I can be your new addiction

***

— Что вы, чёрт возьми, здесь забыли в такой час? Вопрос закономерный. На грани фантастики встретить на пороге своей квартиры в дождливый час мужчину, ставшего всего за полгода её перманентной головной болью. Рекордная скорость по захвату большой части её мыслей, не связанных с заказами и преподнесением их затяжного выполнения в более оправдывающем перед заказчиками свете, приписывалась ему. Но обстановка, стоящая в стране, давно уже не располагала к их свободному выражению. Даже в собственном доме и на холсте. — Вы всех гостей так встречаете, или я особенный? Анастасия хмурится. Щурит свои подведенные черным карандашом глаза, пристально в его лицо вглядывается и не спешит убирать руку от дверного косяка, чтобы пропустить нежданного гостя вовнутрь. Сергей достаточно терпелив, чтобы дождаться полноценного хозяйского дозволения войти. А вот Анастасия терпением не отличалась — если он продолжит в той же манере юлить, она с полным осознанием своих прав захлопнет дверь перед его носом. — Я могу войти? Он открыт и улыбается открыто, во все 32, как умеют улыбаться только политики, говорит в белую и выглядит так непритязательно, словно сошел с одного из множества баннеров своей предвыборной кампании. — Зависит от того, зачем вы хотите попасть в мой дом, — хмуро замечает художница, не сводя выжидающего взгляда с бледного, усыпанного разномастными веснушками лица. Сергей рассмеялся. Его взгляд стал не менее пристальным. Словно он проверял, насколько хватит её храбрости не впускать в собственный дом президента. — Я хочу сделать у вас заказ, мисс Твердынская. Его ответ разряжает пропитанный влажностью тяжёлый воздух, повисая сначала где-то среди капель не успокаивающегося дождя, а потом до неё доходя со стремительностью брошенного олимпийцем копья в представленную красным по белому дереву цель. Она инстинктивно чувствует тугой комок, связывающий все внутренности в единый узел, и ей приходится приложить массу усилий, чтобы не запереть тотчас дверь. Анастасия удерживается от столь опрометчивого поступка. И, повременив с ответом, молча впускает Сергея в обитель своих страхов, желаний и творческих истязаний. В свою квартиру, обещавшую смениться более презентабельной, но так и оставшейся на Липецком проспекте. Анастасия любила старые вещи больше, чем новые. В этом была её слабость. Со всей душой протягивая руку к переменам иного порядка, она не могла с той же лёгкостью избавиться от того же старого телефона. Или уже потрепанного множеством заказов набора разлохмаченных кистей, непрезентабельно выглядывавшего из полой банки бывшего хранителя домашнего вина, присланного дедушкой из-за границы. Вино, к слову, было итальянским, дедушка её давно уже лечил своё здоровье под солнцем, сделавшись румяным, загорелым и таким счастливым на фотографиях, что Анастасию саму временами глодал тот же вопрос, присылаемый Николаем с бесконечной частотой: «Почему она всё ещё остаётся здесь?». Её беда была в том, что она намертво прикипала к месту. И отделить себя от него становилось практически непосильным действом. А Санкт-Петербург, он был у неё в крови, в лёгких, распадался на мельчайшие вибрации в воздухе, приходящие с каждым новым вдохом, наполнявшие её и вдохновлявшие. Этот город со всей его мрачностью просил, чтобы за него всё ещё продолжали бороться. И Твердынская не могла его покинуть, пока её незримой нитью удерживало нечто, связавшее её крепко-накрепко по рукам и ногам. Эфемерное чувство долга, сделавшее все попытки побега задолго до принятия решения о переезде бессильными и бесполезными. Анастасия не любила впускать чужаков к себе за даром. И дело здесь было не в затворничестве, — будучи личностью медийной и находящейся в первых рядах комитета, отвечавшего за культурную деятельность в Санкт-Петербурге, она давно уже привыкла к глазам, сопровождающим её всегда и везде, — как и не в деньгах. Их у неё было более чем достаточно. Она брала заказы у разных людей, но ни один из них не был ей противен и ненавистен. Анастасия не слыла избирательностью в заказчиках, — как и не рисовала сплошь и рядом одних лишь богачей, — но у неё всегда стоял важный пункт насчёт хорошей связи. Если чутье подсказывало, что брать заказ не стоило, ни за какие деньги её нельзя было заставить это сделать. Но ещё она была профессионалом своего дела. И этот фактор часто играл решающую роль, несмотря на терзающие порой Анастасию сомнения. На чужом честолюбии легко можно было сыграть. И Разумовский наверняка был об этом осведомлен. А Сергея ей ненавидеть было за что. Но она все ещё оставалась профессионалом. Вот уж незадача. «Говорят, хороший художник может переложить с помощью красок на холст душу человека». Анастасию всегда грызло любопытство, что же она бы увидела на холсте, представься ей возможность рисовать его. Опасно иногда в тайне желать подобных вещей. Вселенная, как показал этот случай, иной раз бывает до беспечного щедра на подарки, о которых её и не просят. — Может, хотя бы чай мне предложите? Сергей с видом абсолютного любопытства вышагивал сейчас по просторам её кухни, скидывая почти не пострадавший из-за капель дождя пиджак на спинку одного из высоких стульев. Анастасия старается не дать своей злости и раздражению вырваться на пустом месте, без повода. Не хватало ещё предстать в чужих глазах истеричной особой, заводящейся с полоборота. — Надеюсь, вы пьете травяной. — Пью. — Он коротко резюмировал с интонацией, лишённой интереса к её персоне, пока она вновь не появилась перед его глазами с металлическим подносом, на котором дрожали, словно листья от порывов сильного ветра, фарфоровые блюдца и чашки. Конечно же, первое, что его привлекло, это её старые поэтапные наброски чужих заказов. — Удивительно, как у вас хватает усидчивости переделывать одну и ту же работу несколько раз. — Вкладывая в свои слова максимально похвалы, Сергей забирает из её рук чашку и всего на секунду их пальцы соприкасаются. Её будто прошибает током. Руки Разумовского были до ужаса холодными, словно он успел прилично озябнуть и шел сюда пешком, а не приехал на машине. Весьма опасная авантюра, учитывая, что она не единственная, кто не довольна его политикой ведения дел в стране. Анастасия на сладкие речи не ведётся. Старается от них максимально абстрагироваться, но и о природной вежливости не забывает. — Благодарю. Я привыкла доводить работу до идеального состояния. Иначе зачем браться её делать, если не можешь довести до победного конца? Тут же перехватывая свою чашку, — взглядом перехватывая невольно взгляд Сергея, — она видит в его глазах странное понимание её суждений. — Мы в этом плане с вами очень похожи, Анастасия. — Он усмехается и фривольно располагается в ближайшем кресле, закидывая одну ногу на другую. В его присутствии она чувствовала себя неуютно. Даже в собственных родных стенах. В фигуре Сергея живо проскальзывала властность. И Анастасия была более чем уверена, что пришла она не вместе с новой работой, а появилась задолго до неё. Она читала, что до того, как занять пост президента, он был убийцей. Народным мстителем, которого не удалось вовремя упечь за решетку. Мужчина, занимавшийся его делом, вскоре пропал, как и вся его команда, состоявшая из двух людей. Их так и не нашли. Уже одна осведомленность о их прискорбной кончине заставляла тревожный звонок бить вовсю внутри её головы, когда он сам к ней заявился. Анастасию не покидало чувство, что Сергей всё знает. Просто пока не показывает, выжидая удобного момента, когда она сама расколется. Выдерживать его взгляды на себе, видя в них теперь нечто большее, чем мимолётный интерес и внимательное считывание собеседника по мельчайшим физическим движениям, было настоящей пыткой. — Итак, вы хотели сделать у меня заказ. — Она не даёт ему повода зацепиться за её поведение, как и не выказывает особого ни радушия, ни неприязни. — Что конкретно вам нужно и почему так скоро? Сергей это замечает. Но он привык быть настойчивым в вещах, занимающих его ум. А Анастасия там плотно успела за несколько месяцев своей подпольной деятельности обосноваться. — Считайте это личной прихотью. — Тонкий звон ударяющейся железной ложки об внутреннюю сторону чашки при размешивании разрезает изредка повисающую паузу. — Не для работы. Я хочу сделать у вас заказ для себя. Теперь она успела осознать, в чем состояла главная раздражающая деталь момента. Он был одет словно с иголочки, в белый костюм и темно-синюю шёлковую дорогую рубашку. От него всего веяло превосходством, хищностью и дороговизной. А она стояла перед ним в одном лишь лёгком светлом домашнем платье и такой же лёгкой темно-синей застиранной накидке, так ещё и босая. В своем доме Анастасия привыкла ходить, как ей было удобно. Полы были с подогревом, окна она открывала только с утра, чтобы проветрить студию перед работой, а потому холодным питерским сквознякам не удавалось ей наступать на пятки. И впервые под столь пристальным изучающим взглядом Твердынская почувствовала укол стыда из-за этой особенности. А она была не обязана волноваться и отчитываться за свой внешний вид в родных стенах. — О, вот оно что. Тогда вы можете обратиться к любому другому художнику как в Питере, так и в любом другом городе любой другой страны. — Её ответ был дан быстро, резко и решительно. Так скрыть свою нервозность было куда легче, чем за милыми улыбками. Анастасия от них уже давно отвыкла. Печаль, спокойствие и твёрдость в своих намерениях — вот те три верных спутника, которые преследовали её, словно призраки, сошедшие со страшного дома на холме. Но это были и не худшие три. Намного было бы хуже, если бы она Разумовского боялась. Ведь за его взглядами то и дело чудилось одно — крепкое осознание, что она не столь бела, как может показаться на первый взгляд. И прибыл он сюда никак не за портретом, а чтобы на всех правах, — установленных, отчасти, им же, — уволочь её под руки, как государственную преступницу. Повезет, если просто депортируют из страны. Анастасия прекрасно знала, что люди, не пользовавшиеся благосклонностью Сергея, кончали куда хуже. Диктатура одного правления сменилась другим. И если при прошлом президенте ещё оставалась относительная визуальная свобода, с захватом власти Сергеем нельзя было теперь и вздохнуть без его дозволения. Он считал, что Россия могла жить и процветать лишь под твёрдой рукой, без дополнительных свобод. По крайней мере, первые несколько лет преобразований государственного аппарата и решений вопросов с законодательством. А это обозначало лишь одно — все обещанные им во время предвыборной кампании свободы, может, и будут когда-нибудь даны, но сейчас людям придется сжать волю в кулак и потерпеть. Ровно точно так же, как было до его прихода. Ничего надежного он не давал, в общем-то, как и люди, сидевшие до него на его месте. Анастасия не могла поверить, что она повелась на его «рекламную шелуху», как и все остальные. Она ненавидела, когда её заставляли чувствовать себя дурой. И ненависть её к Сергею произрастала из обманутых ожиданий, как и у большинства народа, обоснованная. Группа «воронов» следила за порядком в стране, но в Питере, ставшем новой столицей, — то был первый приказ Разумовского, стоило ему заступить на пост, — их численность достигала страшных отметок. Под топот армейских сапог люди забегали к себе в дома в страхе нарушить лишний раз правила введенного комендантского часа. Последствия последнего митинга, прошедшего под лозунгами объявления импичмента новому правительству, принесли лишь большее закручивание гаек. Известно, что случилось это из-за того пренеприятного случая нападения на президента. Сам Сергей во время приведших к дому правосудия людей волнений вышел успокаивать их и спокойно поговорить, стараясь разогнать толпу без лишней крови (настоящий белый Лютер Мартин Кинг, чтоб его). И по итогу получил транспарантом по голове, что стало спусковым крючком для вспыхнувшей борьбы отряда «воронов» и митингующих. И человек, сделавший это, была она. Без маски, безрассудно действовавшая в открытую, как будто показывая, что он ей — не хозяин. Бездумно, яростно и дерзко. Это действие очень хорошо её охарактеризовывало, когда дело касалось отстаивания личных свобод. Тогда о последствиях Анастасия думала меньше всего. А подумать всё же стоило. Взглядом она всё ещё могла отыскать белую полосу, оставшуюся на его щеке. Не стал убирать хирургическим путем. Удивительно, что он решил его сохранить. Для неё это решение оставалось непонятным. Чтобы было чем кичиться в присутствии других политиков? Но после того случая она, вынеся большой горький для себя урок, перестала действовать в открытую, получив арест на все свое имущество и дополнительную слежку. А ещё суд выписал ей домашний арест на полгода и запрет на пересечение границ страны. Мягкое наказание для того, кто посягнул на жизнь президента, но Сергей все ещё пытался выдавать плохую пародию «строющегося пути к демократии». Ну-ну. Показательность здесь была на лицо. — В вашем положении не умно мне отказывать, — тут же констатировал он, не переводя с неё взгляда. — А кто вам сказал, что я умная? Может, я взбалмошная художница, действующая сама себе на уме? — Она гордо вскинула голову, глядя на него сверху вниз. В ногах нет правды, как говорится, но терять выигрышную точку обзора Анастасие было дороже. Ей нравилось смотреть на него именно так, сохраняя за собой хотя бы крупицы хозяйского положения в своей квартире. Глупо, конечно. Но она часто действовала иррационально, по велению сердца, а уже потом — головы. Как назло, чаще всего в его присутствии. Он усмехается. Уголок его полных мясистых губ приподнимается. — Не прибедняйтесь, вам это не идёт. — Как и вам не идут попытки оказывания давления на меня, Сергей. И если вы думаете, что ваше положение заставит меня передумать, как и ваши деньги, то вы глубоко ошибаетесь. — Я и не думал об этом. Хотя вы лишили меня в чем-то преимущества. — Он посмеялся, и смех его оказался хриплым, весёлым, с