно он помог ей своими связями взойти на трон. — И у тебя есть прописанная легенда? Если они начнут тебя пробивать, что они найдут? — Этот вопрос никак не давал ей покоя на протяжении всего пути от бара до машины. — Конечно. Веб-аналитика и сегментирование данных. На рынке уже числюсь три года. С тобой познакомились, когда тебе нужна была помощь с пиар-кампанией. — Блестяще. Ты…то есть…твое альтер-эго рекламщик? — Она удивилась. — Никогда не знаешь, кем придется притворятся, а с этим хоть проблем в создании не встало. Ты лучше ответь мне вот на что: у тебя что, с Хольтом деловые связи образовались? По тому, каким тоном это было спрошено, кажется, можно было заметить, что Сережу волновал не только этот вопрос. Смешной такой… Неужели он и вправду её к нему приревновал? Если так, где-нибудь в мире должна будет появиться радуга с горшком золота на самом её хвосте. Потирая переносицу с гримасой боли на лице, Настя зажмурилась. — Выбора не было, я выкручивалась буквально на ходу. С Томасом всё было бы проще, но тут ещё Август появился, а заручиться доверием у него, это почти то же самое, что начать работать на него. — Дьявол. — Сергей ругнулся. — Только этого не хватало. Она кисло усмехнулась, кивнув. Разумовский, когда они встали на перекрестке, скосил на неё взгляд. — Хэй, мы что-нибудь придумаем. Не переживай. Его голос звучал так мягко и ободряюще, что Настя невольно улыбнулась. — Ты ведь понимаешь, что теперь они будут за нами пристально следить? — осторожно спросила она его. — В тень уйти ты больше не сможешь. — Когда встал вопрос твоего спасения, об этом я думал в последнюю очередь. — Он ответил, не раздумывая. Эти слова отозвались особенно в её сердце предательской теплотой. Он волновался за неё. Он приехал и спас её, когда всё пошло не по плану. И теперь они едут вместе в одной машине, будучи практически фиктивно женатой парой. Грань работы и личного отношения уже выглядела чересчур прозрачной, если не стерлась окончательно. Однако присутствовало ещё масса моментов, заставляющих сердечное отношение придержать при себе. Поэтому она удержалась от благодарности и спросила совершенное другое: — А…куда мы едем? — Я забронировал нам номер в B Hotel. Учитывая, что легенда предполагает у меня неплохую заработную плату, мог для нас позволить. Там, кстати, находится всего в пяти минутах ходьбы знаменитый фонтан Монжуик. — Ты везешь меня в место с поющим фонтаном?.. — Она расплылась в нетрезвой мечтательной улыбке. — Какой ты романтик. Ей показалось, или он из-за её комментария смутился? — Возле него припаркуемся. Такое стоит увидеть воочию. Когда они припарковались в ближайшем к фонтану ряду, в самом хвосте, она вышла первой. Он вышел следом за ней, раздумывая, не подхватить ли ему её чисто на всякий случай. Больно Настю пошатывало. Это было потрясающе. Серьёзно, за всю свою жизнь Насте довелось повидать массу прекрасных вещей, но это… Это было что-то с чем-то. Большие и маленькие струи то взмывают вверх, то плавно опускаются вниз, словно танцуя под музыкальное сопровождение, образуя торжество музыки, света и воды, сливающихся воедино. Вода будто улавливала настроение самой мелодии, напоминающей… — Это Стравинский? — Она озадачено посмотрела на залюбовавшегося не меньше Сергея поверх плеча. Он притаился позади неё со слегка склоненной к плечу головой. — Ага. Пять пальцев. Он её написал, когда… — Когда влюбился в Коко Шанель. Да, я знаю, — закончила она под его удивленный взгляд. — Я очень люблю эту мелодию. Он выглядел настолько довольным её реакцией, словно об этом, конечно же, знал. — Он был поврежден в войну, но его восстановили. Люди часто съезжаются по вечерам, чтобы посмотреть на бесплатную красоту. — Запихнув руки в карманы брюк, Разумовский подошёл ближе, вещая размеренным спокойным тоном, словно говорил уже об этом не в первый раз. — А построен был инженером Карлесом Буйгасом для Всемирной выставки 1929 года, и только в 1980-х он стал музыкальным. — Да ты ходячая энциклопедия, Сереж. — Она со смешком прищурилась. — Колись, ты специально это заучил, чтобы меня поразить, или же давно об этом знал? Он смешливо прикусил нижнюю губу, словив её вопросительный взгляд, и под таким напором сдался. — Ладной, окей, я сначала порылся в гугле, — признался он. — Но ведь это и вправду интересно! — И вправду… — Она захохотала, возвращая всё своё внимание смене голубого цвета на глубоко-фиолетовый. Самая мощная струя, вырвавшаяся из-под толщи воды, улетела аж до крыши их отеля. Это что ж получается… До 16-го этажа? Твердынская поразилась этой мысли, но не смогла на ней долго задержаться, как ей хотелось. Насте ещё о многом нужно было с ним поговорить, а место здесь было наиболее подходящим. — Откуда ты взял эту маску? — Хирург, которому я когда-то давно помог, решил помочь мне. Скажи, правда же выглядит, как настоящее лицо? — Сергей довольно потянул край искусственной кожи, сходящийся с нормальной на шее едва заметным окольцовывающим следом, демонстрируя лишний раз упругость и профессионализм работы Карла. Немцы всё-таки были большие молодцы. Она подошла к нему ближе. Земля под ногами иногда пыталась сбежать, но она упорно её нагоняла, сохраняя своё стоячее положение. — Мне твоё лицо нравится больше. Снимай. Разумовский повел головой, уводя лицо из-под женских пальцев. — Это небезопасно. Вдруг за нами всё еще следят? — Говорю тебе, — настойчиво продолжила она. — Они напились оба в хламину, никто за нами не следит. — И всё-таки… Не дав ему договорить, она сама запустила пальцы под слой искусственной кожи. Сергей с возмущенным возгласом отстранился, закатил глаза и сам аккуратно начал его снимать. — Ты всегда такая, когда напьешься? — Его раздражение казалось наигранным. — Какая? Напористая? — Она находилась всё ещё близко к нему. — Я всегда такой была. Просто раньше меня останавливал стыд и твоё руководство надо мной, а сейчас его нет… — Терять стало нечего, да? — с ухмылкой осведомился он, приглаживая растрепанные волосы, когда маска оказалась у него в руке. — Именно так, да. — Настя ему улыбнулась, помогая пригладить волосы. На ощупь они были мягкими и шелковистыми, совсем не такими, как тогда, в последнюю их встречу. Боже, какой же он всё-таки был красивый. Даже после снятого куска «непоймичего» с лица. Стараясь в открытую не пялиться, Твердынская едва заметно нахмурилась. Им нужно было кое-что всё ещё обсудить. — Значит, мы с тобой… Почти женаты? Она фыркает и чувствует, что её шатает. Тычет пальцем ему в грудь, рассматривает долго снятую маску с париком и понимает, что её вот-вот прорвет смехом. Абсурд. До такого у них ещё ни разу не доходило. Это уже начинало напоминать «Миссию Невыполнима» с Томом Крузом. — А что, легенда очень даже правдоподобная. Так я смогу быть рядом с тобой, а Хольт к тебе точно больше не полезет. Все остаются в плюсе.