I can be your new addiction

***

— Как давно ты перестал чувствовать запахи? Они едут в полупустом вагоне электрички. Свет пробирается косыми лучами, преломляясь меж пролетавших мимо ветвей голых деревьев и кривых, обкусанных по краям облаков. В Питер пришла осень. Вместе с осенью надежда, остававшаяся от лета, ещё теплилась и отдавала горячими живыми парами, обещая, что может быть лекарство изобрести будет возможно. Сергей сжимает руки на пакетах с продуктами и, прикрывая глаза, пытается вспомнить запах хотя бы того же стоячего воздуха в вагоне. Сосредотачивается на нем, силясь растормошить свою память, но ничего не выходит. Запахи и память всегда были слишком тесно связаны. В последнее время он начал замечать за собой, что от прежних воспоминаний остались лишь блеклые выцветшие картонные карточки. Вроде бы мысленно к ним возвращаешься и чувствуешь, что они есть, но четкости в них при близком рассмотрении не находишь ни на йоту. — Неделю назад. После того случая, когда ты осталась у меня. Он старается говорить об этом, как о чем-то будничном и не имеющим значения больше, чем покупка тех же продуктов к пятничному вечеру. Но Настя краем глаза все равно замечает — руки его дрожат, пухлая линия розовых губ сурово сжата и закушена. Он весь напряжен, и если бы он попытался ответить ей рядовое: «Я в порядке», она со спокойной совестью могла бы обвинить его во лжи. Настя помнит, в тот вечер к нему приходили отправленные на тот свет люди. Женщины, дети, старики. Бывшие наёмники из «волчьей стаи». Он отгонял их подушкой и смотрел с абсолютно слепым безумием в темные углы своей квартиры, пока она не забрала его в свои объятия. И то он долгое время бился и пытался из них выбраться, до тех пор, пока не затих, усмиренный своей фантомной болью и её обезоруживающим теплом. Не Насте было его винить. Перед потерей чувства обоняния так происходило всегда. Вскрывались самые отвратительные воспоминания, лежащие на дне подкорки сознания. Она тоже смотрит сейчас в окно. Не хочет нагнетать атмосферу ещё больше и потому не спрашивает больше ничего про тот случай. Настя ценила в людях тактичность. И всегда была тактичной донельзя сама. Он берет её за руку, и она надеется, что последние исследования в области вирусологии, изученные ею недавно, позволят внести немного солнца в его темный дом. В своём ей оставаться в последнее время стало тошно. Поэтому она сбегает к нему. Хотя статус их отношений до сих пор обрисовывается закруглявшимся в самом конце знаком вопроса. — Я всегда влюблялась в сволочей. — меланхолично и грустно протягивает она, но его руку из своей не выпускает. Сергей понимает и дёргает уголком губ едва ли в попытках скрыть, что ему неприятно. Обижаться на правду было глупо. Ведь он этот список давно уже успел возглавить. Но она всё равно оставалась рядом с ним. Работа над исправлением ошибок прошлого шла из рук вон плохо. Гипотетически ему приходилось хвататься за шанс получения вакцины, как за пламя, вспыхнувшее на головке спички — надежда зыблемая, ненадежная, легко остужаемая, — но ничего не гарантирующего в конце. И пускай, как он слышал и читал из проверенных источников, в Москве всё было куда хуже по показателям зараженных, стремительно напирающих приростом вверх, он всё ещё из раза в раз возвращался в комнату с разработками. Дорабатывал костюм, проверял, насколько сильны волнения в стране, ломая глаза до двух часов в темноте ночи, а потом с ощутимо поджимающейся пустотой меж ребер возвращался в пустующую постель. Ему нужно было цепляться за нечто привычное, проверенное и устойчивое в этом мире. За работу. За то, над чем он так долго корпел все эти два года. Но держаться за одиночество становилось выше его сил. Если бы её не оказалось тогда рядом, большой вопрос, был бы он жив сейчас. Это навешивает, как минимум, статус «должника» на него, а ей дает шанс этот долг списать в любом размере, котором только захочется. У некоторых женщин есть одна ужасная дурацкая привычка; привыкшие к жизни в одиночестве, они всё пытаются тащить на себе сами. Даже если ты им протягиваешь руку помощи, они с опаской на неё смотрят, словно ты — призрак, готовый с первым порывом ветра из их жизни исчезнуть. Сергей понимал, у Насти были все поводы так думать и о нем. И всё же, когда она сползает возле столешницы на пол, обхватывая свои колени руками, утыкается в них лицом и начинает тихо плакать, он никуда от неё не уходит, стараясь доказать обратное. Да, он не любил женские слезы. Не понимал, что с ними нужно было делать. Зачатки нежности в его душе были разбужены всего несколькими людьми, и потому он всё ещё учился её проявлять. Он вспоминал, что сама Настя делала