нотками озорства. Как будто ему нравилось её выводить на необоснованную злость. — Я думал сыграть на том, что внутри вашей квартиры мы с вами не те, кем нас видят обычно. Представьте, что я не президент. А вы не художница, всеми фибрами души желающая меня свергнуть. — Разумовский заметил, как мышцы на её шее от напряжения задергались. Его взгляд стал более пристальным. Под таким невольно хотелось осесть. — О да, я прекрасно осведомлен о вашей деятельности. И, признаюсь, ваша храбрость меня удивляет. Но вернёмся сейчас не к этому вопросу, его обсудить мы ещё успеем. Вы, в первую очередь, профессионал своего дела. И я страстно желаю заполучить себе…вашу картину. Не кого-либо ещё. Чёрт возьми, он все знал. Ей стало от этой мысли нехорошо. Как много он знал? И как давно? Что она способствует розжигу недовольства среди людей? Что переводит деньги подпольным группировкам, создающим прорехи в рядах его наемников? Что он знал? Ладно. Как там говорят: «Держи друзей близко, а врагов — ещё ближе?». Если его редкое присутствие здесь позволит ей следить за ним и за тем, насколько глубоко он погружён в её сокрытую часть жизни, наверно, это выступит даже преимуществом для неё. Её взгляд жаляще в него впился. Она наверняка сильно побледнела в лице. Нельзя было дать понять, что ему удалось одним из своих крючков её поддеть, но пока ещё не зацепить. Анастасия сжала ладонь в кулак. Костяшки её бледных пальцев побелели. — Оставьте свои речи для круга совета и для других людей. Скажите открыто и прямо, чего вы хотите? Он поднялся со своего места. Ловко так, буквально прыжками на длинных тонких ногах обведя вокруг пальца разделявшее их расстояние. В тенях от её работающего камина золотой, живой и опасный, — о, она чувствовала исходящую от него энергетику ещё с того дня, как он показал народу свое истинное лицо, — Сергей незаметно подобрался близко. В медном пьяном свету она могла разглядеть на его лице россыпь кроваво-красных спелых веснушек. — Вы и вправду хотите знать, чего я хочу? — И тон его, вымораживающий до самого основания, заставляет её сильнее впиться в железную подставку чашки, — пальцам становится больно, но она терпит, ровно как и его присутствие. — Потому что мой ответ вам может не понравиться. И она с ответным вызовом шею вытягивает, к нему непроизвольно тянется, а глазами не может теперь перестать цепляться за кровавые капли, на его коже смотрящиеся живым доказательством, что красный цвет — самый опасный во всей палитре. Она роняет выдох. Он его славливает жадно, со смешком щуря медно-золотистые глаза. — От лицемера вроде вас правды мне не услышать. А если и так, то только ту часть, что вы сочтёте нужной мне рассказать. Он широко улыбается. Улыбка у него красивая, хищная, но оголение белых зубов её все ещё не пугает. Ему приятно, что она его не боится. — Но вам я правду сказать могу. Я желаю заполучить ваше время. Ваше внимание, вас…саму. От наглости и его прямолинейности она начинает возмущенно хватать ртом воздух и стремительно краснеть на глазах. Да как он смел? Неужели Сергей смел думать, что она, как те девушки, таскающиеся за ним толпами и смотрящие ему в рот, тут же падет перед его очарованием и прямотой? Для неё это было сродни оскорблению. — Я не знаю, что вы успели себе нафантазировать, мистер Разумовский, но я возьмусь с вами работать не потому, что вы мне симпатичны. Вы мне как раз не симпатичны никоим образом. — Да? И почему же? — В его голосе слышится искреннее удивление, но она прекрасно понимает, что он давно об этом знал. Слишком уж неприкрытым было её сопротивление как в глобальном, так и в узком смысле. — Я смела обмануться ожиданиями, щедро предоставленными человеком, который на поверку оказался не лучше всех тех людей, занимавших его пост до него. — Последнее она буквально прошипела, чувствуя, что вот-вот начнёт исходить желчью, если их разговор не перейдет в другое русло. Её больно кольнуло воспоминание об их встрече во время его предвыборной кампании в картинной галерее «АРКА». Сергей тоже вспомнил об этом. И как его уже тогда завлекла её меланхоличная поволока глаз, смотрящая не в саму картину, а сквозь, как будто за полотном хранилась не бетонная стена, а нечто более глубокое, недоступное не работавшему с красками глазу обыкновенного стороннего зрителя. Со скрещенными руками поперек цветастой куртки, подведенными черными глазами и дымящейся сигаретой меж пальцев, она выглядела донельзя искушенной. И его, ищущего тогда спасения от журналистов и совсем немного покоя в тишине, случайно забежавшего в первую попавшуюся картинную галерею, толкнула невидимая сила подойти к ней. Встать рядом, словно не последнему ценителю прекрасного, — что, впрочем, так и было, — запихнув руки в карманы строгих брюк, и ощутить странную нервозность, похожую на ту, что он испытывал ещё в школе, когда подарил рисунок понравившейся ему девочке. Правильно говорят, что взрослых не существует. Есть лишь только выросшие, побитые жизнью дети. — Вам нравится эта картина? — Она не поворачивала голову в его сторону, даже не преминулась узнать, кто же стал её случайным собеседником. Только вглядывалась пристально в мазки пламенного разрыва красно-оранжевого занавеса и находившихся в пространстве между нежными пересечениями перламутрового, лавандового и небесно-голубого. Кажется, это были тюльпаны. И в них и вправду таилось нечто завораживающее, теплое и тоскливое. Словно человек, рисовавший их, страстно желал вернуться домой. Изредка выпуская клубы дыма вокруг себя, пробуждая в нём смешное желание стрельнуть у неё сигарету, Анастасия, словно читая его мысли, протянула её в приглашающем немом жесте «присоединиться». Сергей вскинул бровь, оглядел не столько брезгливо, сколько удивленно слегка измазанную блеском белую бумажную поверхность, и, не став отказываться, взял сигарету, затянувшись. Его глаза машинально закрылись от удовольствия, дым медленно покидал ноздри. Она не курила крепкие. И запах у них разливался ванильный. Именно он привёл его в этот сектор, подстегнув банальное мужское любопытство, окажется ли это ароматизатор или же всё-таки женщина. — Ленинградские художники ничем не хуже прославленных западных классиков. Хоть чем-то в нашей стране можно без стыда гордиться. Его ответ заставил её улыбнуться и перевести взгляд синих глаз на него. Она пристально сощурилась. — Мне нравятся послевоенные картины. Они дышат свободой и настоящей, подлинной тягой к жизни. Как вы думаете, эта была написана до войны или после? Он сделал ставку на то, узнала ли она его или нет. Но даже если и узнала, он был благодарен отсутствию хвалебных речей и пищащего женского визга. — После. В ней не видно той доли агрессивности и страха, пронизывающей большинство довоенных картин. — Её сигарета быстро тлела меж его пальцев. Как их только ещё не выгнали за нарушение противопожарной безопасности, было большим вопросом. Но в том, что совсем скоро будешь занимать кресло президента, определенно проступали уже свои плюсы. — А вы догадливый, мистер Разумовский. — Она усмехается, запихивает в похожей манере руки в карманы джинс с высокой талией и с него глаз теперь не сводит. — Для политика, видимо, это естественная черта. Вы все проницательные. — А вы?.. — Он описывает ладонью с сигаретой невидимый круг, обозначая её силуэт быстро исчезающей полосой дыма. — Я — художник. Меня зовут Анастасия Твердынская. Он был наслышан о ней. Видел её картины и, честно говоря, ими трепетно восхищался. И если Анастасия и смогла из приличия сдержать своё удивление, то он своё — нет. На его округлившиеся в миг глаза она широко улыбнулась. Она казалась совсем молодой. Больше двадцати пяти он бы ей не дал на первый взгляд. Конечно, в их время прославиться было куда проще, чем в прошлые столетия, — обычно единственным фактором, прославлявшим художников тогда, становилась либо безвременная кончина, либо же огромный скандал, — но всё равно за плечами этой девушки лежал удивительно богатый багаж из слухов, хвалебных рецензий и его собственного хорошего отношения. Без удачи здесь явно не обошлось, но он бы оскорбил её столь очевидно напрашивавшейся мыслью. В её работах лежал титанический труд, как он знал. И неприятная история ссоры с единственным живым родственником, отнесшимся к её желанию стать художником на первом курсе экономического с истинно снобистским пренебрежением и привычной щепетильностью родителя в подходе к дальнейшей судьбе своего чада. — Я бывал на ваших выставках. Вы очень красиво рисуете. — А я слушала ваши выступления. Вы красиво говорите. Но хочется верить, что за одними лишь речами стоят будущие настоящие действия. И что вы сделаете нашу страну и вправду свободной. — Знаете, как человек, считающий ваш стиль схожим со стилем Микеланджело и являющийся его глубоко преданным фанатом, могу лишь отметить, что ввергать нашу страну в худшее положение я не стану. Реформации неизбежны. И стоять у их истоков станет честью для меня, — довольно отозвался он с широкой ухмылкой. Повелась ли она тогда на его лесть? И была лесть — лестью? Анастасия до сих пор не знала ответа на этот вопрос. Но она помнила, как сильно у неё забилось сердце от его похвалы. Влюбленно, страстно и так глупо. Банальная вежливость покоряла её до глубины души, если её правильно преподносили. — Вы второй человек за всю мою практику рисования, который столь высоко отзывается о моих работах. Сейчас же она чувствовала себя полной дурой, что пригласила его тогда на кофе. Говорила с ним до позднего вечера о искусстве Возрождения и тайне становления Микеланджело в качестве художника. И что в будущем посвящала специально свои работы его продвижению, агитируя людей за него голосовать. Слишком успешно и хорошо выполнив работу, о которой её не просили. Анастасия не любила, когда её заставляли чувствовать себя глупо. Но ещё более её оскорбило разочароваться в человеке, который, — вполне возможно, — ей нравился. Её взгляд исподлобья был готов прожечь дыру в его аккуратном покатом лбу, обрамленном прядями рыжей чёлки. Улыбка Сергея стала холодной. Взгляд — цепким и недружелюбным, но в то же время на дне его глаз горело нечто живое, возбужденное и пульсирующее, как будто он только и ждал грубых слов с её стороны. — Вы обвиняете меня в лицемерии, когда сами свои действия скрываете за маской доброты и полного равнодушия к происходящему в стране. Тогда как я действую в открытую и не даю людям больше питать надежд на свой счёт. — Он расцветает на глазах острой кривой улыбкой. — И кто тут из нас двоих лицемер? — Голос его полнится самодовольством, из-за чего у неё на физическом уровне начинает зудеть левая ладонь от желания врезать ему по лицу. — Я не дура, чтобы лезть под трибунал в открытую, — с вызовом отвечает она. — Действительно, я вас дурой и не считаю. — Он урезонивает её пыл. Пламя играет на конце его ресниц золотом. — Вы очень умны, Анастасия. И вы мне как раз за это, да и за многое другое, нравитесь. Ей хочется верить, что он не смог расшевелить в ней старое гнездо чувств, свившееся в ней ещё в их первую встречу. И что не из-за них она, подавив в себе раздувшееся пламя негодования, тушит его в единый миг. И дело вовсе не в том, как близко он сейчас к ней стоит, как и не в заискивающих смешинках в уголках его глаз. — Я — профессионал, — выдохнув, продолжает она уже спокойнее, оставляя его признание без комментариев. — И несмотря на всю мою неприязнь к вам, как личности, Сергей, я за работу возьмусь. Жду вас завтра в два часа дня. Приезжайте без опозданий. И не смейте более обвинять меня в моем доме во лжи. — Анастасия предупреждает всего один раз, но Разумовскому и этого хватает, чтобы ощутить весомость её слов. Она не любила повторяться и вкладывала максимум сил и смысла в свои слова. Благодаря этому в них чувствовалась твёрдая фундаментальность. И именно эта черта приносила ему куда большее удовольствие в общении с ней, чем с другой половиной не_близких_знакомых. — Иначе в следующий раз вы грозитесь остаться за порогом моей квартиры, а не в ней. — В два часа, без опозданий. Что-нибудь ещё? — Ей кажется или в его взгляде горит восхищение? — Может, нужно что-нибудь привезти? — Всем необходимым я вас обеспечу. А теперь, если вы закончили с чаем, перейдем к обсуждению самого заказа. Что вы хотите увидеть? Когда она вставала на путь, уже много раз ею изученный, становилось спокойнее. Анастасия тотчас переставала чувствовать нервозность, превозносясь в деле, в котором занимала не последнее место. В котором разбиралась и не видела конкуренции. Не тягалась в том, чтобы обмануть себя и другого. — Портрет. Я хочу заказать у вас портрет, мисс Твердынская. Меня всегда поражало то, как живо и реалистично вы изображали людей. Особенно взгляд. Эта деталь цепляла меня больше всего. — Он наклоняется совсем близко, и его тень накрывает полностью её фигуру, захватывая её и заставляя саму Анастасию отступить на один шаг назад. — Вы говорили на одной из своих выставок, что хороший портретист может перенести и обнажить душу заказчика на картине, если только того захочет. Его шепот опаляет её ухо, но она не находит в себе сил сдвинуться с места, болезненно завороженная тем, как сильно забилось её сердце. — Интересно, что же в итоге выйдет из-под вашей кисти со мной? Она поднимает на него взгляд. И шумно сглатывает с тихим выдохом. В висках горячо и надсадно пульсирует. — Не мне решать это, мистер Разумовский. — Она вновь старается стать холодной и безразличной, насколько может, возвращая себе самообладание. — Поэтому я страдаю не меньшим любопытством, чем вы сами. Она ощущает себя, как рядом с гадюкой, неожиданно найденной в траве. Взгляд завороженно застыл на чешуйчатой серо-зеленой коже, а страх ледяными когтями сковал внутренности, не позволяя шевельнуться. Уголки его губ вновь приподнимаются в понимающей улыбке. Словно она не первая и не последняя, кого его близость доводит до полуобморочного состояния. — Время покажет, значит. — Время покажет, — подтверждает она.