— Перехватывая её тело удобнее, Сергей едва слышно усмехнулся, видя, что Твердынскую окончательно размазало от алкоголя. Так еще она при нём ни разу не напивалась. Да и когда была возможность? Обычно они были заняты либо работой, либо отдыхом от неё. Не было времени толком расслабиться, кроме двух-трех раз, когда он после долгих бесед с ней под красное полусладкое позорно вырубался. Так еще и ничего не помнил на следующий день. Стыдоба была ещё та, но Сергея радовало, что он даже в пьяном состоянии не терял остатки от своих «джентльменских качеств». И что между ними ничего тогда без согласия не происходило. Для него это был важный момент, потому что он всё ещё помнил, что Птица чуть было с ней не сделал. — А почему ты тогда сам не мог со всеми своими…рабочими инструментами втереться Томасу в доверие? Ты ведь языком молоть умеешь так, что тебя не остановишь. Расположить бы и сам вполне смог бы. — Её брови скептично подлетели. Он не знал, принимать это как комплимент или оскорбление, поэтому смешливо фыркнул. — Одно дело, эпизодически рядом появляться с тобой. Совершенно другое, когда ты на постоянной основе находишься рядом с врагом. Моя легенда хороша, когда я сам появляюсь в кадре редко. Но при пристальном рассмотрении можно заметить несостыковки. Так что этот запасной план без тебя бы не пришёл в действие. И работа Карла так бы и лежала у меня под полом. — Последнее Сергей протянул с драматичным вздохом, словно бедному Карлу и вправду было до этого какое-либо дело. И всё же это не отменяло того факта, что он мог представиться её работником. Членом основной рабочей команды. Да кем угодно, но не обязательно же будущим мужом! Исходя из этого, Настя не смогла не задать напрашивающийся (и логичный по её мнению) вопрос: — Ты что, ревнуешь, что ли? Он останавливается, задерживает на ней долгий пристальный взгляд, а потом выдает почти с обидой: — А что если да? Настя пытается осознать его слова в полном их значении. Несколько раз рассеянно моргает, а потом вообще из его рук выворачивается. Сережа её ревнует. К Хольту. После того, как объявил, что они (точнее, не они, а она и «Александр Орлов») помолвлены. Вот так ход конём устроил. — Мне кажется, я не совсем была к такому готова… — протирая ладонью лицо, пьяно бормочет она, стараясь подавить желание своего тела свалиться в фонтан. Одна из ладоней Разумовского все еще была обернута вокруг её запястья. Опора была что надо, и, если что, упасть ей точно не дадут. Приятное ощущение, но очень обычно обманчивое. Почему его не было раньше? Господи, где все раскрывшееся сейчас, было тогда? Когда она была готова к этому сполна? Когда она готова была его принять с распростёртыми объятиями и укрыть от всех зол и несправедливостей мира, насколько хватило бы её сил? Сейчас Настя уже не понимает, где протекает грань задания, а где его настоящего искреннего чувства к ней, если оно вообще в нём есть. И её это злит. Ну, по крайней мере, она пытается на него злиться. — Не готова к нашей фиктивной помолвке? — Он усмехается. — Ну, давать заднюю теперь поздно. Ты теперь почти моя жена. Его ласковый взгляд все еще задержан на её красном лице. Её глаза блестят. Они похожи на звезды, раскинувшиеся у них над головами. Благодаря темноте в них словно оживилась темная фиолетовая дымка, придающая им особую мистическую красоту. И только сейчас он понимает, насколько сильно ему хочется её поцеловать. Даже сильнее, чем тогда в Амстердаме. — Класс. А меня спросить ты об этом забыл, да? — злиться на него у неё всё же не получается. А вот на его губы смотреть пристально — очень даже. — План родился на ходу. Я не думал, что Хольт во всем этом замешан, хотя и предполагал, что без его поддержки полностью и не обошлось бы. Рынок оружия тесен. А он на нём находится не первый год. Она выдерживает паузу, задумчиво глядя себе под ноги. Его руку сжимает ещё крепче в своей руке, стараясь скучковать мысли и выдать хотя бы подобие связной последовательности слов, хотя из-за царящей в голове дымки это и вправду оказывается тяжело сделать. — Что будешь делать? Ну… Когда мы закончим с делом Томаса? Даже если мы заберем его данные, и надобность в охоте на тебя пропадет, Хольт ведь… Я так понимаю, что у него все еще будет повод идти по твою душу, да? Сергей вздыхает и молчит. — Понятно. — К сожалению, вернуться обратно к той жизни я никак не смогу, — отвечает он. — И ты сама это прекрасно понимаешь. Я поставил крест на своём свободном будущем тем, что совершил в прошлом. Когда мы избавимся от Томаса, все равно придется продолжать скрываться. Люди ещё… Не скоро забудут, что я натворил. Разумовский вздыхает. Настя ощущает жгучий комок слезливости, ползущий к её горлу. А чего она ожидала? Все к этому и шло. Они доведут работу до конца, заметут следы (желательно без жертв) и разойдутся. Кто знает, может, даже и навсегда. И все же это не мешает ей долго-долго на него посмотреть. Чувствовать жгучее желание растянуть общие мгновения на максимум. Чтобы было потом, что вспомнить. А ему, не выдержавшему первому, к ней потянуться со словами: — Но все же… Есть кое-что, что я бы хотел успеть сделать. Кое-что, на что у меня по глупости не хватало до этого времени и…смелости. Она сначала машинально подаётся вперёд, завороженная и им, и общей витающей обреченностью, и тем, насколько удачно сложилась вся эта ночь с её огнями, опьяняющим воздухом и его интимно звучающем шепотом. А потом резко от него отходит, словно отпрыгивает от огня, потому что понимает: всё это снова, как тогда. И снова будет больно. Опять. — Нет-нет-нет! — Что, нет? — Сергей так и застывает с вытянутыми губами, глядя на неё с подлетевшими бровями. — То и… — Она отмахивается. — Нет! Опять он проворачивает этот же приём с ней. Только вот теперь она не поведется! Не даст ему так над собой издеваться, как и над её чувствами к нему. Это уже было слишком. — Все, я больше так не могу! Она вырывает свою руку из его руки, пьяно покачивается и едва ли не перегибается за бортик фонтана. Сергей успевает поймать её в последний момент и рывком притянуть обратно к себе. Но Настя все равно вновь от него отбрыкивается, заставляя её поставить на ноги и отпустить. Резвым шагом пустившись в сторону подсвечиваемой части отеля, Настя даже не думает оборачиваться. Пускай и очень хотелось. Хотелось безумно и нестерпимо, до слезливой рези в глазах. — Подожди! Настя, постой! Сергей бросился следом за ней, во всю широту шага нагоняя Твердынскую в несколько быстрых прыжков. — То ты весь такой из себя благодушный, то ты отстраненный, то мы ходим вместе в галерею и ты меня спасаешь, то ты говоришь, что тебе вновь придется пуститься в бега, а потом это! И… Грх! Она гневно всплеснула руками, чувствуя, что вот-вот взорвется либо криком, либо слезами. Потому что не имела достаточно сил, чтобы связано продолжить свою гневную тираду, предпочитая молча сбежать, лишь бы избежать прорыва внутреннего эмоционального нароста. Глупое иррациональное поведение. Настя не хотела представать перед его глазами истеричной дурой спустя столько лет. Не тогда, когда она наконец научилась управляться со всем тем стихийным бедствием внутри себя, оставленным когда-то им и им же взрощенным, не тогда, когда она наконец получила независимость от него, иногда кажущейся не нужной. — И что? — Будто ты сам не знаешь! — стараясь ещё сдержаться и как можно скорее уйти, бросила она небрежно через плечо. Схватив её за предплечья, Сергей остановил женское тело напротив себя, резко развернув к себе лицом. — Подожди, я хочу поговорить с тобой! Объясни, что не так? Почему ты так на меня злишься? И все-таки её прорвало. И его неуместная нежность, терзающая её неопределенностью, и вся эта ситуация, и старые обиды, и чертов алкоголь. Сложилось слишком много, чтобы обычно спокойная и собранная Настя смогла это выдержать. — То ты меня бросаешь! Ты, черт возьми, бросил меня, Серёжа, когда я открылась тебе в прошлый раз и призналась, что я тебя люблю! Вот что не так! Где гарантия того, что ты не поступишь со мной и в этот раз так же? Что ты не исчезнешь, когда мы закончим дело Томаса? Ты ведь… Сам сказал, что другого пути нет. Что придется постоянно бежать и бежать… И ты наверняка и в этот раз просто от меня сбежишь, а я, как последняя дура, опять поведусь на это, потому что… Ну вот, все-таки пришли вместе. И крик, и слезы. Хватая судорожно ртом воздух, она почувствовала, как слезы всё-таки против воли брызнули и потекли по