тогда, когда его накрыло в первый раз. Забавным и несколько печальным был факт, что идеальной моделью поведения выступала перед ним она же. Яблоки из пакетов рассыпались по полу, составляя из себя кривое подобие натюрморта. Он коснулся пальцами её лица, разворачивая медленно к себе. Густо подведенные черным глаза выглядели печально. Мозг и память буквально насиловали сейчас её сердце, выдернув с корнем из себя любое скупое проявление милосердия. — Здесь никого нет. Только я. С тобой. Их нет, ну же, Настя, посмотри на меня. Конечно, он понимал, что его слова сейчас не смогут до неё достучаться. Не потому, что она не хотела, а потому, что этого не хотела болезнь. Но он продолжал терпеливо прижиматься губами к её виску, шептать что-то, что едва ли разбирал сам, но сквозь нарастающий женский плач он помнил, шёпот его был наполнен нежностью, глупостями и обещаниями, которые люди вроде него обещают себе до последнего другим не давать. — Что по прогнозам может исчезнуть следующим? Настя напряженно щелкает ручкой. Она ненавидела эти душные долгие заседания, но не могла перестать на них ходить. Слишком много здесь говорилось, чего нельзя было получить из других источников. В стране никто не хотел разводить панику, и потому её не удивляла искажённая статистика заболевших в новостях, как и звучащие сахарные обещания, что всё вскоре придётся в норму. По напряженному лицу Игоря Семеновича она понимает, прогноз не обещает ничего хорошего. Он вирусолог со статусом, у которого связей и опыта куда больше, чем у всех вместе собравшихся здесь людей. Если даже он не верит в позитивный прогноз, значит, дела обстоят хуже некуда. — По полученным данным от наших коллег из Тайланда, следующим может стать…вкус. Она перестает её трогать. Откладывает в сторону, сцепляя руки вместе, а сама ощущает, как внутри живота всё скручивается, стягивается в тугой узел и не даёт нормально вздохнуть. — Предварительные симптомы? — Голод. Сильный и нестерпимый. «Ты у нас тут завязана на лекарствах и хорошо знаешь биологию и химию. Как думаешь, возможно ли будет избавиться от этой дряни хотя бы в ближайшие пару лет?..» «Вкус и запахи связаны. Вполне возможно, что на них всё и остановится». «А если нет?» Настя не видит смысла врать, только выдыхает сизый дым в потолок, чувствует, что нужно посмотреть Сереже в глаза, но делает это с запозданием, позволяя вырваться тому, что крутится на самом кончике языка. «Тогда нам крышка». Она приходит к нему разбитой и усталой. Разумовский выглядит не лучше. С взъерошенными волосами он похож на сову, потревоженную вошедшими в лес путниками. Растянутая белая футболка с въевшимися каплями от кофе смотрит на Настю с немой просьбой её с него снять. — Ты всё уже и без меня слышал, да? — Иногда бывает полезно вставлять прослушку туда, где её никто не будет искать. Ей хочется подойти и залепить ему пощёчину за это. Отголоски гетероагрессии, пришедшие когда-то вместе с потерей запахов, дают о себе знать. Но вместо этого Настя устало скидывает чёрное пальто у входа, не трудясь даже закинуть его на вешалку, расстегивает на чёрном платье с белым воротником сзади молнию и, переступая через все оставшиеся позади защитные покровы, обнимает его за шею, прижимаясь в теплом, неспешном поцелуе к губам. Хочется сделать вид, что ей самой всё равно. Да вот глупо кичиться храбростью перед тем, кто так же безмерно боится. Он подхватывает её под бёдра рывком, помогает сцепить ноги на пояснице и несёт в одну из пустующих спален. Укладывает на кровать бережно, нависая с долгим изучающим взглядом сверху, отнимает от шеи скользившие по ней холодные пальцы и целует, целует, целует её. Настя выгибается под ним, стремится навстречу, теснее замком ног притягивает и вводит в себя. Её стоны всегда едва слышны, но он тонет и путается в них (забывается), как она в смятенных на двоих простынях. Всё остальное кажется пустым и неважным, происходящим не с ними, пока он не падает на спину рядом, переводя дыхание и всматриваясь глазами в её глаза. Только тогда мир снова обрушивается на их плечи, напоминая, что он всё ещё здесь. Его деятельность по избавлению Санкт-Петербурга от давно зреющей в нём Чумы с треском проваливается, когда людям это становится не нужно. Герой был нужен не сейчас, а раньше, когда вопрос выживаемости был культивирован в условиях коррупции, алчности и продажности властей. Но вирусология, увы, никогда не была его отраслью и не его полем боя. Мир решил принести на их голову более глобальную проблему. И Сергей впервые почувствовал себя без прежнего влияния до тошнотворных спазмов бесполезным, хрупким, маленьким и незначительным на фоне грядущего будущего, лишённого