***

— Полнейший пиздец. Лера не всегда была избирательной в выражениях. После недавно прогремевшей в её сложноустроенном графике свадьбы с бывшим наёмником и приобретения должности главврача больницы — тем более. Она выглядела не менее уставшей, чем сама Анастасия, с её розовой помятой рубашкой под белым развивавшимся халатом на фоне посеревших стен и осыпавшейся тушью под глазами. Твердынская задавалась невольно вопросом, сколько часов в сутки Лера успевала поспать, да и спала ли она вообще? Вадим иногда любил вставить словцо, что работа любит Леру ещё более жарко и часто, чем он в период после медового месяца любил Макарову на её же столе. Повод для ревности нешуточный, но Вадиму, не так давно отошедшему от нелегальных дел, прикупившему для них недвижку в Париже и вновь ушедшему с головой в преподование истории, было не до этого. Ревновал он только для вида. А ещё чтобы повеселить саму Леру, конечно же, и заставить Анастасию с красными кончиками ушей давиться содержимым своей пинты. Честно говоря, Твердынская уже давно перестала представлять, как её жизнь сложилась бы без присутствия этой парочки в ней. Будучи абсолютно разными, они идеально гармонировали на всех уровнях семейных отношений, являя собой настоящий пример идилии, к которой хотелось стремиться. Анастасие всегда в их присутствии было комфортно. А ещё Вадим шутил, что если она так и будет прозябать одна, то они с Лерой загребут её к себе в руки. Вроде бы шутка-шуткой, но Твердынская то и дело ловила на себе заинтересованные взгляды не совсем дружеского характера с их стороны, заставлявшие её невольно задумываться о том, достаточно ли долго она одна, чтобы согласиться на полиаморию, а если нет, то насколько скоро ей стоило начать себе кого-то искать, чтобы этот вопрос не решили за неё? Впрочем, вопрос личной жизни сейчас стоял не совсем к месту. Её занимало больше то, как, блять, так вышло, что ей придётся работать на протяжении нескольких месяцев с человеком, которого она ненавидела лютой ненавистью и от которого пыталась уже полгода как скрывать свою нелегальную деятельность по спонсированию мятежников? Оставалось загадкой. — Да уж. — Анастасия трагично глубоко затягивается, подпирает подбородок кулаками и устремляет взгляд прямо перед собой. — Иначе и не скажешь. — И что же? Ты и вправду возьмешься его рисовать? — А что мне ещё остаётся, Лер? Он и без того дал мне чётко понять, что он обо всём осведомлен. То, что я всё ещё не в тюрьме, большая удача. Для Твердынской всё ещё оставалось загадкой, почему Разумовский её не закрыл за решёткой. Проблем от её действий приходило вдвое, а то и втрое больше, чем от других людей, точащих на него зубы и кинжалы. В чём крылся подвох? Он ей за транспорант решил так мучительно отомстить? Если да, то ей стоило бить в тот раз посильнее. Повод был бы хоть не таким смехотворным. — Или же всё куда проще. — Лера пыхтит устало сигаретой, присаживаясь рядом с ней на ступеньки. Полная антисанитария и испорченная белизна ей обеспечены, но обход совершать всё равно ещё только через два часа. Успеет переодеться. — Он тебя всё ещё не посадил, потому что ты ему нравишься. — Чего? — Анастасия посмотрела на неё так, словно из-за отсутствия толкового отдыха Макарова начала нести беспросветную чушь. — Лер, по-моему, тебе пора взять отпуск. — Да перестань, Насть. — Лера отмахивается. — Если мужик появляется на пороге твоего дома, даже будучи президентом, почти в двенадцать часов ночи, это о многом говорит. Мне кажется, врезав ему транспарантом по башке, ты окончательно закрепила в его глазах статут недоступной девицы, к которой его будет по классике жанра тянуть и «зудеться». А он не похож на мужчину, который отступит до той самой поры, пока не получит желаемое. Лера выдержала паузу, чтобы затянуться, а потом стрельнула в неё карими глазами с плохо скрываемыми смешинками: — Другой вопрос, нравится ли он тебе. Вот это уже более важно. — Да как мне может нравиться эта изворотливая змеюка? Он даже в моем доме вёл себя, как король! Ходил давил на меня своими авторитетом и эго, которые занимали всё свободное пространство в комнате! — Анастасия начала активно всплескивать руками, повышая голос, но, получив предупреждение от Леры, чтобы она вела себя потише, опустилась до шипящего шёпота: — Да будь у меня возможность, пырнула бы его ножом и всё. Трагично завершил бы свой век, как бедный Цезарь. Но у меня её, к сожалению, нет, как и желания стать в глазах людей великой мученицей, сражавшейся за благое дело. «Это уже больше подходит для самого Сергея», — не озвучив свою мысль, но чётко поймав её за хвост и обрисовав в своём воображениями со всеми трагичными подробностями, подумала Анастасия. — И что тогда? Страна бы опять осталась без рулевого. Знаешь, какая бы задница сейчас ни стояла при Разумовском, без него может стать ещё хуже. Ведь на смену ему никого нет. А я бы не хотела переживать 90-е заново. Твердынская резко на неё посмотрела, прищурив глаза: — Всегда можно поискать варианты. Нельзя же оставлять всё так, как оно есть. Лера приложила ладонь к голове и удрученно вздохнула. Когда-то давно у неё тоже было такое же обострённое чувство справедливости. А потом она вышла замуж, увидела, что мир не чёрно-белый и не ставит тебя в тупиковые ситуации с принятием лишь одного верного решения. Такими обычно их делают сами люди, возводя в степень нездоровой агонизированности. Но в конкретном случае Анастасии Макарова видела, что перспектив для выхода из сложившегося переплета есть, как минимум, несколько. Количество их, правда, уменьшалось по мере осознавания, что, если Твердынская и вправду приглянулась их новому президенту, он так просто её не отпустит. Поэтому Лера придерживает и выдаёт один единственный вариант, написанный и продублированный несколько раз в письме ещё Николаем: — В конце концов, что у тебя, что у меня всё ещё есть возможность свалить отсюда. Мы с Вадимом прикупили квартирку в Париже, отходные пути у нас благодаря его знакомым тоже есть. Если что, ты всегда можешь поехать с нами. Мы тебя приютим, пока ты будешь выставляться в Париже. Если выставки пройдут удачно, сможешь со временем съехать. Лера мягко на неё взглянула. Анастасия, фыркнув, притушила сигарету об угол лестницы. Сейчас для неё мир представал в крайне недружелюбном свете. — Пока есть возможность бороться, я буду бороться. Но за предложение спасибо, буду иметь в виду. Анастасие не хочется думать, что, помимо висящего на волоске шанса изжить Сергея с его поста и её трепетного отношения к этому городу, её удерживает здесь что-то ещё, что не позволило бы ей на предложение Леры когда-нибудь согласиться.

***

— Я прошу, чтобы он убрался отсюда. Мы с вами так не договаривались. Господи, это будет ещё сложнее, чем она могла себе представить. Сергей поднимает на неё непонимающий взгляд, лицо его вытягивается, но он не спешит отдавать приказ пришедшему с ним громиле уйти восвояси. — Я не могу работать, когда здесь находятся ваши люди, — с нажимом продолжила она, размахивая палитрой с уже нанесенными красками. — Мы договаривались, что будем с вами одни. — Боюсь, я не могу Олега отправить постоять за дверью. При всём моём уважении к вам, полностью без охраны я нигде не хожу. И у вас оставаться не стану. — Я не собираюсь работать бок о бок с одним из ваших псов, Сергей. — Анастасия славливает пристальный хмурый взгляд так называемого «Олега», который занимает своими габаритами половину её несчастного дивана, и отвечает ему таким же тяжеловесным недоверчивым взглядом. Не человек, а ходячий кусок тестестерона. Да такой одним ударом бы смог размозжить её голову об стену, если бы только захотел. — Не стоить судить людей только по их работе, — хмуро парирует Сергей, в голос которого закрадываются нотки неудовольствия. — Я Олегу доверяю, как самому себе. И он причинять вам вреда никакого не собирается, если вы не дадите ему повода. Анастасия тут же вспыхнула. Сначала он опоздал на два часа, заставив большую часть заготовленных материалов испортиться, потом притащил с собой этого верзилу, хотя она просила его приехать в одиночку для лучшей установки связи (Сергей ещё тогда пошутил, что это начинает походить на тайные встречи, близкие к свиданиям, на что Твердынская красноречиво закатывала глаза и кидалась остротами), теперь ещё и начинает с ней препираться и спорить! Ко всему прочему, необходимый для начала работы над наброском свет ушёл, потому что его светлейшество сочло нужным заехать по пути сюда за одеждой! Вдох-выдох. Ей нельзя срываться. Нужно было успокоиться, стать вновь холодной и не прошибаемой, как скала. — Я прошу вашего…друга подождать в машине за дверями. Даже если я что-либо вам сделаю, уверена, у вас найдется способ с ним связаться, чтобы он пришёл и избавился от меня, — холодно замечает Твердынская, кидая ещё один неприязненный взгляд в сторону мужчины. — Иначе можете забирать вещи и покинуть мой дом. — О, значит, такая возможность всё-таки есть? — Сергей едко ухмыляется, под давящим взглядом Анастасии сдаётся и кивает Олегу, чтобы он вышел. — Ничего, Олег, если мастер просит, значит, иди. Я, если что, и сам с ней справлюсь. Последнее он бросает вместе с пристальным взглядом на неё. Если это была непрямая угроза, направленная, чтобы её запугать, он попал мимо. Не на ту напал. Скрестив руки на груди, Анастасия самолично вызвалась проводить Олега за дверь, с совершенно невозмутимым видом заявив, чтобы тот возвращался через два часа. И, захлопнув дверь перед его носом, отправилась обратно. Её дом — её правила. Им обоим, кем бы они не являлись, стоило бы это запомнить. — Итак, поскольку вы опоздали, нам придётся работать при свечах. В моих работах очень важен натуральный солнечный свет. Он помогает уловить блики на коже, распознать её матовость и передать лучше структуру. —Подготавливая всё необходимое и игнорируя его шагающий за нею нацеленный в спину взгляд, Анастасия зажигала ароматические свечи с вишней, расставляя их вокруг тахты. Теперь это было похоже на кружок по вызову Сатаны. — Вы всегда такая резкая, или это я вас заставляю волноваться? — спросил он её томительным шёпотом на ухо, прихватив за локоть, когда последняя свеча оказалась выставлена на консольный прилегающий к тахте столик. — Не хватайте меня, когда вам заблагорассудится. — Анастасия красноречиво посмотрела на его пальцы, и он неспешно разжал их. — Я вам не одна из тех девиц, что за вами таскаются. — И всё же вы не ответили на мой вопрос. — Он с улыбкой склонил голову к плечу. Длинные рыжие волосы, облизав белую ткань пиджака, сползли к нему на спину. — Поймите одно: все правила, которые есть внутри этого дома, касаются и вас. Будь вы хоть Господом Богом, я бы всё равно взялась с вами работать на своих условиях. — Мне жаль, что мой поздний приезд так вас огорчил. Я могу как-то исправить свой промах? — Театрально вздохнув, Сергей с трепетным хлопаньем ресниц на неё уставился. Настя в который раз убеждалась, что при близком рассмотрении его внешность ей казалась всё более необычной. Более…неординарной и запоминающейся. Ресницы тонкие, далеко друг от друга расположенные, по-женски длинные. Разрез глаз кошачий, нос с лёгкой горбинкой, усыпанный этими_цепляющими_кроваво-красными_веснушками, и губы… Вот уж давно ей не приходилось видеть заказчика со столь эстетичным, мать его, ртом. Проследив её задержавшийся на губах взгляд, Сергей провёл по ним языком. И Анастасия, никак не ожидавшая зацепиться за вальяжно скрывшийся кончик зернисто красного столь пристально, ощутила жар во всём теле. — Так что скажете? Я весь ваш. Руководите мной. Он будто знал, что нужно было говорить, чтобы запустить томительные реакции в её теле. При всей его власности с этим псевдопокорным огоньком в глазах он вызывал у неё смешанные чувства, в которых не было абсолютно никакого смысла. Она должна была оставаться к нему беспристрастна. Хотя, по своей сути, Анастасия понимала, что это было глупо, невозможно и, пожалуй, недостижимо. Если художник почувствовал страсть, поведясь на её манящий зов, словно на пение сирены, он не сможет полностью от неё обособиться. Поэтому половина из них ещё в прошлом славилась обширными любовными похождениями. — Раздевайтесь. Мне нужно сначала понять… посмотреть, то есть, фактуру вашего тела. Чтобы набросать отдельно и процесс рисования в одежде в следующий раз шёл легче. — Зачем же в одежде? — удивился он, словив её непонимающий взгляд, добавляя: — Это ведь для себя, сам портрет я буду показывать только близким друзьям. Можем и поэкспериментировать. Он раздувал угли её любопытства с двойным усилием. Высматривал реакцию. Анастасия, сморгнув, выдала первое, что пришло ей на ум: — Давайте лучше начнём с того, что было заказано. Рабочего портрета. А в ходе рисования можем попробовать добавить декораций. — Как скажете. — С хитрой улыбкой кинув на неё последний пристальный взгляд, Сергей проследовал по указанию к тахте, начав раздеваться. Анастасия подготавливала карандаши и пыталась перетащить мольберт так, чтобы свет одинаково падал и на холст, и на самого Сергея, не закрывая его от неё. Процесс выстраивания освещения без солнца был муторным, и потому обращать внимание на Разумовского она скоро перестала от слова совсем. Однако когда подготовка была закончена, и Анастасия взялась за карандаши, наметив для себя первыми бросками тахту, она, переведя взгляд с холста на Сергея, задохнулась. Сердце её ушло в горло, когда она увидела их на его спине. Эти кроваво-красные веснушки стали её верной погибелью, заставившей рациональность полностью капитулировать перед вспыхнувшим и открывшимся в ней чистым, бьющим источником вдохновением. Они близкой скучкованной россыпью покрывали его точеные бледные плечи, реже уже спускаясь по такой же мраморно-бледной спине с заметно проступающими натренированными мышцами. Цепь позвонков с западавшими тенями можно было зрительно пересчитать. Дребезжащий восхищенный выдох против воли покинул её рот, заставляя Разумовского мгновенно к ней развернуться. Вот к этому жизнь её не готовила. Намного легче ненавидеть человека, когда ты не знаешь, как он выглядит под одеждой. Но теперь, увидев его, Анастасия не понимала лишь одно: как у человека с таким чёрным сердцем могло быть столь прекрасное тело. И почему на неё оно произвело впечатление того самого «щелчка», о котором от других художников ей лишь доводилось слышать, но самой ни разу на практике не испытывать. Кажется, у Герды Вегенер при виде её мужа в женском одежде случилось нечто похожее. Это было сродни наваждению: она тотчас поняла, что будет до конца своей жизни изображать именно его в каждой своей картине. Даже если напрямую он не будет там заявлен, даже если будет кто-то ещё. В каждой идее будет всё равно он. Почему он? Боже, почему? — Мисс Твердынская? Его вопрос словно выдёргивает её из-под толщи воды. Звуки вновь обостряются, взгляд перестает фокусироваться на его щеках, которых хорошо было бы увидеть не такими бледными. Им не хватает здорового розового или больше красного цвета. В горле становится сухо. Она сглатывает. И понимает, что пялится на него с абсолютно красным лицом. С ней такое впервые. Это странное притупленное благоговение накрывает её с головой, и Анастасия совершенно не ведает, что с ним делать. Именно это испытывал Пегмалион, когда увидел Галатею в полном её готовом виде? Когда она оживала у него под руками? Это чувство разрывало Эроса, когда он похищал Психею? — Извините. — Она прочищает горло, слыша, что голос со стороны кажется хриплым, моргает и переводит не без усилия взгляд на холст. — Сейчас начнём. Примите наиболее комфортную для вас расслабленную позу. Мне нужно посмотреть на ваши мышцы… Без напряжения. Набросать их пока без динамики. Понял ли он всё уже тогда? Что это было нечто особенное для неё, что-то, о чём она не догадывалась, но её подсознание заранее считало за неё, затаив в своей глубине, ещё после их первой встречи? На Сергея и раньше, конечно, смотрели не без восхищения как представительницы женского, так и мужского пола, но её взгляд… Этот взгляд вызвал в нём ещё большую бурю эмоций, чем все их словесные перепалки. Чистый, искренний. Живой и настоящий. Такими глазами художники вроде неё не смотрят на любого заказчика. Он был уверен. Он прочувствовал это нутром. — Как скажете. Поправляйте меня, если что. — Конечно. — Отлично. Повисает комфортная, разбавленная лишь звуком скользящего по холсту карандаша тишина, кажущаяся ей тёплой, лишенной прежнего искрящего напряжения. Позволяющая сосредоточиться и полностью уйти в следование скользящему красному грифелю, отвлекаясь лишь на редкие поправления Сергея в позе. Но сталкиваться с ним глазами было теперь тяжело. То и дело заглядывая в них, она видела это насмешливое мягкое выражение, словно он оценивал и понимал происходящее всё лучше, чем она сама. Когда первые линейные очертания предмета и фигуры стали получаться, Анастасия с увлеченным видом старалась придать им декоративности. И всё же в композиции чего-то не хватало. Выходило слишком…голо. По привычке начав щелкать, словно чувствуя, что идея практически оказалась поймана за хвост, Твердынская постучала обратной стороной карандаша по нижней губе, следом прихватив её зубами с тихим вздохом. Не один Сергей умел перенимать здесь всё внимание на себя. Проследив даже за столь незначительным жестом, Разумовский поймал себя на том, что хотел бы сам сделать также, только заменив её зубы своими. — Вы так задумчивы. Что-то не так? Его голос, полнящийся томностью, из-за длительной тишины слегка хрипящий, заставил её вынырнуть из своих мыслей. — Вам чего-то не хватает. Не могу пока понять, чего именно. Вашу кожу нужно чем-то оттенить. Чем-то украсить, разбавить… «Кровь с молоком, кровь с молоком…что можно добавить красного ещё, чтобы не сделать слишком пошло?» Отойдя неспешно от своего рабочего места (своей безопасной, огорожденной от его обаяния холстом зоны), Анастасия медленно подошла вплотную к Сергею, неожиданно приподнимая его голову за подбородок. Хватка у неё была цепкая, пальцы тонкие, на них можно было заметить парочку серебряных колец. Она всматривалась внимательно в его лицо, словно в нём крылись ответы на мучившие её терзания. И Сергей со странной смесью трепета и восхищения отмечал, какое влияние эта женщина своей энергетикой на него оказывала: от неё веяло властностью, совсем как от него, но не дикой, а величественной. Такой хотелось безропотно сразу же подчиниться. Сердце его против воли забилось быстрее. — В следующий раз купите вместо бесполезных шмоток красное бархатное одеяло с золотыми кисточками. — Наконец, разомкнув момент повисшего ожидания и их затянувший зрительный контакт, Анастасия отступила, убирая руку. Ему захотелось, чтобы она мгновением позже вернула её обратно. Но он ей об этом, естественно, не сказал, слишком глубоко задумавшийся над ломающим горячим ощущением во всём теле. — Хотите меня прикрыть? — сорвалось с губ насмешливо. Он смотрел долгим взглядом на неё исподлобья, обводя подушечками пальцев свой подбородок. От её ногтей остались едва ощутимые следы. — Хочу вас украсить, — ответила мгновенно она. — Вы и без меня знаете, какой красотой обладаете. Но я, как художник, вижу, чем можно было бы на картине её выгодно выделить. Приезжайте в четверг, Сергей, на сегодня мы закончили. Анастасия была горда собой, что смогла выдержать этот странный, не поддающийся описанию момент единения. Её словно прошибало током каждый раз, когда она его случайно и уж тем более специально касалась. Не повестись в тот же момент, когда он так покорно на неё смотрел, было невыносимо сложно. Но она справилась. Кажется, Сергей и сам был рад, что их странная игра, непонятная по своим правилам и грядущему исходу, продолжилась. Или же в его глазах мелькнуло разочарование? Кто знает. Он одевается молча, она вслушивается невольно в шуршание его одежды, чувствуя, что Сергей больше на неё не смотрит. Наконец-то Анастасия заручилась передышкой, чтобы привести мысли в покое. Выпить бы чаю и завалиться спать… Слишком уж много сил съедало его присутствие, после которого тянуло ну уж никак не к книжному шкафу, а только в постель. Подобные тенденции могли бы начать её напрягать, если бы Анастасия ни была столь глуха к своим чувствам, начавшим расцветать в ней буйным цветом. — Позволите взглянуть на то, что получилось? — Боюсь, не в этот раз. Наброски ещё совсем голые, их нужно дорабатывать. Не хочу, чтобы вы, посмотрев на них, резко разочаровались в моём таланте. В момент, когда она собиралась уйти на кухню, он резко перехватил её руку, прижимаясь к обручу третьего кольца на безымянном пальце губами. Не будь Анастасия в шоке, ладонь она бы тут же выдернула. Но всё, на что она была способна сейчас, это с круглыми подведенными глазами смотреть на его лисью улыбку и пожирающий блестящий взгляд. В его ладони с длинными, покрытыми теми же редкими веснушками пальцами её рука казалась на удивление маленькой, полностью сокрытой под горячим перебирающим костяшки прикосновением. Руки у Твердынской всегда были холодными. Напротив же ей, ладонь Сергея казалась раскаленной и притягательно горячей. — Не переживайте, мисс Твердынская, в вашем таланте я уверен на сто процентов. Как и в вас самой. Если что-то будет нужно, мой номер на вашем столе. Уже у двери он ей широко улыбнулся: — С нетерпением жду встречи. До свидания.