щекам, несмотря на то, что их до последнего сдерживали. Настя не смогла позволить признанию в очередной раз сорваться с губ, без гарантий, что то получит нужный ответ. Лимит глупостей был на сегодня превышен. Сергей смотрел на неё ошарашенно. Он и предполагать не мог, какую дыру оставил у неё в сердце своим исчезновением, не объяснив тогда толком причин. Выглядело это со стороны, как и было задумано, именно как побег, как предательство… Про которое, он так надеялся, что она забудет за столько лет. Но она не забыла. И на её месте он бы, наверно, тоже забыть не смог, поступи она так же. Ситуация с побегом из Сибири не считалась, Птица чуть было не убил её тогда. Большим благом стало, что она вообще смогла отыскать Грома и добраться до ближайшего жилого селения живой. — Напомнить тебе, что было в последний раз, когда я тебе открыла своё сердце? — злостно дуя пузыри, шмыгая носом и вовсю утирая и их, и глаза, она сначала отвернулась от него с красным лицом, а потом развернулась уже с более спокойным вздохом. Невыносимо было давать ему смотреть на себя такую: полностью разбитую, с разворошенной душой и треснувшей защитой. — Помню, — отстраненно произнес он. — Как такое можно было забыть…

***

Два года и пять месяцев назад. Раньше Сергей думал, что у него просто всё хорошо с сексуальным аппетитом. Но после трёх дней почти безвылазного сексуального помешательства, которое захватило их с Твердынской, стоило им вернуться из магазина (и ей оказаться прижатой к стенке, трогательно отпустившей из рук все пакеты разом, когда он начал целовать её в шею), он уже не был уверен, что не страдал «гиперсексуальностью», как некоторые мужчины, склонные к психическим расстройствам. Приобретенное или естественное? Вот в чем его мучал вопрос. Конечно, у него давно никого не было, и это, наверно, объяснило бы его тягу как нельзя лучше, но даже при длительном воздержании от партнёра Сергея при встрече с ним не накрывало… Так. Они облюбовали, как ему казалось, каждую ровную и не очень поверхность её квартиры. Успели побывать в каждой комнате в одежде и без неё. И на работу он Настю из кровати выпускал со скребущим ощущением на душе, словно она уходила на войну, а не взять оплачиваемый ею же отгул, чтобы их никто не дергал, пока он находился у неё. И так выходить без маскировки и её сопровождения было опасно, а сидеть постоянно в четырёх стенах без работы Разумовский не привык. Сказывались годы, проведённые в интенсивном труде. Да и, какая бы ни была у неё уютная квартира (сам ведь помогал обставлять на первых порах!), смена места никому ещё не шла не на пользу. И всё же даже все рациональные доводы мира не были способны унять его желания оставить её в кровати ещё, как минимум, на пару часов. — Сережа, мне надо на работу… — Настя пыхтела, пока пыталась вовсю выбраться из-под его пускай и худощавого, но всё-таки крепкого и тяжелого тела. — Прям очень надо? Ты не можешь связаться с ним через почту? — праведно возмущался Сергей, укладываясь на ней сильнее по мере реализации её неудачных попыток встать. — И встречать Игоря в квартире? — Она скептично вскинула брови, находясь под ним, и сдула прядь светлых волос с лица со смехом. — Он уже и без того думает, что я заболела. Хочешь, чтобы тебя повязали, когда он придет сюда? Сергей надул губы. Издал недовольный звук, похожий на рассерженное урчание сдвинутого с колен кота, после чего все-таки освободил ей путь с кровати. Это был аргумент. Встречать Грома ему не хотелось от слова совсем, тем более после того, что случилось в Венеции. Однако стоило ей только запахнуть халат и пружинкой выскочить с матраса, он осторожно обвил её запястье пальцами, глядя нарочито наивным взглядом снизу вверх, разметав все свои невозможные рыжие длинные волосы по подушке. Запрещенный приём, думалось ей. На законодательном уровне нужно было запретить быть настолько очаровательным и настолько красивым. — Ну я же лучше, чем Игорь и работа, да? Вот же засранец. Знал, на что давить. Удерживая халат закрытым свободной рукой, Настя почувствовала, что начала сильно краснеть. Особенно когда его вторая рука проникла за ткань, оглаживая прячущееся за ней бедро. Старые следы всё ещё не сошли, и Разумовский с поистине собственническим самодовольством их рассматривал, обводя край каждого ногтем. Если выдерживать его такой взгляд было пыткой, что уж было говорить о прикосновениях? — Боже, ладно, ты лучше, чем работа, и ты об этом знаешь. И, конечно же, она сдавалась. Склонялась над ним с пылким поцелуем, оставаясь ещё на час, сладко выстанывала на нём, под ним, пока он с упоением в неё вколачивался, заставляя несчастную кровать издавать подозрительное скрипение. Продавцы ИКЕА совсем скоро смогут разжиться ещё одним потенциальным покупателем, и Сергея веселила эта мысль донельзя. Он начал уже привыкать к этому. К тому, что они были постоянно вместе. Даже угроза оказаться в лапах Грома больше не пугала, несмотря на то, что маячила поблизости. Всё это было так странно и не похоже на обычный уклад его жизни. Быть с кем-то так долго и не испытывать из-за его постоянного нахождения рядом раздражения. Он как будто оказался в принудительном отпуске, позволявшем спокойно разгрузить голову и дать необходимый отдых телу. И он и вправду отдыхал. Он чувствовал себя как отдохнувший человек. Когда заваривал чай, когда ждал её возвращения обратно, когда они смотрели вместе фильмы по вечерам и занимались сексом, а потом болтали по несколько часов и засыпали в руках друг друга. И если такова являлась демо-версия жизни с ней, то что было бы, окажись они рядом друг с другом на постоянной основе… То есть на долгосрочной. Не так, как бывало с другими женщинами и мужчинами, не на краткий срок, ничего не обещающий в будущем. Сергей пытался представить, что было бы, если бы он резко всего этого лишился. И понял, что его окутывала безнадёжная тоска, когда даже мысленно Настя оказывалась вновь вне его досягаемости. Чувствуя тяжесть её головы на плече, Сергей впервые заметил, что в собственной было тихо. Птица, который совсем недавно гудел, подобно противопожарной сирене, молчал. Его присутствие никуда не делось, оно всё ещё остро чувствовалось, как назревающая тревога в преддверии надвигающейся опасности, но он не нападал больше на неё. Не грозился убить, не требовал этого от него, что самое важное. И Тряпка тоже молчал. Можно было даже подумать, что в его голове так было всегда. Начать привыкать к этому приятному, но такому непостоянному состоянию. Но таблетки он все равно продолжал пить. Не совсем для себя, а для того, чтобы обеспечить её защитой. Настя следила, чтобы он не превышал дозы, как делал много раз до этого. Мигрени и галлюцинации стали сходить постепенно на нет, раздражительность и заторможенность тоже. И все же ему было страшно. Страшно проснуться в одну из ночей и увидеть, что Птица до неё добрался. Но он, словно покорившийся тому, что они все равно, несмотря на всё его отторжение и попытки их развести по разные стороны, сблизились, принял исход таким, какой он есть. А ещё он заметил за собой странную вещь. Когда она уходила, он по ней невыносимо скучал. Будь то обыкновенный поход за продуктами или вынужденная встреча с Игорем вне дома. Последнее заставляло особенно ревностно сжиматься сердце, но ведь… Игорь всего лишь ей друг. Удивительно, но факт, что Гром смог отыскать поддержку не в Диме, не в ком-то из бывших сослуживцев, а в ней. В его девочке, которая когда-то, пойдя наперекор ему, не устрашилась попытаться спасти друзей этого чурбана. Сейчас он смотрел на её действия со смесью спокойного принятия и…восхищения? Да, кажется, именно так. С