определенности, которую он мог бы сотворить своими руками. — Могли бы пригодиться деньги для исследований и моё старое влияние. Она разглаживает хмурую складку меж его бровей, прослеживает сосредоточенный взгляд до стены и понимает, что от такой интенсивности крутящихся мыслей там может вскоре появиться дыра размером с вход в водосточную трубу. — Какой прок об этом рассуждать, если всё равно его уже нет. Мы делаем сейчас всё, что можем. Он скрипит зубами, и она это замечает. — А если ничего не можешь сделать, что тогда? Хотела бы Настя иметь заранее заготовленный ответ, который бы Сережу успокоил. Угомонил его тревогу хотя бы на непродолжительный срок, введя в состояние привычной уверенности в себе и завтрашнем дне. Но у Насти находится лишь горстка собственного принятия, припорошённого ненадёжными знаниями о последних исследованиях, ради которых она и ходит на эти чертовы симпозиумы, хотя могла бы быть рядом с ним. Каждую оставшуюся секунду. — Тогда остаётся смириться. Принять положение и жить тем, что есть сейчас. Прогнозы не оправдываются. Пропажа вкуса происходит так же неожиданно, как и пропажа запахов. Сергей помнил, он сидел тогда за компьютером, просматривал последние сводки новостей и как раз собирался набрать Насте. Она задерживалась и не писала. И в нём каждый раз поднималось беспокойство, когда она пропадала надолго. Словно каждая их встреча, прошедшая накануне, была последней. Спазм, скрутивший живот, оказался настолько силён, что у него померкло перед глазами. Ладонь в шарящих беспокойных движениях задвигалась по столу, сметая с него всё, что на нём было. Лёгкое поднывающее чувство в районе желудка переросло в дикое необузданное желание, скрывающее под собой грани рациональности, словно под слоями чёрных непроглядных бензиновых луж. Все мысли сузились до одной лишь животной, до смешного простой, такой не запутанной, не похожей на все остальные (пугающе прозаичной) потребности, что Сергей, прежде чем его отключило полностью, успел отыскать в ней изощрённое подобие освобождения. К моменту, когда Настя ворвалась в тенистое пространство его кабинета и начала Сергея трясти, убирая ото рта руки (буквально насильно их скручивая у него над головой), на его ладони, как и на состояние рабочих вещей, было страшно смотреть. Его лихорадило, трясло и тошнило ещё два часа к ряду, пока она возила его по больницам на промывание желудка, снимала кучу денег с карт и платила наличкой, чтобы его приняли без паспортных данных. Повезло, что знакомых среди врачей у неё было предостаточно, кто брал лишь половину от снятых денег. Одним словом, любовь Сергея для неё была накладной. Когда-то давно была и по сей день всё ещё оставалась. Но Настя, по неведомым ему причинам, упрямо не отказывалась ни от неё, ни от него самого тоже. — Зачем тебе всё это? Неужели ты не могла найти себе кого получше? Он почти шутит, кривит губы в улыбке, пока лежит под капельницей (больной, уставший, с неприятным привкусом мяса, углепластика и металлической коробки поперек горла), а она сжимает его ладонь в своей, не находя, что можно ответить на такой вопрос, приходящийся ножом под рёбра, прокрученным там несколько раз. Из-за одиночества? Из-за того, что кроме него её не принимали такой, какая она есть? По глазам он видит, что, конечно же, она давно могла найти кого-то другого, кто сделал бы её жизнь лучше. Проблема крылась в другом: кто-то другой не был бы Сергеем. На грани грядущего экономического кризиса, вызванного тем, что людей разогнали сидеть по домам, за которым следовала ещё одна лишь большая пугающая неизвестность, понимание того, кто нужен был под боком, было очень важным. — Могла. Но мне, кроме тебя, никто не был нужен. «Сейчас ничего не изменилось». Снова добавляют за неё глаза. Её пальцы переплетаются с его пальцами, покрытыми мелкими стежками швов и тугим слоем бинтов. И Сергей прокляняет себя, что не обладает достаточным героизмом, позволившему бы подарить дорогому сердцу человеку ту жизнь, которую она и вправду заслужила. Для этого ему нужно было её отпустить. Но он был на это не способен. Если в мире и было что-то стабильное, так это её чувства к нему. И его нужда в ней, граничащая с манией. За два года ничего не изменилось. Петербург тонет в горестном предзнаменовании уходящего, не по-осеннему тёплому октябрю, во время которого Разумовский пытается закрыть возникшие между ними гештальты. Он старается не отдаваться на съедение мыслям, что вскоре за первыми двумя чувствами подтянется пропажа остальных. Он чувствует дыхание опасности в спину, но понимает, что ничего не может с ней сделать. Человечишка с его страстями очень незначителен на фоне глобальных