***

— Ты серьезно собрался за ней следить? Олег, появившийся в дверном проеме его кабинета, выглядит так, словно он был отцом, заставшим своё дитя за просмотром порно, так ещё и без одеяла, в открытую. Сергей невинно похлопал глазами, продолжая заниматься настройкой камер. — А почему нет? Узнаю лучше, что она любит. Какую музыку слушает, какую кухню предпочитает… Да и заодно проконтролирую, чтобы она не наделала глупостей. — Последнее Разумовский добавил со знанием дела; при всех его играющих и кипящих симпатиях к Твердынской, он прекрасно был осведомлен, что не в открытую, но она продолжала пытаться помочь сломать его режим и пустить все его старания прахом. Упорная девушка, Сергей не мог этого не отметить. Заметив, что Олег продолжил с вскинутыми бровями на него пялиться, облокотившись о дверной косяк и скрестив руки поперек красно-черной клетчатой рубашки с коротким рукавом, Сергей застонал. — Что ты так смотришь? По-твоему, это слишком? — Не знаю даже, Серый. Это вторжение в личную жизнь всё-таки. И если ты руководствуешься не тем, что обязан следить за ней, как за возможной политической преступницей, то я должен тебе доложить: это походит на какое-то извращение. Сергей почувствовал, что на лице стало предательски горячо. Олег же в лице не изменился. — Почему прямо нельзя спросить? — Да потому что при самом нашем близком контакте, если ты помнишь, она мне транспарантом по голове заехала, — прошипел Разумовский, словно разом оживляя в памяти все неприятные ощущения от разбитой брови, полной дезориентации и горькой досады, что девушки, которые ему нравятся, обычно не отвечают ему взаимностью. Правда, сейчас Сергей не мог ручаться на сто процентов, что он ей не нравился. Её взгляд, направленный на него, когда он только снял с себя одежду, до сих пор волновал и заставлял кровь закипать. Нет, думалось ему, такие взгляды не могли иметь под собой почву безразличия. Этот взгляд был предвестником грядущей разрушительной всепоглощающей страсти, перед которой люди сдаются совершенно внезапно, словно повинуясь внутреннему первобытному зову, граничащему с возвышенным чувством, о котором Сергей не привык думать, не привык…заговаривать. Но которое, как оказалось, было способно затронуть и его самого. Частично. — Она мне нравится, Олег, — как-то уж очень обреченно донеслось со стороны Сергея, опустившего сосредоточенный взгляд на свои остановившиеся в печатании пальцы. Вся его сгорбившаяся фигура приняла трагические очертания. Олег неопределенно повел ртом, почесал шею и, оттолкнувшись от косяка, подошёл ближе. Похлопал по плечу, возвращая внимание Сергея к себе. — Она мне показалась той ещё стервой, но мне кажется, что это только образ. За ширмой скрываться может что угодно. Не попробуешь, не узнаешь точно. Было ли это своеобразным благословлением с его стороны? Сергей не знал, но, не заметив никакого давления со стороны друга детства, с уверенной ухмылкой кивнул и с ногами забрался в рабочее кресло. Кожа под его руками заскрипела, камера загружалась, пиксельно выдавая ультрачеткое изображение. Забавно, но он очень вовремя решил посмотреть, чем она там занималась. Она занималась ужином. Включив Uptown Girl Билли Джоэла, летала от одной сковородки к другой, очень заразительно двигая бёдрами и пританцовывая. Готовила, кажется, пасту путанеска (Сергей не был силен в рецептах, но Олег, одним глазом всё же решивший тоже заглянуть в экран чисто из любопытства, определил по сырно-сливочной заготовке для соуса, что это именно она) и звучно подпевала американскому стиляге, не всегда попадая в тон, но очень старательно напрягая связки. И Разумовский, не в силах справиться с тёплым распространяющимся чувством внутри груди, подперев подбородок, откровенно залипал, во все глаза следя за тем избытком позитивных эмоций, которые она могла являть, но при нём закрывала на замок и топила, подобно сундук с сокровищами, на дне своего сердца. У него было ещё чем заняться. Не просмотренная корреспонденция с Си Цзиньпином угрожающе лежала на столе, кренясь и практически спадая на пол, совет просился на линию, чтобы обсудить дату третьего чтения нового закона об обороне, но Сергей, решив, что на сегодняшний вечер он будет не доступен для внешнего мира (разве что для того, который перед ним открылся), отфутболил их всех, впитывая в себя каждую деталь закрытого от него истинного образа. Она хранила засушенные специи в пузатых прозрачных банках на полочках, украшенные винтажными этикетками с названиями, прованские травы висели у неё в виде пучков, прикреплённые к железной панели на стене. Любила пиано-рок и потому Сергей уже отмечал для себя, что ей бы наверняка понравилась подаренная пластинка с Элтоном Джоном. Убирала то и дело со смехом (от которого замирало сердце) вьющиеся светлые волосы от лица, когда те грозили попасть вместе с соусом в пасту. Пила мятный чёрный не очень крепкий чай и то и дело задумчиво смотрела в окно, когда за ним мелькала молния. Её пальцы летали вокруг фарфоровой чашки, не касаясь её, словно она перебирала клавиши пианино. И Сергею было смешно от мысли, что только иллюзорное домашнее одиночество позволило ему её настоящую узнать. Что ему было делать с открывшимся образом, до которого возможности добраться он не видел? Барабаня сложенными на животе руками и крутясь в кресле, Разумовский понял, что поиски верного пути к женскому сердцу — куда более труднорешаемая задача, чем одобрение федерально конституционных законов, которым ему ещё предстояло заняться. Бросив прощальный взгляд в экран, он почувствовал неприятную смесь тоски, когда по-кошачьи гибкая женская фигура, потянувшись в разные стороны, с улыбкой выключила музыку и свет, задерживаясь глазами в том месте, где находилась камера. Она была маленькая, не велика вероятность, что Анастасия её заметит. И всё же, поймав этот ласковый сытый довольный взгляд, Разумовский твёрдо решил для себя стать однажды его первопричиной. В чём-то Валерия на его счёт оказалась права — он не умел останавливаться и не видел перед собой препятствий, если ставил для себя цель.