ощущением, что так всё и должно было пойти. И что ей нужно было хотя бы попытаться его остановить. Это было удивительно, но Сергей не уставал переменам в себе поражаться. Он впервые посмотрел рядом с ней абсолютно дурной фильм, на который раньше не потратил бы и пяти минут своего времени. Если сначала Разумовский критиковал выбор Твердынской самым что ни на есть жёстким образом, то ближе к середине «Сумерек» он уже делал ставки, кто замочит Джеймса, а кто нет. Ближе к третьей части он так вообще начал невольно проводить параллели между собой и худощавым кровососом в исполнении Паттинсона, а при виде Джейкоба не без тени грусти вспоминал Олега. Но Настя, естественно, смотрелась бы на месте лишенной актерского таланта Кристен Стюарт гораздо лучше. — И ничего она не бездарная. Просто у девочки с прикусом проблемы, вот и всё. Знаешь, последние картины, вышедшие с ней, очень даже неплохие. — Ты каждую бездарность так яростно защищаешь? — скептично интересовался он у неё, пока его рука незатейливо поглаживала её по перекинутым через его бёдра ногам, которыми он интересовался на порядок больше, чем последними частями марафона по вампирской саге. — Дай-ка подумать. — Она деловито стучала пальцем по щеке, возведя глаза к потолку. — Нет, не каждую. Как ты смел заметить, я и сюжет-то здесь особо не отстаиваю с его дырками от бублика, но раз ты хотел расслабить свои мозги по полной, без «Сумерек» обойтись мы просто бы не смогли. Поэтому я жду свою благодарность. И она смешливо улыбалась, заставляя его обронять в её висок ласковое: «Засранка» с приглушенным смехом, и он с проглоченным выдохом скользил пальцами по бёдрам глубже и дальше, где ткань домашних гетров заканчивалась близко к шортам, а за шортами оказывалось ничего. Наверно, его настигла запоздалая пора «студенчества», когда близости в таком формате хотелось, но не было возможности её в реальность воплотить. Слишком много сил уходило на учёбу и работу, слишком затмевала собой всё цель вырваться из бедности и зажить на широкую ногу, да и без неуверенности в себе не обходилось. Но зато сейчас он имел возможность в пределах её квартирки со всем размахом своей широкой фантазии вытворять всё, что хотел. И ради такого подождать десяток лет, наверно, стоило. — Скажи, много у тебя было партнёров во время студенчества? Когда они лежали оба без сил, наполовину свешенные с дивана, с такой же наполовину снятой одеждой, его голова соскользнула и ткнулась виском в её макушку. Пальцы скользили неспешно по руке, и Настя, задумавшись над ответом, прильнула к нему сильнее. Телевизор давно уже успел затихнуть, а на Санкт-Петербург опуститься ночь. — Нет. Всего три, и все три раза ничего примечательного. В какой-то момент я даже разочаровалась во всех прелестях личной жизни, решив заменить их учебой, творческим всесторонним самообразованием, ну и… так далее по списку. — Она скользнула пальцами свободной ладони по его прессу, очерчивая каждый кубик указательным. Сергей несколько раз поёжился из-за щекотливых ощущений. — А ты помнишь, как их звали? — Помню, как вчера. Андрей, Анатоль и Дима. Сергей тихо прыснул. — Всё настолько было плохо? Ткнув его пальцами в бок, Настя тихо не без улыбки фыркнула. — Самым искусным из них был Дима, но с ним постоянства мне не светило. А я никогда не относила себя к тем девушкам, которым нравилось быть постоянно в поиске. Мне всегда хотелось найти своего человека. Как ни странно, при всей любви Разумовского к разнообразию, он понимал, о чём она говорила. — А у тебя? — Не поверишь, всего пять. Две девушки и три парня. Первые ещё со школьных времен остались, остальные в университете появились. Долго ни с кем не задерживался, потому что… Он выдерживает паузу, думает, как лучше сформулировать, чтобы не выглядеть слишком слабым, а потом понимает, что кичиться опытом перед Настей было глупо. Он мог предстать перед ней, как открытая книга, и не получить в свою сторону осуждения. Редкая возможность для настоящей близости рядом с человеком, встречающаяся не у всех… пар? Их ведь можно было называть теперь парой? — Никому не мог толком довериться? Он опустил на неё глаза. Ответа уже не требовалось. — Самые примечательные были Лида Козлова и Данька Рубцов. Помню, что Лида была самой красивой девчонкой в классе, и по ней все мальчишки у нас сохли. Когда у нас намечался выпуск, у неё чуть ли под окнами не спали. А она взяла и меня пригласила, потому что я ей давал списывать у себя часто. Уже потом выяснилось, что в качестве издёвки. — Сергей тут же помрачнел в лице, отводя взгляд в сторону. Его рука, обнимавшая её поперек талии, неожиданно прижала ревностно к себе сильнее. — А Данька был скульптором и хорошо знал английский. Помогал мне подтягивать его для универа, а поскольку с деньгами тогда было туго, ну, мы с ним нашли… Более приятный способ оплаты. Последнее Сергей отметил не без ухмылки и довольного смешка, после чего Настя, скептично на него взглянув, тихо рассмеялась. — Извращенцы. — Ну а что? Он парень был видный, мне он нравился, я ему тоже. Все оставались в плюсе. Ты вот лучше мне другое скажи, неужели до встречи со мной у тебя…ну… Давно никого не было? — Он вперил в неё любопытствующий взгляд горящих голубых глаз. — Почему тебя это так удивляет? — С лёгкой улыбкой спросила его она, подперев голову кулаком. — Потому что ты умная привлекательная молодая девушка, которая умудрилась даже меня очаровать с порога. — Сергей прищурился. — Вопрос резонный. Да и ты же училась в женской гимназии долго, разве не было там интересного…опыта? Кончики её ушей заалели, Настя отмахнулась со смехом. — Нравилась ли я девушкам? Пожалуй, да, но так уж получилось, что у меня ограничились все эксперименты одними лишь поцелуями. Не нашлось нужного человека среди них. Да и до встречи с тобой…я просто не чувствовала, чтобы меня к кому-то тянуло. А вот когда ты свалился на мою голову с попыткой украсть мои пакеты, то да, я оказалась поражена в самое сердце. Она всплеснула руками, изображая взрыв, и расхохоталась. — Эй, я их не крал, я пытался тебе помочь! — праведно возмутился он. — Да и я заблудился тогда. Знаешь, в вашем СНТ ни черта не ловила сеть, да и с людьми по дороге не повезло. А тут ты шла, еле пакеты на себе тащила. Ну разве я мог оставить девушку в беде? — последнее прозвучало патетично, с прижатой театрально рукой к сердцу и прикрытыми глазами. — Настоящий джентльмен, ни дать ни взять, — изобразив удивление, ответила она с круглыми глазами, качая головой, и потянула его по направлению спальни. Впервые в этот вечер, несмотря на его теплоту и витающую внутри квартиры беспечность (смешанную с приятным чувством защищенности), Сергей задумался глубоко над своими чувствами, как и над вопросом их с Твердынской отношений. Точнее, их статусом. Они ещё ни разу не обсуждали этого с того самого момента, как он…точнее, Птица…точнее, он под влиянием Птицы… Даже думать об этом сейчас было нельзя без примеси тошнотворных спазмов внутри живота и отвращения к себе. — Хэй, всё нормально? — Она уставилась на него с искренним беспокойством. «Я бы очень хотел узнать, кем являюсь для тебя сейчас, но, конечно же, я тебя об этом не спрошу, потому что я самый последний трус на земле…» — Да, всё… — он помотал головой, — нормально. — Уверен? — было видно, что его ответ не сильно её убедил. Встав на полпути в коридоре, он мягко, но крепко сжал её руку в своей. Собирался, собирался…но всё равно не решился ей ничего сказать. Ему не хотелось спугнуть это эфемерное хрупкое счастье, которое всё ещё могло прийти в упадок, начни он давить на неё. Знал бы он, что и она мучилась от того же чувства и тех же самых