проблем, и он принимает это с горьким осадком. Легче становится лишь от мысли, что он столкнулся с этим не один. Пока рука Насти находилась в его руке, листья догорали своё, а на обратной стороне «провода» слышался голос Олега, тоска разжимала свою хватку, впуская на своё место кашу из других эмоций. Притупленных, но оттого не менее желанных. Он хочет сделать Насте предложение в ноябре, но слух они теряют раньше. Дополнительный всплеск отчаяния, словно гнойный нарост, прорывается не по его воле, а по воли болезни. Кажется, они о чём-то громко спорили, пока ещё могли тогда слышать. О таких глупостях, о которых спорят нормальные люди, когда и вправду боятся друг друга потерять, но не стесняются ранить побольнее словами. Сергей лишь жалеет, что не успел ей тогда сказать, что он любит её, пока она его ещё слышала. Но назвать её дурой, обвинить в старых грехах, не имевших к их нынешней жизни никакого отношения, это да, это он успел, причём весьма красноречиво; Настя, конечно, понимала, что не потому, что он этого хотел, но ситуация от этого легче не становилась, поэтому она ушла. Обвинять вирус в создании внутренних проблем было глупо. Он, быть может, оживил их, но они существовали ещё задолго до того, как он появился над их головами висящей угрозой. Они расстаются на месяц. Дольше без друг друга протянуть не получается. Когда Сергей находит её возле разводных мостов, в глаза бьёт полуденное солнце (он запоминает, как щурится из-за него), в груди оно, кажется, бьётся и разливается с двойным нажимом тоже, слёзы слипают вместе ресницы (их крохотные прозрачные капли дрожат на свету, и это почти кажется ему красивым), а дыхалка впервые его подводит, мир вокруг преображается, становясь до рези ярким (обещая совсем скоро кануть во тьму). Видеть им, чувствуется ему, остаётся недолго. Задумайся он раньше, чем бы хотел заняться в последний день, пока он мог воспринимать окружающий мир глазами, Сергей непременно бы ответил, что отправился бы в картинную галерею. Люди не подходили под определение искусства никоим образом в его понимании. Так какой прок за ними было наблюдать в последние мгновения зрячести, когда их можно было заменить чем-то вечным, поистине прекрасным? Чего он больше никогда, к сожалению, увидеть не сможет. Он думал так до встречи с ней. Увидев её ещё в первый раз, с теми дурацкими огромными пакетами и растрепанным пучком, он понял, что не мог отвести от её лица взгляда. И если искусство и могло быть перенесено в реальную жизнь, ему посчастливилось его живое доказательство встретить. Не из-за красоты внешней, нет-нет, а из-за того, что оно в нём самом вызвало и перевернуло. Поэтому люди и вдохновляются эфемерным и незримым, что можно перенести и явить лишь через поэзию, картины, фильмы, песни… Они вдохновляются любовью. И когда они находят её в ком-то другом с нужным откликом, всё меняет свой смысл, раскрывается в его истинном значении. Становится на свои места. Говорят, мы создаём трагедии сами, чтобы жизнь была наполнена смыслом. Но разве смысл не состоял в том, чтобы приложить все усилия для того, чтобы она трагедией не стала? Люди по глупости отделяют себя от естественных чувств, которые являются их непосредственными спутниками от начала жизни до самого её конца. И он от этих глупцов долгое время ничем не отличался, ослепленный своими целями, не видящий ничего дальше своего носа. Сергей думает, что он сам виноват во всём потерянном времени, которое они могли прожить бок о бок иначе. И потому слёзы, чей солёный вкус он чувствовал скапливающейся влагой на губах, набегали всё сильнее. Он запомнил до конца своих дней тот момент, когда он увидел её (без слуха привлечь её внимание было так трудно! Они едва не разминулись: она пошла вперед, а он спешащим шагом, переходящим в бег, рванул за ней со смешанными чувствами восторга и страха, что времени осталось так мало, а он хотел бы разглядеть в ней и сказать ей так много!). И она увидела его, по воле одного лишь проведения обернувшись назад, когда ветер выцепил заколку из её волос. Когда их взгляды столкнулись, их разделяло расстояние вытянутой руки. В ней, застывшей в немом удивлении, разливалось противоречивое чувство глубокой благодарности за то, что они оба всё ещё были живы. И в те последние секунды, пока она всё ещё могла видеть его лицо, а он мог видеть её лицо, переводя шумно дыхание, они бежали навстречу друг другу, раскинув руки для объятий. И он был благодарен миру, что последним, что он смел лицезреть в своей жизни, была она. И её глаза, наполненные не ненавистью, а безграничной любовью и принятием его одного. Когда на мир опустилась тьма, Сергей упал вслед за ней в объятия Насти.