***

— Да вы сегодня вовремя. Что, неужели пробки перед вашей устрашающей машиной раступились, а в магазины вас перестали пускать? Конечно, она его встретила смесью сарказма и колкостей. Стабильность в этом мире никуда не делась. — Боялся вызвать очередную свирепую вспышку гнева своим опозданием и расстроить вас. А пускать ваше вдохновение псу под хвост себе дороже, не правда ли, Анастасия? Он стреляет в неё глазами и, закрывая зонт, проходит внутрь. Запах трав, ягод и мёда с орехами обдаёт вместе с тёплым воздухом лицо и настойчиво просится в ноздри. Глубоко вздыхая, Сергей радуется, что наконец-то получил желанную передышку, испытывая непривычную смесь облегчения и расслабления внутри не своих стен. За последние три дня интенсивной работы он очень сильно вымотался. Она пристально на него взглянула. — Правильно понимаете расклад. — Смешок. — Идёмте. В этот раз они приступили к работе куда быстрее. Тахту пришлось передвинуть к окну, находившему в потолке. Сергей и в прошлый раз заметил люк, но не придал этому большое значение. Как оказывается, он в потолке был сделан не случайно. — Я думал, вы очень бдительно относитесь к противопожарной безопасности. Чиркнула зажигалка. Зажав между губ сигарету, Анастасия ответила на вопрос Сергея без слов. Он заметил, что зажигалка была серебряная, начищенная до блеска, но потрепанная временем. — Любое чувство абсолютной безопасности иллюзорно. Проследив его заинтересованный взгляд, она достала привезённое покрывало, расправляя его. Ткань скрыла на какое-то время её из его поля зрения. Анастасия с наслаждением проскользила пальцами по бархату, выдыхая дым через ноздри и прикрывая глаза. Идеально. Даже её пожелание насчёт кисточек учёл, будь он неладен. — Это папина. Ему когда-то её подарил его друг из администрации президента. — Знаю, что вы с детства крутитесь в политике. Ваши родители вызывали своими действиями уважение. Не каждый бы пытался переменить в нашей стране хоть что-нибудь изнутри, — патетично заметил Сергей, снимая с себя одежду и располагаясь на уже ставшим привычном месте. — Да, пока были живы. — Она отвела сигарету в сторону, чувствуя неприятные пульсации в горле из-за того, куда свернул их разговор. Продолжать его у Анастасии не было никакого желания. — Снимайте всё. Я вас прикрою. — Всё? — На долю секунды он даже запнулся, удивляясь, насколько она, в отличие от него, оставалась спокойной. — Да, всё. Мне нужно два раза повторяться? Сергей медлил, выдерживая её внимательный изучающий (выворачивающий наизнанку и обнажающий в нём абсолютно всё) взгляд, прихватив белые боксёры пальцами, а потом резко опустил их вниз. Почему-то она была не удивлена тому, что увидела. Всё было в точности, как она представляла. — Да вы непрошибаемая. — Вы представляете, насколько рано я лишилась натурной девственности, увлекаясь рисованием с 15-ти лет? — Она смотрела на него насмешливо, проводя сигаретой по нижней пухлой губе. — Вы не первый и не последний, кого мне приходилось и предстоит нарисовать голым. Однако Сергей не догадывался, что он был единственным, вызывавшим своим видом у неё трепет и откровенное животное желание, тянущее между ног настолько ощутимо, что Анастасие захотелось в это же мгновение удалиться ненадолго в ванную комнату. — Вы убили всё очарование момента. — Он сдул прядь пламенных волос с лица, шутливо фырча. «Скажите спасибо, что только его…» — мрачно пронеслось в её мыслях, но Твердынская не позволила себе этого озвучить. — Стойте, — резко приказала она, впившись в него глазами. Сергей, удивлённый возросшей громкостью её голоса, застыл. Он начал учиться отличать этот взгляд от всех остальных: пламенный, горячий, он буквально приклеивался к нему, когда ей в голову приходила новая идея. Когда она видела то, что было нужно для дальнейшей работы. Музе, может, и не нравилось, что её так грубо хватали за подол юбки и заставляли перерабатывать своё, но Разумовский был уверен, что оно того всегда стоило. Энергетика от её картин исходила безумно притягательная. В картинной галерее мимо них нельзя было пройти и остаться равнодушным, и это был редкий, по его мнению, талант. Она подошла к нему тихо, выпустила волосы из низкого хвоста и разложила их по плечам, неожиданно упираясь ладонями в его обнажённые плечи и буквально насильно укладывая на тахту. В момент, когда он пытался хоть что-нибудь сказать, одергивала, хватая за руки и укладывая их в одном лишь знакомом ей видении: никому Сергей не позволял себя мотать из стороны в сторону, словно манекенщицу, но спорить с профессионалом (тем более в такие моменты) было не то что бесполезно, даже немного страшно. Что творилось в её голове, ведало лишь то, что находилось над ней. Он был агностиком, поэтому не привык признавать ничего, кроме торжества разума и трезвого рассудка над религией, но не верить окончательно, что кто-то там за ними всё-таки следил, не мог. Иначе как можно было описать всё то зарождавшееся между ними напряжение, готовое взорваться в любой момент, если он вставит хотя бы одно слово? Дыхание и то давалось с большим трудом. Это была не простая химия человеческого тела, это было нечто большее. Много большее, чему он не мог подобрать при всём своём богатом словарном запасе название. Наконец, она первая вздохнула. Устроила его так, чтобы он локтём упирался в подлокотник тахты, а вторую вытянул вдоль тела. Верхняя часть оставалась обнажённой, низ же оказался прикрыт покрывалом, как и было обещано. Напоследок одну из его ног она чуть вытащила, оставив ту свисать к полу. Сергей едва ли сумел побороть искушение притянуть её обратно к себе, когда она медленно задним ходом отошла от него, запоминая каждую идеально выверенную чёрточку тела, лица, плавных изгибов… — То, что нужно. Ощущение от её прогремевшего шёпота было близко к предоргазменному, и это решило за него его тело, а не он сам. Напряжение не ослабло даже тогда, когда Анастасия, схватившись за карандаш, со всей быстротой, расторопностью и бьющей в ней энергией начала переносить и дальше его образ на холст, отступив к своему рабочему месту. Давно у неё так не чесались руки кого-то рисовать; это был не тот приятный художественный зуд, когда кололо самые кончики пальцев, это напомило манию. Неконтролируемый порыв перерос в чёткое желание украсить его изображением буквально каждое второе архитектурное сооружение. И, несмотря на все его сомнительные заслуги перед народом, Твердынская понимала, что чисто с точки зрения эстетической он этого заслуживал. Но всегда было что-то ещё. Не могло быть так, что, будучи последним засранцем, он вскрыл её голову, в наглую туда залез и прикрыл деликатно крышку черепа, зная, что сможет быть с легкостью выброшенным, когда их работа закончится. Может, Сергей это сделал и не специально, но природа, одарившая его такой внешностью, сделала всё за него. Страсть, влечение? Что именно их связывало? Да ничего и близкого, учитывая, что они виделись всего четыре раза. Но за все их встречи Анастасия не могла в его присутствии ни разу свободно вздохнуть. Она ощущала душащее её противоречие, бросающееся слишком явно в глаза: этот человек был настоящим диктатором с ангельской внешностью, и Твердынская не могла ему этого простить. Когда зло восхитительно внешне, ненавидеть его становится делом трудным. А она чётко определяла раньше свои чувства не более, чем ненавистью. Что же изменилось сейчас? Интенсивность, с которой она заканчивала отмечение теней, выглядела так, будто она выплёскивала всё негодование и злость в саму картину. — Вы злитесь? — Да, злюсь. — Неожиданно даже для самой себя ответив честно, Анастасия устало опустила руку рядом с собой, чувствуя, что все её силы ушли. Она закончила с нюансами, добавив в красный белого, но всё равно набросок был далёк от идеала. Для пленэра нужен воздух. Быть может, когда погода будет к ним благосклонее, она потащит его на улицу? Тогда передать фактурность его кожи будет делом не настолько изводящим и заставляющим уже её сомневаться в своих способностях, каким оно выходило сейчас. Хотелось бы ей быть честной с самой собой, что дело было совершенно не в этом. — Почему же? — Его голос звучит невинно и обеспокоенно, и это тоже её злит. Анастасия не могла объяснить, в чём было дело. Не говорить же ему, что его внешность не бьётся с его деяними? Это было бы верхом идиотизма. — Узнали всё-таки про камеру? Его вопрос, долетевший в её затылок (она отошла за сигаретами, чтобы унять хоть немного скручивающее в тиски поднимающееся из самых недр живота чувство), заставил сигарету выпасть мимо пачки. Анастасия попыталась запихнуть её обратно, но безуспешно. — Камеру? Она во все глаза уставилась на него. Сергей понял, что прокололся буквально по глупости, и его ночным просмотрам пришёл конец. — Вы установили в моём доме камеру? — громче спросила его она, чувствуя, что внутри всё начинает закипать уже из-за вполне себе объяснимой злости. Сергей не растерялся. Вытянувшись и взяв величественно красный бархат в свои руки, он проследовал к ощетинившейся Анастасие, прикрывая цивильно всё также нижнюю часть тела. — Да, установил. — Он говорил спокойно, и тень его накрыла её лицо. — Не забывайте, что вы всё ещё под домашним арестом. — Какого черта? Да как вы смели! Это вторжение в личную жизнь! «Да она буквально заговорила словами Олега…» — пронеслось удрученной мыслью в его голове. Сергей нахмурился. — Это всего лишь ради вашей же безопасности. И моей тоже. — Интересно, что такого я могу вам сделать во время рисования, что вам понадобилось устанавливать камеру в моём доме?! — Вставая буквально на дыбы, Анастасия подошла вплотную к мужчине, привстав для придачи веса своим словам на носки. Она до смешного была ниже него, но всё же в ней чувствовалась не малая дюжина силы. — Ну как же, — чувствуя преимущество, едко ответил Сергей. — Я прекрасно осведомлен о ваших «благородных» желаниях пырнуть меня ножом и закончить мои страдания на посту президента. Сердце её опало в желудок. Сначала Анастасия не нашла, что ответить, а когда спохватилась, найдя необходимые слова, он её перебил: — Вы думали, что после ваших противоправных действий я так просто оставлю вас болтаться одной? — Он рассмеялся, и смех это был недобрый, вызывающий мурашки вдоль спины. — Увольте. Это было бы большим упущением с моей стороны. Впившись в него ответным пристальным взглядом, Твердынская чувствовала, что держать язык за зубами стало выше её сил. Она старалась не переключаться на политические темы внутри своего дома, решив, что он может выступать во время работы нейтральной территорией для них обоих, но после его действий, не входящих ни в какие рамки, Анастасия взорвалась. — Неудивительно, что совсем скоро страна придёт в упадок при таком правлении, а все умные люди отсюда сбегут. Весь свет нации был напуган и до вас, но вы… — Она перешла на шипение, приближая его лицо к своему. — Окончательно его задушите. Сергей, который в обычное время принял бы удар её слов с более спокойной реакцией, распаленный витавшим в воздухе напряжением, своим видом, усталостью и тем, как обидно было слышать эти слова от неё, начал шипеть в ответ. Их дыхание отравлено смешалось горячими сгустками, и Разумовский впервые был настолько взбешён тем, что ему не покорялись в столь открытом виде, проверяя границы дозволенного, что его хватка сильно сжала худое женское запястье до первых проступающих болезненных следов. — Да вы настоящий приверженец бихевиорализма, как я погляжу. С нейтральной точки зрения пытаетесь судить мои деяния, хотя и сами прекрасно знаете, что в политике нельзя добиваться чего-либо с чистыми руками. Анастасия сбросила его пальцы с запястья, на котором они вновь сжались. Кончилось всё тем, что рядом лежавший мастихин перекочевал в свободную руку. Не самое умное решение, при её шатком опасном положении уж тем более, но когда находишься рядом с разъяренным мужчиной (пускай он и президент, разницы никакой нет), то первое, что хочется сделать, это защититься от него. Сергей с хмурым видом красноречиво посмотрел на направленное на него острие, не прекращая сокращать между ними расстояние. Совсем скоро Анастасия почувствовала за спиной дверь, ведущую в гостевую спальню. Разумовский, чья шея встретила сопротивление в виде прижатого к трепещущей синей венке мастихина, перешёл на более спокойный, но не менее угрожающий тон. — На самом деле, ваши действия нисколько не лучше моих. Вы также добиваетесь результата грязными методами. Поэтому не стройте из себя святую невинность, будто я один в этой комнате иду к цели, не сопоставляя её с приносимым уроном и издержками. Если будет нужно, я ужесточу патрулирование и впихну в каждый дом камеры наблюдения для реабилитации этой страны. И вы, и та шайка граждан, считающая, что что-то может изменить, меня не остановите. Её тело дрожало: от страха и чего-то более всепоглощающего и разрывающего, чем обыкновенная реакция симпатической нервной системы на возникшего «агрессора». Анастасия с расширившимися зрачками наблюдала, как Сергей, даже несмотря на риск того, что острие мастихина могло резко двинуться выше, пропоров кожу и пролив кровь прямо ей на грудь, неумолимо приближался к ней. Скорее всего, если она это сделает, скорая не успеет его откачать, даже если она в приступе поздно нахлынувшего осознания и раскаяния её вызовет. Сергей будто нарочито делал в её глазах это желание ещё более соблазнительным. Но Анастасия не сдвигалась с места. Не подпускала его лишь ближе, когда он склонялся рискованно к её губам, теряясь в опьяняющих запахах лаванды и вишни. — Ваша идея строительства фашистского сверхгосударства приведёт лишь к тому, что… — Что я искореню на корню преступность, коррупцию и решу постепенно проблемы с растущей безработицей. Если вы думаете, что в мои планы входит воевать с капиталическим Западом, не заблуждайтесь. По большей степени, мне есть чему у них поучиться, чтобы со временем снять железный занавес с нашей страны. Но пока… — Он надавил большим пальцем на впадинку её горла, ощутимо оборачиваясь вокруг него пальцами, но не сжимая. Лишь показывая, что опасность близка, но её она вновь минует, не заходя дальше запугиваний. — Всё будет оставаться так, как оно есть сейчас. — Многие до вас уже пытались. И знаете, что показала мне история, мистер Разумовский? Что благими намерениями лишь вымощена дорога в ад. Наш государственный аппарат нуждается в реформациях, но… — Не столь грубых? Окажись вы на моём посту, думаю, мы бы говорили совершенно противоположные вещи: я бы также пылко обвинял вас во всех растущих грехах вскрывшегося гнойного нароста, с которым вы бы тщательно пытались разобраться, и вы бы, с видом пленящим, как сейчас, уверяли меня, что «горькая пилюля нужна пациенту для его выздоровления». Разве не так, Анастасия? Последнее он шепчет близко, непозволительно близко к её губам. Его дыхание пьянит, и заставляет пульс подстреленной лошадью пуститься под ребрами. Безотчётно она отмечает, что он цитирует Маргарет Тетчер в своих словах. — Но у вас есть шанс избавить страну от её диктатора… Прямо сейчас… Просто надавив сильнее… — Его слова завораживали её, гипонтизировали, почти заставляли повестись на провокацию под пламенным изучающим взглядом золотисто-медных глаз, но Анастасия держалась. Сжимая ручку крепко в ладони до боли (перебирая её мокрыми от волнения пальцами, чтобы себя отрезвить и не позволить мастехину неожиданно выскользнуть), она сощурила угрожающе глаза. — Я не стану убивать вас. — Она шумно сглатывает. — Как бы я вас ни ненавидела, я не буду вам уподобляться. Вы отправили на убой людей, которые вас пытались посадить. Чем я буду лучше, если прирежу сейчас в порыве злости вас? — Потому что не можете, я прав? Гуманизм сильнее ненависти… Я всегда находил эту черту забавной в творческих людях. — Выслушав её до конца, он с силой сжал её челюсть, сместив ладонь с горла вверх. — Но вам повезло. Даже несмотря на то, что мы враги, вас на верную смерть я отправлять не буду. Зная, что вы меня всё-таки не собираетесь убивать, тем более. Считайте это обещанием. Он словно выпытал из её уст ответное обещание, которое никак нельзя было теперь нарушить. Как тогда, когда только пришёл сделать заказ. Это нейтральная территория, и именно здесь они были и не они вовсе: все распри можно было оставить, поведясь на красную трясующуюся тряпку возрастающего обоюдного желания, которое Сергей выражает первым, как и всегда, не дожидаясь инициативы. Он привык быть первым всегда и везде. Сергей накрывает её рот неспешно, прихватывает нижнюю губу зубами, сначала с силой кусая, а потом нежно оттягивая назад. Анастасия чувствует, что от скольжения зернистого влажного кончика языка за твёрдый барьер зубов у неё подкашиваются ноги. Она целует его в ответ не сразу, выдерживая сопротивляющуюся паузу, позволяющую принять окончательно решение: пойти наперекор собственным принципам, сделавшись не лучше, чем он сам, или же оставить их внешнюю войну, напрашивающуюся на скорейшее завершение. Анастасия давит мастихином на кожу, сохраняя за собой напускное преимущество, когда как проигрыш был признан уже ими обоими. Но до этого случая никогда ещё он не был столь желанным, и это, пожалуй, самое ужасное — скользя во влажном горячем хлюпающем поцелуе в ответ, она отмечает, что у Сергея губы на вкус похожи на вишню, они мягкие, не по-мужски пухлые и подходят для того, чтобы их кусали. Когда Анастасия делает это, воплощая кромольную мысль в реальность, Разумовский довольно выдыхает, упираясь свободной рукой рядом с её головой. Жмётся всем телом, вжимая её сильнее в дверь, и притирается между дрожащих бёдер пахом, мучительно неспешно заставляя Анастасию на подставленное бедро осесть. Ему хотелось подчинить её, показать, кто здесь главный. Никогда ещё Сергей так не страдал из-за желания запустить совершенно беспардонно ладонь под юбку домашнего платья женщине, чтобы увидеть, как она задыхается из-за него. Его и раньше крыло из-за близости, но это было совершенно новое чувство: необузданное, дикое, заставляющее прижаться восставшей эрекцией показательно к её бедру, показывая, насколько сильно она его распалила. Это оказывается выше её сил. Запрокинув голову и разорвав поцелуй, Анастасия со стуком упирается затылком в деревянную поверхность, дрожаще выдыхая и находясь на грани вырывающегося из недр горла стона. Прозвучавшая в белом, повешенном на спинке кухонного стула пиджаке трель входящего звонка заставляет их будто обоих опомниться. Сергей недовольно хмурится, шепчет что-то нецензурное совсем тихо, но достаточно отчётливо выдавая шипением своё недовольство, переводит взгляд с пылающего лица Твердынской на подсвечиваемый экран и вздыхает. Его тело, до этого прижимавшее, подобно прессу железный лист, её к двери, отдаляется. Анастасия, не в силах произнести что-нибудь (как и удержаться на ногах), хватается за ручку в попытках устоять. Возбуждение болезненно отливает от низа живота, заставляя тонкий голосок рациональности пробиться сквозь марево близкого исступления. Господи, ещё бы чуть-чуть… Никогда ещё в жизни она не радовалась так звонку Волкова, дёргающего Сергея обратно к делам, как и не проклинала сильнее тоже. — Да, Олег? — Сергей прикладывает телефон к уху, бродя глазами в поисках своей одежды, пытаясь решить, сможет ли он остаться или же ему пора было уходить. — Опять у дома правосудия собрались? Нет, ну это просто невозможно! Уже третий раз за месяц. Бери «ворон» и выезжаем. Да. Да, я сейчас прибуду. — Он вздыхает. — Придется всё-таки ужесточать комендантский час. Бросив напоследок на пришедшую уже немного в себя художницу беглый взгляд, Разумовский выключил телефон. Между ними повисла неловкая пауза, которую нельзя было ничем толком заполнить. Спрашивать его, что случилось, она не находила смысла. В новостях об этом не скажут, но Анастасия примерно представляла, что должно было заставить Сергея столь спешно начать собираться. — Извините, неотложные дела, — деловым тоном произнёс он, натягивая на себя одежду и повернувшись к ней спиной. Он что, извиняется перед ней за то, что они не закончили? Твердынская в полном недоумении чувствовала себя так, как будто воды в рот набрала. Что она должна говорить ему после такого? Должна ли она его выставить из дома и больше не впускать? Разумовский чётко дал понять, что если он чего-то захочет, он это возьмет, но в то же время он ни разу не ворвался в её дом без её на то разрешения (да и поцеловал её хоть и в наглую, но частично с её согласия). Акт миролюбия? Или попытка её задобрить? Если так, то его выходка с камерой всё разрушила. Вспомнив об этом, Анастасия подала голос: — Камера. Заберите её немедленно, если хотите сохранить доступ к этому дому. Она всё ещё храбрилась в его присутствии, но голос её сделался тише. Сергей понятливо кивнул. Подошёл к полке с георгинами и снял показательно маленькую чёрную точку с переднего горшка, убрав её сначала в прозрачный чехол, а после в нагрудный карман. Удивительно, насколько та была крохотной, но, похоже, функциональной, подумалось Твердынской, проследившей за всеми его манипуляциями с совершенно осоловевшей отупленостью. — Готово. Надеюсь, что в следующий четверг мы увидимся. Потирая шею, Сергей направился к выходу из дома. Хлопок двери возвестил о том, что он ушёл. Анастасия, не провожая его на сей раз, не надеялась, что следующей встречи не случится.