вопросов. Но женщины сами по себе создания во многом более храбрые и решительные, чем мужчины, поэтому совсем скоро в один из их общих вечеров она решила поговорить с ним первой. Принеся кучу еды из магазина, промокшая под дождём, но счастливая, с улыбкой до ушей. — Слушай…я понимаю, что, наверно, рано ещё загадывать сильно наперед… Да и мы всего неделю как вместе, но я подумала… — Она прихватила нижнюю губу зубами, не сдерживая улыбки. — Быть может, нам выпал шанс начать всё с начала? Сергей склонил вопросительно голову к плечу, закрывая книгу и спрыгивая с подоконника. В квартире из-за заслонивших небо туч было непривычно темно. — С начала? — спросил он её. Она помедлила с ответом, заметно замялась, прижимая пакеты ближе к себе, а потом кивнула. Раза два. Из упаковки, словно пика, у неё смешно торчал купленный свежий багет. — Да. Может, теперь у нас получится уйти от той жизни, которая… преследует тебя по сей день. Я просто хотела сказать, — набирая храбрости и обороты, Настя всё равно чувствовала, что с каждым вылетевшим изо рта словом страх сковывал её внутренности всё сильнее. Но и говорить она не могла перестать, — что я хотела бы позаботиться о тебе. Попытаться тебя защитить. Я пыталась это делать и пока работала на тебя, но, потакая твоим желаниям, только усугубила ситуацию… И мне бы хотелось попытаться всё исправить. Ты бы мог начать жить. Со мной.И я бы помогла тебе заново встать на ноги, пускай и под новым именем, пускай и с огромным списком прегрешений, мне всё равно… На секунду ему кажется, что она этими бумажными пакетами прикрывается, словно защищаясь от него и его возможного ответа. Потому что глаза её вмиг начали влажно блестеть, а пальцы неуверенно сжались поверх хрустящей однотонной упаковки. Насте казалось, что это предложение может оказаться слишком…просто слишком для него. Но ей самой хотелось обрести определенность. И было бы намного хуже, если бы она подняла этот вопрос позже, окончательно и бесповоротно увязнув в нём, чем если бы он освободил её своим ответом уже сейчас. Хотя, может, это уже случилось. Ещё до этого разговора. Отказ при любом раскладе будет услышать больно. — Что скажешь, Сереж? Какое-то время он молчит. Пытается понять, как на него самого действуют её слова. Что происходит в теле и почему так беспокойно становится в мыслях. «Вот ты и попал. Вот она тебя и поставила перед выбором. Я же говорил, что всё этим и кончится». Голос Птицы трескуче прозвучал в ушах, из-за чего Сергей нахмурился. Он то ли злорадствовал, то ли отмечал это со смесью безнадежной тоски. Словно возможности остаться у них на самом-то деле и не было. Настя явно истолковала это движение не так. — Что ж…ладно… — Мне надо подумать, — скоропостижно ответил он, всё равно чувствуя, что напряжение, воцарившееся в квартире, после его ответа не спало. И чувство вины, пробудившееся в нём, тоже. Он хорошо запомнил тот вечер. И свечи, и музыку, и приготовление ужина. Запомнил, как пьяно и самозабвенно целовал её, словно всё это происходило в последний раз. Помнил, что целовал каждый участок её тела особенно неспешно, с трепетным вниманием к плавным изгибам, смакуя бледную кожу разбавлением красных следов… Он помнил, как она с задыхающимися стонами сжимала его волосы, елозила под ним со всхлипами от блаженного удовольствия, когда он пробовал её на вкус, следя за каждым изменчивым подрагиванием губ, складывающимся в беззвучное, но такое завораживающее: — Сережа… Но лучше всего он запомнил и смог пронести через года в памяти её слова, когда она, будучи уже сонной, обнимала его крепко, устроив голову на плече, едва ли удерживалась от того, чтобы не уснуть под расслабляющими парами вина и остывающей послеоргазменной дымки, прошептав ласково и искренне, как никто до этого ни разу ему не шептал: — Я тебя люблю. И всего три слова заставили его сжать её сильнее, почувствовав страннее щиплющее ощущение внутри носа и глаз. «Ты же знаешь, что мы не можем остаться?» Птица говорил всё еще со странной, непонятной Сергею смесью глубиной бездонной грусти. Как будто ему было не всё равно. «Это не тебе решать». «Но и не тебе больше тоже. Ты ведь знаешь, что он всё ещё с нами связан. Вопросом времени встаёт, что будет, если мы ничего с этой связью не сделаем. Пострадает не только большая часть человечества, но и она сама…» Сергей понимает, к чему он ведет, и прижимает невольно Настю к себе сильнее. Мысленно молит Птицу не задавать тот самый вопрос, но Птица остается непреклонен. «Не лучше ли будет отпустить её?» Выстрелом навылет, вот как звучит его вопрос. Сергей чувствует обоснованную кипящую внутри него злость на свою вторую личность, но прекрасно понимает, что он прав. И оттого злится ещё сильнее. Он уже достаточно испортил ей жизнь. Пора было бы поступить уже по совести. Но как же…как же её предложение? Может, именно оно является лучшим выходом для них обоих? Сбежать от всех, послать их всех к чёрту, но остаться вместе. Боже, он ещё никогда так страстно не желал разделить свою жизнь с кем-то ещё. Никогда не желал так рядом остаться. Нет, так было нельзя поступать. Куда бы они ни сбежали, Кутх всё ещё связан с ним ментально. И эта связь от смены места никуда не пропадёт. И в выборе, павшем на чаши весов, Сергею приходится выбрать мир, а не Настю, склоняющую его в свою сторону. Его расстраивает, что это происходит уже не в первый раз. Он выбирается из её рук очень осторожно. Думает, что собрать свои немногочисленные пожитки и просто исчезнуть будет куда более милосердно, чем что-нибудь после себя оставлять в качестве напоминания. Но не может с собой справиться. На повороте к выходу из квартиры вылавливает в темноте лист бумаги и несется к нему, как к последнему пристанищу, способному вместить все его мысли. Все его чувства к ней, которых было так много, но о которых он так мало рассказал. «Дорогая Настя, я знаю, что это письмо застанет тебя в потерянном состоянии. Я прошу тебя не корить себя, как и не пытаться искать меня. Случилось слишком многое, чтобы я мог от той прошлой жизни сбежать… И это «многое» до сих пор преследует меня по сей день. Мой побег только моя инициатива, и ты здесь ни при чём. Неделя, которую я прожил с тобой, была, пожалуй, самой лучшей, которую я прожил за всю свою жизнь. Я желаю тебе счастья и надеюсь, что ты сможешь обрести его без меня. Я прошу тебя обрести его без меня и забыть всё, что между нами было». Он хотел дописать те три слова. Но застыл с занесенной над листом ручкой, чувствуя, что с кончика его носа на него капает нечто соленое и терпкое. Это оказались слёзы. «Не стоит. Так ты сделаешь ей только больнее». «Жестоко будет оставить её в неведении относительно моих чувств. А если мы там…» Птицы рядом нет, но Сергей чувствует его иллюзорную хватку на запястье весьма ощутимо, как и прожигающий жар медно-золотистого взгляда, направленного на скулу. «Не надо. Лучше уж будет унести этот секрет в могилу, чем обременять её ложным чувством, что она могла что-нибудь сделать». И Сергей слушается, хотя всё ещё злится на него. Убирает от листа ручку, разглаживает на нём появляющиеся новые влажные пятна и с силой зажевывает нижнюю губу. До яркой вспышки боли, до металлического привкуса во рту. Когда они покидали её квартиру, он не запомнил лишь одного. Как Птица, склонившись над её спящим лицом, прижался в долгом поцелуе к уголку её губ, оброняя единственную слезу на румяную щеку. — Спи спокойно, принцесса, — произнёс он глубоким низким голосом, заправляя прядь светлых волос ей за ухо. И это было первым и последним проявлением искренней нежности с его стороны за всё то время, что они провели тогда бок о бок с ней.