***

— Что он сделал? Поцеловал тебя? У Леры редким гостем было удивление на лице. Порой, казалось, после стольких лет работы в медицине пытаться её поразить было делом гиблым. Единственные смельчаки, которые пытались это сделать (причём весьма успешно), как показала жизнь, стали в итоге либо её близким друзьями, либо вообще повели её под венец. У Анастасии так вообще была странная особенность своим существованием разбавлять монотонность рабочих будней Макаровой с постоянным успехом. И потому она ни за что бы на свете не променяла свои перекуры перед вторым обходом вместе с ней на какой-нибудь дешевый кофе и даже секс с Вадиком. При всей любви к мужу, пропустить мимо себя столь колоритную историю Лера была не способна. — Именно. До того я его чуть мастихином не прирезала. Макарова запрокинула голову и расхохоталась. Анастасия не без дрогнувших уголков губ подняла на неё подведенные глаза. Хоть кому-то в этой истории было с её терзаний весело. — Ну ты даёшь. Сначала транспорант, теперь это. Мне кажется, этот парень должен быть оголтело в тебя влюбленным, чтобы каждую такую выходку прощать. Твердынская никогда не задумывалась глубоко над тем, был ли влюблен в неё Сергей или же нет. До слов Леры и этого случая уж точно. Поэтому она попыталась профессионально съехать с темы: — Не знаешь, что там в центре творилось недавно? — Очередной митинг, который закончился дубинками, пальбой в воздух и разгоном людей по домам. Ничего интересного. — Лера отмахнулась. — Я возвращалась как раз домой, когда всё это происходило. Твой рыжий красавец уже вовсю услащал людей своей улыбочкой в 32, когда я заходила в метро. «И ничего он не мой…» — хмуро подумала Твердынская, ощущая непривычный трепет от того, что Лера причисляла Сергея к разряду её первосортной собственности. Устало запустив пальцы в волнистые волосы, она трагично опустила подбородок на подтянутые колени. В голове был кавардак, и что с ним делать, Анастасия совершенно не представляла. Это тебе не творческие поиски, во время которых подобное состояние не зовется даже раздрайвом — это было нечто похуже, что не давало ей спокойно возвращаться к работе без очередного неуместного прилива возбуждения. Каждый раз, стоило карандашу заскользить по холсту, её заново накрывало воспоминаниями о том самом вечере: тяжестью его тела, поверхностью твердого дерева под лопатками, крепкой хваткой на челюсти и тем, как, чёрт возьми, он тёрся о неё своим членом, будучи полностью обнажённым. Никогда ещё так сильно ей не хотелось оседлать своего натурщика, как в тот самый вечер, как и оказаться под его гибким телом самой. И сможет ли она сдержаться при следующей встрече (которая, может, и не произойдет, учитывая, что у Разумовского после митинга добавилось дел), Анастасия не знала. Но в чём она прочно была уверена, надеяться на свою хваленную выдержку больше было нельзя. — Насть, знаешь, может, это будет звучать несколько странно, но ты не пробовала примириться с ситуацией и…попытаться из неё извлечь дивиденды? — То есть? — Твердынская непонимающе на неё уставилась. — Я ведь тоже сначала футболила Вадима только по той причине, что он был наёмником. А теперь я без этой наглой морды по утрам уже не могу и жизнь свою представить. — Лера выдержала паузу, чтобы дать подруге время для подготовки «моральной подушки». — Ничто не заставляет тебя отказаться от своих политических позиций, даже если вы…ну… Будете спать друг с другом. Да даже если у вас вдруг завяжутся отношения. — С этим напыщенным самовлюбленным индюком? — Она мгновенно взъелась. — Ты серьезно? — Телом которого ты, кажется, до безумия восторгаешься и хочешь, — резонно парировала Лера. — Ты ведь работать нормально не сможешь, если не реализуешь своего желания. У вас, творческих, так постоянно: мысль переходит в идея-фикс, если с ней ничего не сделать, а потом становится похожей на манию. Гиперфиксация, все дела. А ты мне уже жалуешься, что у вас встреча завтра, а над набросками кот выполненной работы наплакал. Поджав губы, Анастасия с неприятным ощущением полного поражения поняла, что Лера, в общем-то, права. Она и без того не может продвинуться в работе из-за того, что между ними не случилось. Если так будет и дальше, работу она не закончит (а это обозначало проигрыш. Полный и безоговорочный. Не в её стиле так точно!). Но целенаправленно пытаться затащить Сергея в постель ей казалось настолько диким решением, идущим наперекор всем её принципам, что она лишь мрачно ответила: — Поищу другой способ выразить свою гиперфиксацию на нём в рисунках.

***

— Так вы чуть не переспали? — Чуть, это мягко сказано. Бронированный джип неспешно ехал в сторону резиденции президента. Сергей, мрачно и задумчиво глядевший в окно на проносящиеся мимо пейзажи, пытался осознанно подойти к вопросу того, что в прошлый вечер случилось. После прошедшего митинга, который не без труда разогнали, его голова жутко болела. Но даже несмотря на паршивое физическое состояние, мысли из неё, снующие из стороны в сторону, никуда не желали деваться. Во-первых, они повздорили. Не сказать, что сильно, но трещина между ними готова была перейти в пропасть. Во-вторых, она чуть было его не прирезала. Безуспешно, правда, но сама попытка должна была его отрезвить, вправить мозги на место и строго-настрого заявить: «в тот дом мы больше не ногой». Для его же безопасности. Но, в-третьих, в итоге она этого не сделала. И они практически помирились. Не совсем традиционным для врагов способом, но, если честно, это куда лучше, чем тыкать друг в друга ножами или пушками. Сжав подлокотник, встроенный в дверцу, он почувствовал, что потухший огонёк возбуждения в нём вновь начал разгораться. Запретить себе вспоминать близость её тела всё равно было бы делом гиблым: Сергей знает, что навязчивые мысли имеют свойство следовать за сознанием неотрывной тенью, пока с ними что-нибудь ни сделают. Воплотить в реальность? Но как? Навряд ли в следующий раз накал между ними достигнет того же уровня, что был в этот раз. Большая удача, если она вообще с ним заговорит и приблизится. Всё-таки хватать за руки её было необязательно. — Ты чего такой загруженный? — Да так, пытаюсь рефлексировать. — Он потёр ноющие виски, свободной рукой стуча неспешно по выемке для напитков. — Раньше у меня никогда остро не стоял вопрос, спать с женщиной или нет. Я просто брал, что хотел, и всё. А с этой… Сергей понимал, что если они всё-таки переспят, он в ней просто пропадёт. Чувствовал это на иррациональном уровне, не поддающимся здравой логике ни в коем образе. С проституками и девочками из его партии всё было легче. С интермальчиками и студентами — подавно. Сергей никогда не метался с ними, словно загнанный в клетку зверь, боящийся попасть под удар хлыста укротителя, он был уверен в себе и своих желаниях, как и в планах на их дальнейшую реализация. Но Анастасия — она не поддавалась всем ранее изученным критериям кратковременной вспышки страсти. Она заставляла дыхание в своём присутствии восхищенно сбиваться. И это было совершенно ново для него. Для человека, стоявшего обычно у руля, чужая ответная сила вызывала либо страх, либо отвращение, либо промотивированную провокацию на будущее соперничество. В сухом остатке, она восхищала его, она манила его, она… — Я не знаю, что она сделала с тобой, Серый, но ты явно отравлен ею, — коротко изрёк Олег. — Не думаешь, что лучше…ну… — Просто переспать с ней и забыть? Не уверен, что это хорошая идея. А впрочем, следующая встреча покажет. Её исход может как принести нам больше поводов не встречаться, так и закрепить меня постоянным наведывающимся гостем её дома. «Время покажет».

***

Между ними сразу же воцаряется напряженная тишина, когда они встречаются в следующий раз. После короткого ёмкого приветствия Анастасия, провожая его уже привычным маршрутом до тахты, больше ничего не произносит за время приготовлений карандашей, красок и необходимых декораций для него самого. В прошлый раз Сергей так и не забрал покрывало с собой, будучи слишком спеша, чтобы заботиться о таких мелочах, но сейчас так кажется даже удобнее, если не обращать внимание на смущающий отпечаток на самом событии, приведшем к этому. Меньше хлопот возникает по воссозданию композиции. Она удивлена, что он пришёл. Он удивлен, что после всех взвешенных на золотых весах рациональности «за» и «против» победили упрямство и… Любопытство? Не самые надёжные два, но Сергей ничего не мог с собой поделать — даже будучи загруженным работой, он если и переставал думать о ней, то очень ненадолго. Его интриговало, как долго она ещё сможет воздерживаться. Для неё стало настоящим вызовом доделать эту работу и не поступиться со своими принципами. Именно поэтому даже без слов напряжение чувствуется в воздухе, возрождаясь даже при мимолетно пересекающихся взглядах. К моменту перерыва он подает первым голос, чувствуя уже физический дискомфорт от того, что она показательно рядом с ним молчала: — Вам нужно действовать аккуратнее. — Он начинает тихо и осторожно, привлекая к себе сразу же всё её внимание. Почему-то шепот всегда привлекает его больше, чем громкое скандирование, Сергей уже давно успел обратить на это внимание. Чисто банальная физика. — В каком смысле? — деловито интересуется она, отрываясь совсем ненадолго от разлива чая по чашкам. Мелисса и шалфей. Сергей, машинально прикрывая глаза, вдыхает запахи глубже. — В том, чтобы не навлечь на себя лишнее внимание. Я не смогу бесконечно спускать вам с рук ваши выходки. Предупреждение. Анастасия даже удивлена, что после того случая он ограничивается лишь им. В голову невольно закрадываются домыслы Леры, что она ему, должно быть, и вправду сильно нравится, раз она все еще прохлаждается не за решеткой. Но личные симпатии легко, как показывала практика, вытесняются «должностными обязанностями». Мужчины вроде него очень быстро подходят к тому пределу, когда долг не идет в ногу с сердцем. — Я осведомлена об этом. — Тогда вы должны понимать степень выражения моей симпатии к вам, если прекрасно осведомлены, что другие люди и за меньшие проступки попадали в тюрьму, учитывая, как неаккуратно и неосторожно вы действуете. Она застыла на месте, чувствуя, что не может пошевелить и пальцем. Боже, он был осведомлён о продолжении её подпольной деятельности, которую явно с первым намёком (который и не намёком вовсе был) стоило прекратить. Но она понадеялась на удачу и всё равно продолжила заниматься тем, что делала последние полгода. Знал ли он достоверно о последних её вылазках к людям, о её передачках и переводах с теневых счетов? Если и не обо всём, то частично о чём-то он точно знал. Подстрекательство народа к мятежу и поддержка повстанческого движения — да у неё был полный послужной список, чтобы сразу же за порогом дома отправиться в чёрной машине с затонированными стеклами в место, откуда никто больше не возвращается. Однако он приехал без Олега. Значит, удача всё ещё была на её стороне. — Сядьте. Она не сдвигается с места. Он повторяет, но уже более властно и громко. — Сядьте. Не будем же мы с вами вести беседы стоя. Мне было бы очень неловко разговаривать с женщиной, когда она стоит, а я сижу. Он в её же доме словно давал ей разрешение сесть в её же кресло! Внутреннему возмущению Анастасии не было предела. Нет уж, она принципиально будет стоять! Твердынская не собиралась принимать правила его маленькой игры на «публику», выдерживая и пристальный взгляд, и то, как Сергей нарочито аристократично постучал по окаемке чашки чайной ложкой. — Нет, не сяду. — В ногах правды нет, — философски заметил он. — Смотреть на вас сверху вниз мне нравится больше, — парировала с наглой усмешкой она. Сергей, к её удивлению, вскинул на неё едва ли удивленный, но все же смущенный взгляд. — Зачем вам все это? Проявление симпатий ко мне? — решилась прямо спросить его она. — Если вы умная девушка, сами все поймете. Он усмехается, сменяет эмоции на «нужные» и щурит глаза. Да такая в рот глядеть ему не будет, а если палец положить, то по локоть руку отгрызет. — Будь мне понятны ваши намерения, я бы не спрашивала. — Анастасия хмурится. — Но для меня они остаются скрытны, как солнце на ночном небосводе. Что будет, если я вас не послушаюсь? Если продолжу свои действия? Она не называет их противоправными, но в его глазах загорается огонек понимания. Он встает. И двигается неспешно к ней. — Поверьте, я найду способ вас урезонить. — Его шепот обдает её лицо горячим дыханием и пробирает до мурашек, когда Сергей подходит к ней вплотную. Угроза. И в то же время это звучит как предзнаменование чего-то более нехорошего и опасного, чем потенциальное тюремное заключение или ссылка. Словно шум грядущей бури за окном, грозящий снести деревню подчистую. — Если вы думаете, что я дорожу вашими симпатиями ко мне, то вы глубоко ошибаетесь. И можете катиться с ними к черту. Я никогда не стану вашей вещью только по той причине, что это обеспечит мне политическую защиту. Её ноздри из-за частого дыхания то и дело раскрывались, взгляд был устремлен прямо в его глаза. Она не боялась его, не избегала больше возможности установить долгий зрительный контакт. Сергей знал людей, которые боятся, как облупленных: почесывание затылка, попытки спрятать взгляд в любом другом углу его кабинета, но главное, не смотреть на него самого, отклоняющийся корпус тела назад… Из всего перечисленного её не выдавало ничего. Вытянутая провокационно шея, попытка вытянуться самой, чтобы быть с ним если не одного роста, то хотя бы не сильно ниже, пристальный взгляд и гордо вскинутый подбородок. Нет уж, думалось ему, Анастасия его не боялась. И это заставляло его ещё сильнее желать приблизиться к ней, подстегиваемого ощущением жара сквозь тонкую ткань домашнего женского платья. — Думаете, что я хочу вас заполучить, как вещь? — Ему удаётся изобразить оскорбление. — Не знаю, может, просветите меня? — Она спрашивает его с вызовом, пытается вывести на чистую воду, потому что устала от этой игры в «кошки-мышки», где кошка загоняет её в угол, прижимает лапой к полу, а потом отпускает. А потом вновь напоминает, что она сама никуда не делась. И её лапа всё ещё висит над ней, бедной мышкой, сверху. Сергей смотрит на неё напряженно. Под горящей красным цветом кожей играют желваки. Ответа на её вопрос он дать не может, поскольку сам не ведает истинную природу своих чувств. Но что он понимает точно, что, ещё слово, и его прорвет. Во всех смыслах. — Я заставлю вас подчиниться мне. Хотите вы того или нет, — прошипел он ей рассерженно в лицо. Анастасия презрительно щурится, шипя в ответ: — Рискните. Сергей не находит сил ответить вербально. Он впивается в её рот первым голодным кусачим поцелуем, обхватывает женское лицо ладонями, и роняет их на пол, подминая грубо под себя. Хватка рук его цепкая, тяжесть бедер ощутимая; сцепляя её запястья над головой одной рукой, он вдавливает Анастасию телом в деревянную поверхность, старательно пропихивая свой язык ей в горло, несмотря на её активные попытки лягнуть его коленом по заднице. Что ж, в чём-то он был прав. Она не умела отступать, не умела подстраиваться. Не была такой гибкой, как он. И не умела сдаваться. И потому, когда он в наглую пытается перенять у неё доминирующую позицию, Анастасия, свирепея (и раззадориваясь), восстает. Она тут же лягает его в ребро бедром, после чего, переворачивая, оказывается сверху. Сцепляет запястья над головой, как он до недавнего момента сцеплял её собственные, заглядывает в горящие возбужденным огнем глаза и теряется. В затягивающей черноте его глаз, отражающих искреннее желание, в том, как горят его щеки, добавляя бледной нежной коже именно тот нужный цвет, который она могла представлять во всех красках, но никак не могла воссоздать на бумаге. Анастасие безрассудно хочется встать и кинуться к карандашам с кистями, чтобы запечатлеть ускользающее мгновение, но она, терзаемая разгоревшимся желанием, тяжело дышит, взглядом к полу его пригвождает (да и не только им) и опускается без секунды ниже, накрывая его рот своим. Целовать его оказывается делом упоительным. Она лижет, кусает, голодно сминает его губы и ощущает, как одна из рук дергается, выскользает из тесного захвата и зарывается в её волосы, притягивая ближе. Сергей не спешит сгонять Анастасию сверху, он гибко подается ей навстречу, когда она, приподняв низ платья и стащив с него покрывало, подрагивающей, но твёрдой уверенной рукой вводит его в себя. Первая мысль, выстреливающая горячим импульсом прямо в голову, что это оглушающе. Он теряется в остроте накрывающих ощущений, не силясь вспомнить, когда в последний раз был сжат так тесно ребристыми стенками без защиты, как сейчас. Его голова со стуком откидывается на пол, он весь под ней вьется, пытается податься сильнее вперед и настроить темп самостоятельно со сдержанным стоном, переходящим постепенно в открытые и высокие. С его умоляюще горящими глазами и идущими вразрез взгляду действиями он встречает ответное сопротивление — Анастасия вплетается пальцами свободной ладони в волосы, тянет назад, заставляя в спине прогибаться до хруста, и двигается на нём дикой необузданной живой волной, в буквальном смысле оседлав его. Сергей не привык давать доминировать над собой, но эта женщина выгрызает главенство во всём: она кусает его собственнически в шею, прижимается грудью к груди, сменяя плавность на резкость и частоту, трением шёлка об голую кожу дразнит, заставляя его желать содрать этот жалкий клочок ткани с её тела, чтобы беспрепятственно вцепиться в откровенно торчащие и проглядывающие бусины сосков, поглядеть на них, распробовать на вкус и обязательно с силой укусить. Сергей так и делает сквозь ткань, без возможности её стянуть, когда она наклоняется ближе. И вот тогда из неё, молчаливой и тяжело часто дышащей, вырывается высокий хриплый стон удовольствия, повисающий с удаляющимся звоном в его ушах. Не давая ей толком взять передышку после первого оргазма, Сергей подминает Анастасию под себя. Сцепляет руки обратно над головой, горящими жалящими поцелуями покрывает искусанные пухлые губы, щеки, линию челюсти, от неё доходя до нежного места под ухом и проявляя излишнюю деликатность лишь там. Первое время. А потом с силой впивается зубами, чувствуя дребезжащую пульсацию синей венки, проглядывающей отчётливо сквозь кожу. Анастасия стонет, пытается дергаться и даже вырывать руки, но в итоге сдается: под гибким телом Сергея она смотрится более чем уместно (не меньше, чем он под ней сам), и у него, с пыхтящим дыханием вбивающегося в неё последними быстрыми резкими фрикциями, срывает все границы, когда он резко вытаскивает член, кончая на её плоский живот. Его всего трясёт. Первые несколько секунд, пока он приходит в себя, с открытым ртом тяжело дышащий, реальность словно смазывается, превращаясь в картину новичка-импрессиониста. Тело пошатывает, склоняет вперед, тянет податься к ней, уткнувшись мокрым лбом с прилипшими рыжими прядями в плечо, но Сергей по непонятной себе причине не повинуется ему, словно боясь этого неуместного проявления нежности, и откатывается на бок, падая в итоге на спину. Они молча лежат и пытаются осознать, что только что произошло. Глядя в потолок одинаково растерянно, с одинаково часто вздымающейся грудью, Сергей и Анастасия переглядываются, каждый вспоминая совет своего близкого друга: «Сделай, а там, может, как рукой снимет». Так вот, не сняло. Глядя на его красное запыхавшееся лицо, влажный блеск на губах, её оставленные повсеместно метки, Анастасия лишь чувствует вновь нарастающее возбуждение. Сергей, чей взгляд в ответном изучающем жесте бродит по её лицу и шее, несмотря на только пережитый оргазм, чувствует набухание венок от приливающей крови и постепенно восстающую эрекцию. Молчаливое понимание затягивается лишь до того момента, пока их губы вновь не находят друг друга, позволяя обоюдным стонам сорваться в сплетении языков, кажущимся много откровенней, чем всё только что произошедшее.