***

Он собирается с силами. Чувствует, что ладони неприятно холодит. Чёрт, да у него даже руки вспотели, так он взволновался. Нужно сказать. Самое время. Он перестанет себя уважать, если не скажет ей всего сейчас. — Была причина, по которой я сбежал. Правда, была. И она была очень весомая. — Да??? И какая же, позволь узнать? Настолько весомая, что ты её решил мне не объяснить? Настолько, что ни ты, ни Олег не могли дать мне хотя бы маленькую весточку о том, что вы оба живы??? Чтобы я не терзалась все два года мыслями, что вы оба мертвы! — Прости меня. — Его голос звучит надломлено, он смотрит на неё по-настоящему влажными глазами. — Я знаю, что я поступил, как последнее дерьмо. Но, пожалуйста, позволь мне объясниться. Пожалуйста. Это очень важно, я… Я хочу сказать тебе кое-что очень важное. Она замолкает. Смотрит на него прямо, терпеливо и даёт шанс наконец-то все рассказать. Слишком пораженная тем, что он признался в своей неправоте и вине перед ней. Раньше такого бы она от него не услышала. — Я хотел защитить тебя. Я впервые хотел поступить по совести и отпустить тебя, чтобы не затягивать в очередной опасный водоворот, с которым сам не знал, что делать. Но я… Я понимал, что если бы дал тебе знать, куда направляюсь, ты бы последовала за мной. И не говори, что это не так. Я ведь тебя знаю, Насть. — Он смягчается, берёт её за руку и нежно виновато на неё смотрит. — Ты всегда следовала за мной, насколько бы это ни было опасно. А я хотел сохранить тебе жизнь. Поэтому… Мне пришлось исчезнуть. И он рассказал ей про все: про Кутха, про похищение, про сектантов и его встречу с Игорем. Про то, как его отыскал Олег, и что без него бы он наверняка погиб. Про долгую реабилитацию после всех этих событий и выбор таблеток для дальнейшего приемлемого, не опасного существования для других. Про то, как его занесло в Амстердам, и как он долгое время пытался научиться жить с новым собой. Настя почувствовала, что слезы потекли сильнее. Она долго переваривала все им сказанное, не выпуская его руки из своей. Господи, через какое количество дерьма ему пришлось пройти… Она ведь не знала. Боже, если бы она знала, смела бы она тогда на него злиться? Но Сережа был прав. Узнай она раньше, разве стала бы она заниматься благоустройством своей жизни? Ответ был очевиден: нет. Она бы обязательно сорвалась и отправилась бы за ним. За ними. Как делала это всегда. Это придавало его поступку ещё более благородные оттенки. Он не думал в этот раз о себе, он думал полностью о ней и её благополучии. Даже если оно должно было прийти без него. — Значит… Ты исчез тогда, потому что хотел меня защитить?.. Шепотом спросила она его, оброняя его, как нечто самое сокровенное, что ей доводилось слышать. Он вытягивает голову из плеч и медленно кивает, подкрепляя жест словами: — Да. Да, я хотел тебя защитить. А потом, когда прошло два года, у тебя уже была своя жизнь… И я не хотел в неё снова врываться. Не хотел опять заново ворошить и все портить, как испортил когда-то давно. Но все равно пришлось, потому что без тебя, как видишь, мы бы справиться не смогли. — Почему?.. — Что «почему»? Он удивленно её переспрашивает. — Зачем тебе все это? Зачем стольким жертвовать ради простой бывшей соратницы? — Она хмурится, несколько раз моргая, чтобы согнать остаток влаги с глаз. Ей нужно было узнать. Нужно было услышать. И он понял, о чем она говорит и чего просит. Это было самое тяжелое. То, к чему он мысленно боялся подготавливаться, но чем было пропитано его отношение к ней уже на протяжении очень долгого времени. Он откровенно смотрел на неё, прямо, не сводя взгляда. И боялся произнести эти три заветных слова, зная, что они прикуют его к ней намертво. Что сбежать уже больше не удастся. Да и хотел ли он этого теперь? Когда она снова так близко, действительно близко, а не на вынужденном безопасном расстоянии от него? — Потому что я люблю тебя. Вот так вот. Кратко и просто. А показалось, что все звуки на фоне смазались в единую какофонию, что мир сузился вокруг них двоих, его рта, этих вылетевших слов, сказанных твердо, обдуманно, пускай и немного испуганно будто. — Правда?.. Он шумно сглотнул. — Правда. И я пойму, если ты не любишь меня больше в ответ. Но сказать я… Был обязан. Я не прошу тебя следовать за мной, как раньше, но если вдруг… Если вдруг ты сама когда-нибудь захочешь… Я буду тебя ждать. Она застыла пораженная. Такая эфемерная, натянутая, хрупкая… Прикоснись пальцем, кажется, разобьётся. Но когда он договаривает последнее слово, она притягивает его лицо к себе, не дожидаясь больше лучшего момента от вселенной, захватив его в клетку из своих ладоней, и целует его так отчаянно и нежно, что у него спирает дыхание. Этот поцелуй служит настоящим ответом на его признание. — Боже, замолчи. Просто замолчи и иди сюда. Я не хочу больше ничего от тебя слышать, кроме того, как ты будешь подо мной задыхаться. И это уже заставляет его задохнуться. Они едва успевают добраться до номера. По ходу врезаются в двери своих соседей, в стены, сталкиваются и путаются в жадных прикосновениях, и целуются. Очень много и долго, целуют друг друга буквально везде, куда успевают попасть губы, с жадностью людей, не видевших друг друга много лет. С трепещущим на грани желанием подарить наслаждение и разорвать друг друга на кусочки. Он путается пальцами в её волосах, в застежках её платья, притягивает её лицо к себе ближе, закусывая в нежности нижнюю губу. Они задерживаются возле двери их номера, бьются об него со смехом, пытаясь отыскать ключ-карту где-то в его кармане, а потом она меняет резко их позиции, и его колени подгибаются. Настя напористо лезет сначала в карман, потом медленно прикладывает ключ-карту к электромагнитному замку. И целует его упоительно в шею, разводя настойчиво коленом бедра, вклинивается и всем телом прижимается. Сергей не выдерживает и громко стонет. — Настя… Хватается за её плечи, тянет на себя и сам губами припадает к бледной точеной шее. Задыхается, когда она ведет носом по его щеке, чиркает по ней и поцелуем доходит до приоткрытых губ. Полные, мягкие, она чувствует на них сладость дыхания, смешанного с солодом, и скользит по ним долго кончиком языка. Он пытается захватить его зубами, но она с ухмылкой отстраняется. Её глаза возбужденно блестят, и Сергей чувствует, что сердце его стремится оказаться у неё в руках, так сильно и быстро оно бьётся о грудную клетку. — Все будет теперь по твоим правилам, да? — шепчет он с усмешкой и снова чувствует предательски подгибающий колени жар, когда она давит, оглаживает коленом его эрекцию, оставляя их лица на одном уровне. На его лице написана открыто каждая эмоция и, Боже, это лучшее, что ей доводилось видеть, наверно, за всю свою жизнь. — Могу сказать точно… — она целует его в шею, вслушиваясь с возрастающим волнением в крови, как сбивчиво он дышит ей в висок, — что частично теперь принятие важных решений точно будет за мной. И он не выдерживает первым. Разворачивает её обратно к двери, пускается жадными поцелуями сквозь ткань платья по её животу в самый низ, а потом сквозь неё кусает её в бедро, заставляя Настю вжаться дрожащим телом в дверь и схватиться за углубление в стене руками, чтобы не упасть. — Ты что творишь? — едва ли сдерживаясь от смеха, с красным лицом спрашивает она, глядя на него вниз. — Совсем одичал без женской ласки, как видишь. — Он отвечает ей хитрым прищуром и показательно отводит тюль вместе с юбкой в сторону, оголяя её бедра и белое кружевное белье. Взгляд его всё ещё направлен в глаза Насти, когда он сквозь бельё накрывает ртом её клитор, заставляя в отместку уже её колени подгибаться. Настя, прижав тыльную сторону сжавшейся в кулак ладони ко рту, закусывает костяшки, запрокидывая со стоном голову. К одним лишь губам мгновением позже добавляются пальцы, и её локоть, соскользнув от охватившей тела неги, случайно открывает дверь номера. Хорошо, что она успевает вцепиться в проём. Хорошо, что Сережа успевает удержать её под ягодицы, хорошо, что он не прекращает вытворять движениями языка то, что он делает с ней, потому что это так восхитительно, что она готова распасться на мельчайшие частички уже прямо сейчас. Когда он с пошлым влажным звуком отстраняется и выглядывает из-под юбки, единственное, чего ей хочется, это оседлать его на ближайшей горизонтальной поверхности. — Смотрю, тебя до сих пор ведет с ку… Она притягивает его рывком наверх, стирает самодовольную усмешку с губ, впиваясь в них поцелуем, и в спешке затягивает его в номер, сжав пальцами с силой галстук-бабочку. Дверь он успевает за ними захлопнуть случайным дерганьем ноги назад. Оказавшись под ней, он с искренним восхищением смотрит, как Настя стирает остатки от влажных соков со своих губ пальцами, проходясь следом широким скольжением языка по его губам. Просто потрясающе. — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть такой властной… — Сергей шепчет с придыханием, и его горячие ладони ложатся поверх её бедер. Поглаживают неспешно сквозь ткань, хотя его самого уже разрывает от желания оказаться внутри неё. С годами нужно было научиться ценить тягучесть и неторопливость момента, разделяемого на двоих, и Разумовский бы с удовольствием сначала снял с неё это милое платье, потом уложил бы на кровать (или на стол, но тот оказался, как и большая половина кофейных столов, увы, слишком мал) и доводил бы до оргазма медленными разогревающими ласками раз за разом. Но сейчас был не тот случай. Они оба чувствовали себя слишком распаленными, чтобы медлить. Слишком долго желание прикоснуться зрело внутри и не находило выхода. Естественно, за два года у него были любовники и любовницы, с которыми Сергей разделял пылкое времяпрепровождение, но отчаянно романтичная часть его (не самая большая, но всё же существенная) желала, чтобы на их месте оказалась она. Раньше это не представлялось возможным. Теперь же, когда она оказалась здесь, его сковала трепетность и странная робость, о существовании которой он ранее и не подозревал. Приняв полусидячее положение, он поднял руку и положил её Насте на щеку. Проскользил медленно большим пальцем по линии челюсти и в долгом томительном поцелуе припал к губам. Вторая его ладонь заскользила по мышцам спины, и он чувствовал, как под его прикосновениями они расслаблялись. — Значит, ты плохо меня знал. Настя отвечает с отзеркаленной самодовольной улыбкой, обнимает его за шею и целует крепко, долго, упоительно горячо, и Сергей с задушенным стоном отстраняется от неё для новой возможности вздохнуть, когда она требовательно проникает за ширинку, высвобождая его напрягшуюся пульсирующую от скопившегося возбуждения эрекцию. — Насть, чёрт, слушай, у меня ничего с собой нет… Тут же сбивчиво выпалил Разумовский, понимая, что если его слова сейчас разрушат момент, он готов будет вынести себе мозги за ближайшей дверью самостоятельно. Без помощи подельников Томаса. — Не переживай, таблетки где-нибудь раздобудем, да и…я здорова, если что, — не растерявшись, ответила она, едва ли сдерживая улыбку умиления из-за его стеснения. Он смеется в её шею, притягивая ближе к себе, сам льнёт ближе к её руке, от удовольствия закусывая с силой нижнюю губу. — Не сомневаюсь. Проникновение без контрацепции, кажется, способно сближать ещё сильнее, чем это вообще возможно. Ощущения…головокружительные. Ребристые стенки сжимают так, что при первых двух фрикциях уже хочется вытянуться под тяжестью чужого тела и кончить. Но нет ничего лучше «выстраданного» оргазма по каплям, и потому Сергей со всей сжатой в кулак волей старается двигаться неторопливо, позволяет задавать темп самостоятельно Насте. Она могла не сомневаться в том, что он потом ещё возьмет свое, пускай и не сейчас. И эта мысль заставляет его с будоражащим, охватывающим сильнее жаром в паху ухмыляться. Её тело гибко на нём выгибается, стон тонет в макушке, пальцы крепко вцепляются в плечи. Несмотря на усталость и царящий в комнате полумрак, Сергей жадно всматривается в каждую её реакцию, чувствуя, что из-за своей причастности к ней его ведет как нельзя сильно. Крылья носа часто раскрываются под напором шумного дыхания, рот в безмолвных, набирающих силу стонах раскрывается сначала словно пристыженно, а уже после смело, с редко, но юрко проскальзывающим языком по нижней полной губе, которую ему хочет поймать и с силой укусить. Она тоже следит за ним. Тоже улавливает микроизменения во вздохах, в поднимающихся стонах, в силе сжатия пальцев на бедрах, когда она сама от плавности переходит на быстроту и учащенность. Когда её пальцы перехватывают его запястья и сцепляют над головой, а губы заставляют последний стон утонуть в её рте. И всё это так непривычно, так ново для них обоих, что хочется невольно ещё и ещё. — Настя… Боже… Господи, давно он не произносил её имя…так. Как будто то, что она с ним вытворяла, было чем-то на грани захватывающего удовольствия и нестерпимой боли. Её пальцы цепкие, сильные, вокруг его запястий они ощущаются обжигающе горячими. Сергей пытается пару раз ими дёргать, но высвободить не получается. Собственно, плевать. Пусть делает, что хочет. Ему это чертовски нравится. Ему нравится вглядываться в раскрывающиеся полутона, узнавать её такой: властной и сильной, но способной всё ещё смущаться, когда он, подаваясь резко головой вперед, впивается в её манящую, подрагивающую от движения грудь, явно лишенную внимания. Нужно исправлять. — Сереж, ну ты…плут, — с улыбкой выдыхает она, нисколько не препятствуя его активности. Напротив, Настя подстёгивает её тем, что начинает сама двигаться на нём быстрее. Никогда бы раньше она не подумала, что её грудь может быть такой чувствительной к укусам. Потому что то, как Сережа кусает её, заставляет стенки её влагалища уже первостепенно сжиматься сильнее вокруг его члена. Прекрасное ощущение, но деликатно намекающее, что её предел близок. А Насте очень бы хотелось растянуть эту ночь как можно дольше. Запомнить каждый поцелуй, каждое соприкосновение его кожи с её, запомнить это потрясающее чувство наполненности, ответной интенсивностью снизу заполняющее её до звучного хлопка яиц об ягодицы. Он посмеивается, не расцепляя зубов, коротко, но часто выдыхает через нос и сквозь тонкую ткань облизывает один из сосков. Затем другой, захватывая его вновь зубами и перекатывая по нижним резцам. Настя клянется, что, сожми он его чуть сильнее, она уже будет готова кончить без ускорения фрикций. — Ты такая…сладкая… Боже, будь моя воля, я бы тебя съел. То, как низко глубоко и страстно звучит его голос, заставляет её всю напрячься с нервной улыбкой, словно она слышит обещание. И совсем скоро оно оказывается исполнено. Вырвав запястья и чувствуя, что стенки влагалища сжали его сильнее, Сергей завалил Настю под себя, притягивая ту с силой за бёдра к себе. Оказавшись в более удобной позиции для учащения проникновения и углубления фрикций, он в буквальном смысле начал вколачиваться в неё, полностью подмяв без возможности поменять их позиции вновь. — Моя девочка. — Его голос полон залихватской, наэлектризованной, концентрированной страсти, вызывающей прилив жара во всём её теле. — …Черт, скажи это, прошу, Настя, скажи!.. Подсунув ладонь под впадинку её спины, он прижал её сильнее к себе, заставляя захлебываться в громких стонах. Расстояния между ними не осталось, кожа груди и живота терлась усиленно одна об другую, хватка его пальцев на бёдрах стала такой сильной, что Настя прогнозировала появление синяков крохотным огоньком мысли в мареве надвигающегося оргазма, который тут же погас, стоило ей с закушенной губой взглянуть, как сильно в неё Сережа вколачивался. — Что сказать?.. — почти жалобно, едва слышно, с нежным громким стоном. — Что ты моя. Прошу… Она чувствовала, ему было это нужно, как катализатор к запуску бурной химической реакции. Ощущение власти пьянило. Умело внушенное ощущение власти могло позволить подчинить человека и испытать ему невиданные ранее грани блаженства. Настя чувствовала в нём это голодное желание, которое проявлялось и тогда, раньше, когда они работали вместе. Когда она была ещё его подчиненной, а он — её боссом. И сейчас оно выстрелило, проявившись во всей красе. Интересно, думал ли он тогда, что всё придёт к этому? И если да, то таким ли путем? — Я — твоя девочка. Только твоя. И ничья больше. — Она вцепилась в его загривок пальцами, зажмуриваясь и прогибаясь. — Чёрт, только не останавливайся, вот так, ещё немного…! Её подбросило. Как при ударе дефибриллятора в грудь. Тело выгнулось, всё напряглось, стенки влагалища с силой сжались, и все её естество будто пронзило удовольствием насквозь. И она прижалась всем телом к нему, такому горячему, мокрому, вжавшемуся в неё по самое основание, кончившему спустя пару глубоких спешных фрикций… и трогательно горящим лицом зарывшимся в её шею. Его нос жадно втянул её запах. И он произнёс на выдохе: — Господи, блять… Она неожиданно разражается хохотом, чувствуя, как его учащённое дыхание переходит в короткое смешливое фырканье. — Что смешного? — Никогда бы не подумала, что ты способен в эти моменты материться, — словно передразнивая его ещё того, два года назад, язвит с улыбкой она, чувствуя, как внутри стенок растекается горячее семя. Чёрт, главное, не забыть завтра про таблетки… Сергей театрально хмурится на её замечание, щиплет один из упругих красных сосков и чувствует, что у него нет сил из неё выйти. Слишком было хорошо. Слишком охуительно тесно. И даже мысленно мат кажется ему впервые уместным, хотя он всегда считал себя выше всей этой российской ругани. На секунду ему показалось, что эта мысль принадлежала даже не ему самому, но разве он сейчас не спит?.. — Просто ты слишком… — Он пытается подобрать слова. — Слишком хороша. У меня крышу из-за тебя рвёт. Это звучит несколько смущённо и даже удивительно для него самого, но Настя, проникаясь сказанным, с теплотой кладет ладонь на его горящую щеку и поглаживает её большим пальцем. Ей никто никогда такого не говорил. Что она весьма искусна, да, но то, что по ней сходят с ума — ни разу. Не находя ответа лучше, она с прикушенным кончиком языка спрашивает: — Значит, пунктик насчёт папочек? — О Боже. — Он закатывает глаза, возводя их к потолку, словно молит его избавить себя от этого вопроса. — Давай не будем это обсуждать. — Почему нет? Ты что, стесняешься? — воодушевленно продолжает она, издавая близкое к злодейскому хихиканье. Сергей снисходительно смотрит на неё сверху вниз и тихо произносит: — Засранка. Зачем тебе эта информация? — Просто интересно. Раньше у тебя это не было так ярко выражено. — Да и откуда ей раньше было знать, было оно у него или нет? На той единственной их неделе, конечно, он был пылким, безудержным, жадным, но всё же ничего подобного тогда не звучало. — А сейчас я узнала кое-что новое о тебе, что, несомненно, хотелось бы изучить чуть ли не под микроскопом. — Приподнявшись на локтях, она выжидающе на него посмотрела. — Ну, я тебя слушаю. — Что конкретно ты хочешь узнать? — деловитым бархатным голосом спросил он её. — Как давно он у тебя? Он поджимает в улыбке губы. Всматривается в её лицо и обводит кончиками пальцев линию подбородка. — Тебе интересно, был ли он у меня, когда ты у меня работала? Прямое попадание в точку. От такой догадливости даже становится жутко. — Может быть. — Она сглатывает, не скрывая своего ярковыраженного любопытства. — И что же ты хочешь узнать? — мурлыча, тянет он рядом с её ухом. — Не хотелось ли мне трахнуть тебя на ближайшем столе, пока мы оставались одни? Не хотелось ли мне развести твои прелестные ножки в разные стороны и забраться в твои трусики, пока мы были где-нибудь на собрании? Пока ты бы сдержанно, но очень красноречиво сжимала мой пиджак зубами и пыталась объясниться с инвесторами глупыми отговорками по типу: «Ох, здесь так жарко!.. Извините»? Это ты хочешь узнать? Она чувствует, что у неё перехватывает дыхание. И он замечает, как блестят при этом её глаза. — Что-то вроде…того, — с плохо прочищенным горлом и вставшим поперек него спертым смешком роняет она. — Скажем так… — тянет он. — Не думать об этом было крайне трудно. Несмотря на неопределенность моих чувств к тебе, в сексуальном плане ты мне всегда очень нравилась. Но я не хотел, чтобы наши отношения скатились к примитивному сексу на работе, как бывало у половины моих знакомых с их помощницами. Ты мне… — Он выдержал паузу, шумно выдыхая. Его пальцы заскользили ласково по её бедру. — Нравилась. Мне хотелось, чтобы у нас всё было по-другому. Понимаешь, о чём я? Она понимающе кивнула. — Я тоже о тебе думала. В таком плане, — поспешно добавляет она. — Но не лезла, потому что…тоже не хотела, чтобы всё крутилось только вокруг секса. Мне хотелось большего, я…сама хотела дать тебе больше. Но боялась, что ты бы мне тогда другого дать не смог. Поэтому заботилась, как могла, на расстоянии. Он поджимает губы, качнув головой. К сожалению, скорее всего, она оказалась бы права. А, может, и нет. Сергей, при всех неровностях его характера, всё же был частично склонен к тому, чтобы найти для себя одного человека. Просто его работа тогда к этому не располагала. — Резонно. — И добавляет игриво. — Но я почему-то не удивлен, что ты думала обо мне. У тебя иногда всё на лице было написано. За его самодовольство Сергей был удостоен ударом ближайшей подушкой по лицу. — И что же, позволь узнать, на нём было написано? — Что ты готова была сползти возле ближайшей стенки, когда я оказывался рядом. Что я заставлял тебя волноваться, как никто другой, — было видно, что ему нравилось об этом так красноречиво говорить вслух. — Сейчас ты подобного не дождешься, — в отместку с прищуренными глазами выдала она, хотя полностью за свои слова не могла ручаться. — Папочка. Его глаза странно заблестели. В них загорелся азартный огонёк. — Это мы ещё посмотрим, милая. Неожиданно возбуждение вновь дало о себе знать, когда он осторожно из неё вышел. Теплыми волнами в самом низу живота оно неуместно заставило её складки вновь набухнуть и стать влажными, а взгляд растерянно заскользить от них самих к лицу Сергея. — О, похоже, не у одного меня здесь есть пунктик. Тебя что, и вправду так сильно завело с наших откровенных разговоров? — А ты думал одним разом от меня отделаться? — Нахальство ей было к лицу, и он не мог с этим спорить. Только потянулся пальцами к складкам и дразняще их, едва ощутимо коснулся с напускным скучающим видом. — Никак нет. Тем более, я уже успел взять передышку. Но не жалуйся потом завтра, что не сможешь нормально стоять на ногах. Настя с ответным вызовом на него посмотрела, уперевшись ногой в плечо. Сергей заметил, как кровь усиленно вновь прилила к паху, когда она заскользила ею от него косо по груди, проводя основанием ступни по диафрагме, затем по животу, а там уже надавливая на линию тянущихся редких к низу живота рыжих волос. — Первую половину дня нам придется провести в постели. Тяжелая перспектива для международного террориста и его шпиона. С благоговением, живо отразившимся в его глазах, он перехватил её ногу и отвёл в сторону, перекидывая через своё бедро. — Зато самая желанная и манящая среди всех остальных. Раздевайся.