***

С последней их встречи каждый его приход к ней начинался одинаково. Они пытались выстроить оборонительное равнодушие друг к другу, пытались кидаться колкостями, почти игриво, без прежней злобы цепляясь за слова, а потом всё равно оказывались на ближайшей горизонтальной (и не всегда) поверхности, доводя друг друга вновь и вновь до оргазма. Анастасия потеряла с той самой поры сон окончательно. Она не приглашала Сергея оставаться после, да и он сам не спешил, уезжая всегда к себе. Но в моменты, когда он оставался рядом, она ловила себя на мысли, что ей становилось в его присутствии спокойнее. Хотелось бы ей знать, что он сам чувствовал в этот момент, да вот только они толком и не говорили об этом. Боялись, что правда больно ужалит глаза. Наверно, он уловил степень настраивающегося постоянства в их интрижке. Романом было называть это слишком громогласно. Разумовский старался смотреть на вспыхнувшую между ними страсть, как на нечто временное, позволяющее сгладить острые углы и приятно провести время, но не более того. Однако, когда временность и вправду дала о себе знать, он поймал себя на мысли, что испугался. В один из дней Анастасия написала, что принять его не сможет. И Сергей впервые почувствовал лёгкий укол досады, переросший в откровенное беспокойство, когда их работа встала, а встреча отменялась раз за разом, переносясь всё дальше. Его начинало ломать без неё. Медленно, но верно. Не хватало в его окружении той доли остроумия, нахальства и очаровательности, которые вмещала в себя эта женщина, продолжающая оставаться верной самой себе. Может, он напугал её своей несерьезностью? Тогда бы это объяснило, почему она стала такой холодной и отстраненной даже в сообщениях, пускай и он сам не позволял себе перейти с делового стиля переписки на более близкий. Мыслей на этот счёт у Разумовского в свободное время было много. Не находя на них ответов, он пытался себя загрузить ещё сильнее, за что получил в один момент грозное предупреждение от Волкова, что, мол, заработаешься, сердце не выдержит и пиши пропало «светлое будущее для страны нашей». Поэтому во время очередного переноса он сорвался и приехал к ней вне назначенного времени. Промокший из-за спешки под дождём он с удивлением замечал, как замирало сердце, стоило ему постучаться и проиграть в голове сценарий, где она его не впускает. Но Анастасия впустила. Глаза её были заплаканные, красные, сама она выглядела растрепанной, как будто только отошла ото сна. Но она не смотрела на него со злостью. Только с меланхоличной усталостью. Знал бы он, как давно она хочет нормально выспаться. Или проснуться в мире, где некоторые постоянные вещи не меняются с ходом времени. — Что случилось? — Вопрос срывается с его губ сам собой. Она смотрит на него долгим взглядом, не спрашивает, зачем он приехал, потому что этот вопрос может все усложнить и испортить. Только впускает в дом, предлагает вина и садится обратно на диван с письмом, трагично опуская плечи. — У меня возникли сложности. Работу мы скоро возобновим, дайте мне только время. Её голос удивительно хриплый и лишённый прежней силы пугает его. Словно та женщина, которая совсем недавно заставляла его стенать в сладострастных мучениях на полу, была не более, чем призраком, испарившимся с первыми лучами солнца. Ему ещё ни разу не доводилось видеть, как она плачет. Ни разу не доводилось видеть её слабости, и страх его медленно сменяется чем-то менее пугающим с приходом осознания, что теперь она может позволить себе дать в его присутствии слабину… Что-то, граничащее со странной набухающей нежностью внутри, расцветает у него в груди при мысле об этом. Ведь это говорит о появлении определенной степени доверия. Стало быть, лёд между ними всё-таки и вправду тронулся, поскольку женщины вроде неё, Сергей знал, никогда не дают волю эмоциям в присутствии кого попало. — Говорят, работа помогает избавиться от горестей, — начинает издалека он, стараясь расшевелить в ней хоть что-то. — Не мой случай, — отвечает быстро и хрипло она, не поднимая от письма головы и шмыгая носом. — Я и без того испортила старые наброски, когда попыталась за них взяться в таком состоянии. Он вызывается разлить им вина, позволяет ей проронить пару слезинок в одиночестве, но когда Анастасия берется тереть активно глаза, ему становится невыносимо находиться от неё далеко. Присаживаясь перед ней на корточки, Разумовский берет её худые ладони в свои, заглядывая в заплаканные глаза. Рядом лежит свидетельство о смерти. Разумовский не спрашивает, кого именно. Он догадывается, кого Анастасия могла столь горько оплакивать из оставшихся в живых родственников. Сергей осторожно вкладывает в её пальцы карандаш. Снимает с себя привычно быстро одежду, подготавливается и, завернувшись лишь наполовину в покрывало, протягивает лист бумаги и доску, на который его можно было устроить. Анастасия смотрит непонимающе, хмурится, а потом заливается краской, когда Сергей, проскользнув ладонью между её бёдер, опускается на колени, разводит их в разные стороны, стягивает ловко бельё вниз и припадает к клитору, выдыхая одно лишь хриплое: — Рисуй. Рисуй меня, пока есть возможность. Элегантный и очень действенный способ избавления от тоски, если честно. При всех его недочетах в виде того, что она видела лишь его спину и ноги (и постоянно отвлекалась из-за движения языка, то и дело вытягиваясь по струнке), Анастасия и вправду смогла сделать несколько новых набросков, с удивлением отмечая, что прилив вдохновения, смешанный с предоргазменным состоянием, оказались сильнее накрывшей её не так давно с головой тоски. В эту ночь он понимает, что не может уехать, и впервые после секса остаётся. Не только потому, что не должен оставлять её одну, но и потому, что сам безумно скучал. В последнее время его стала мучить бессонница после работы, и дома он толком не спал. Но в руках Анастасии было спокойно. Когда она перебирала его волосы, устроив у себя на груди, полушепотом в темноте обсуждая с ним разные курьезные ситуации в их жизнях, он чувствовал себя так хорошо, словно оказался дома. В том понимании, когда речь идёт не о здании, а о самом ощущении. Заправляя ласково прядь светлых волос ей за ухо, он неожиданно сказал: — Ты похожа на Теду Бару, — нежно заметил он, вышагивая пальцами по белому атласу обнаженной кожи её предплечья. — Да? — Она смешливо улыбается. — Вроде бы я не брюнетка. И не хожу полуголая, облаченная лишь в змей на ногах. — От тебя исходит такая же притягательная энергетика. Настоящая женщина «вамп». — Сергей улыбается, и его улыбка передаётся ей. — Да и шанс повторить её подвиг никуда не девается. Могу даже подсобить с платьем Клеопатры. Анастасия фыркает, тихо посмеивается и отмахивается. Её мысли цепляются за то, что работы всё ещё много, но зато материал вновь оказался у неё в руках. Сергею можно было бы отвесить благодарность за это в виде дополнительного рисунка, не будь он заказчиком. Такая охотность проистекала явно из того, что ему хотелось получить его заказ поскорее. По крайней мере, думать об этом всём в таком ключе было безопаснее. Но и игнорировать то, что он засыпает у неё на груди, что он утешает её, когда не должен был этого делать, не получается. Анастасия начинает понимать, что дело не в заказе. Уже давно. Может, было ещё даже до того, как он пришёл к ней в дом.

***

— Он отлизал тебе? А ты мне ещё говоришь, что у тебя проблемы! Лера всплескивает руками. Театральность от неё — это что-то новенькое. Она будто и вправду совсем немного возмущена, словно сам факт, что президенты, делающие куннилингус своим художницам, её то ли расстраивал не причастностью к ней, то ли, напротив, изумлял до глубины души. В любом случае, по горящим лукавым огоньком карим глазам было понятно, что она жаждет подробностей. — Только по той причине, что он оказался у меня между ног, не значит, что все мои проблемы решились в мгновение ока, Лера, — устало шутит Анастасия, мечтательно отвлеченно перебирая свои волосы. Сегодня на ней был итальянский голубой шарф из вискозы, который Лера раньше не видела. Новый. И приобретенный, похоже, не самолично. Ситуация проясняется на глазах. — Да уж, подруга, вот у меня тут больницы переполнены и люди жалуются на свой график, а ты мне всё ноешь, что никак не можешь определиться с чувствами к своему президенту. — Лера шутливо фыркает, захватывает её в локтевой захват и ерошит кулаком волосы. Они и до этого были все растрепанные, так что Твердынская не злится, но для приличия отбрыкивается. Её чувства для неё уже не казались такой уж загадкой. Загадкой оставалось то, почему её сознание витало в пространных вопросах, не позволяющих спокойно продолжить работу над рисунком. Неужели она мысленно оттягивала момент их расставания? Если так, это говорило, что она всё-таки Сергею покорилась. А это не входило в её планы. И это её пугало. — Знаешь, Лера, я поняла лишь одно: ненавидеть его было легче, пока я его не знала. А сейчас я начала его узнавать…и я уже перестала быть в чём-либо уверенной на его счёт. Может быть, он был прав, говоря, что судить снизу намного легче, пока сам не окажешься на его месте. Управлять таким государством очень тяжело, по сути, он взял на себя неподъёмную ношу, от которой любой другой здравомыслящий человек бы отказался. Но неужели она была готова из-за хорошего секса и подарков принять его точку зрения? И это была её цена? Честно говоря, самой Твердынской над этим вопросом приходилось очень долго размышлять. Лера была права, никто не заставлял её отказываться от своих политических воззрений. Однако огонёк борьбы, так яро в ней горевший до начала всего этого бардака, заметно начал затухать. Подтверждением тому стал, как минимум, тот эпизод прогулки в парке и посещения продуктового магазина, когда Анастасия, прежде чем вернуться после встречи с Лерой, впервые не свернула с намеченной дороги домой, минуя возможность связаться с «Золотым Драконом», настойчиво трезвонящему ей на второй телефон весь остаток вечера.

***

Художников часто волнуют такие понятия как душа, тело и связь между этими двумя константами. В поисках первого они могут прозябать множество часов, витая где-то глубоко в своих мыслях, покуда те ни выведут их к нужному берегу идеи, способной реализоваться в подлинном шедевре. Этот процесс не был быстрым и раньше, но сейчас он окончательно стал походить на тягучий вязкий сироп. Кто-то стимулировал своё воображение алкоголем, кто-то наркотиками, но Анастасия предпочитала всем этим разрушающим факторам долгие медитации, длящиеся иногда по несколько часов. Они позволяли проникнуть за барьер поверхностных идей, копаясь в чём-то действительно тёмном и первобытном, спрятанном глубоко в самом человеке. То, что люди подавляли в себе. И старались держать под контролем, тщательно выстроенным социальными барьерами. Немногие на такое отваживались, но она и не была похожа на многих других людей. Ещё с самого начала работы она задавалась вопросом, есть ли душа у Сергея. И если есть, то какая она? Как её изобразить? При всей исчерпывающей себя простоте вопроса, она никак не могла отыскать на него ответ. В этом и была сложность. Она не могла продолжить работу, не отыскав ответа на свой вопрос. Раньше беда была в том, что его жестокость шла вразрез с пленившей её красотой. Сейчас же зерно заронилось куда глубже. И признаваться в том, что ей объективно не позволяли его теперь оценить чувства, Анастасия никак не хотела. С другими заказчиками работа шла проще. Но у них под собой и не было этой чёртовой двуликости, заставляющей её теряться. Это изводило. Это мучило её. Это заставляло марать злостно бумагу и упорхнуть остатки нормального здорового сна, сменившегося рабочей бессонницей. Именно по этой причине, когда очередной набросок не вышел (вышел, но не так, как она хотела), она просто-напросто сорвалась, потеряв счёт времени и дням. Поэтому прибытие Сергея стало для неё столь же неожиданным, сколь для него открывшаяся сцена. Твердынская запамятовала, что они договорились перенести их встречу на субботу. И что у него появился уже свой ключ. — Красный — это цвет одержимости, Сергей. Он будто застал сцену жестокого убийства; в красной краске утопала вся комната. Её руки были перемазаны в ней, холсты, словно прошитые насквозь автоматной очередью, были усеяны мелкими брызгами, повторявшими положение его веснушек на спине, плечах, руках, тонкой шее. Несколько пустых тазов из-под неё валялись недалеко от мольберта. Красной краской, перечеркнутые резкими линиями, было уничтожены старые, неудачные по её мнению, первые наброски. Линии были ещё совсем свежими. Можно было проследить путь капель к раме, удерживавшей холст. Они походили на открытые раны, пульсирующие и теряющие в литрах утекающей крови. Которые он смел видеть раньше когда-то сам. — Решили сменить способ рисования? Весьма оригинально. Глаза Анастасии с горячечно — пульсирующими зрачками взирали на него с пугающей чернотой. Шаг. Ещё шаг. Она ему ничего не отвечает. Только приближается близко-близко, не стесняясь прикладывает ладони к его щекам. Его обдает горьким запахом масла и цветов. И она целует его. Размазывая краску по его лицу, как по своей новой картине, сминая жадно губы, не щадя ни его шею, ни его дорогую рубашку, на которой обязательно останутся отпечатки её пальцев. Сергей думает, что это может стать его личным украшением. Фишкой неизвестного дизайнера, о которой все будут жадно расспрашивать, но не получат никогда прямого честного ответа. Их маленький секрет, выставленный всем на обозрение. И он поддается ей. Зарываясь ответно в светлые вьющиеся пряди, оттягивая за них её голову, он целует, целует, целует её, чувствуя, что не может остановиться. Забирая немного краски и прочерчивая ею путь от губ к подбородку, он целует её шею, переходя с томным шепотом к уху, он целует его, скользя указательным пальцем к изгибу ключиц и следом сдвигая лямку домашнего платья, он припадает к линии плеча. Он целует её бедра, её живот, поцелуем касается грудей и им же заканчивает кривую красную дорожку между её ног. Он целует её диафрагму поверх ткани домашнего платья, он снимает его, целуя её невесомо в губы. И сгорает под давлением её ответного поцелуя, горячо будоражащего его кровь и заставляющего задыхаться. — Есть ещё краска? — Сергей спрашивает её с жадным вдохом, укладывая на скрипучие половицы, и она подтягивает к ним оставшиеся тюбики с маслом. Помогая избавиться ему от одежды, Анастасия выдавливает совсем немного на собственную ладонь и ведёт от шрама на груди к самому низу живота, дёргает нетерпеливо, — беспардонно даже, — за ремень и, высвободив его член из белья, не стесняется провести во властной, страстной, жаждущей манере по всей длине чистой ладонью. Второй, той, что все ещё была в краске, она притягивает его к себе ближе, проводит широким жестом по спине, выпутывая окончательно из ткани пиджака и рубашки, и, направляя в себя, помогает проникнуть, настроив сразу же в несколько толчков неторопливый темп. И он цепляется за неё, тяжело утопая в хриплых, неслышимо опадаемых стонах, двигается неспешно, близко, совсем близко, — неотличимо близко, — прижимаясь бедрами меж её широко разведенных ног. И она, измазанная вся в красном, лежащая под ним, — дрожащая под ним, словно жертва в ночь убийства — прогибается, страждуще к нему подаётся вперёд, просит брать сильнее, помогая ему ответным покачиванием всего своего гибкого тела. И он теряется в ощущениях, в вспышках и градусе нетерпения, когда его рука под её затылком с силой сжимает светлые пряди, наматывает их на пальцы, бедра с короткими звонкими хлопками продолжают двигаться и уже её хватка обосновывается в его волосах; рыжие пряди растрепывают из хвоста, остервенело вытягивают и пытаются избавить от резинки; скальпом он может ощутить, как ей хорошо, насколько и лучше ли двигаться быстрее, но она, спустившись с кровавыми протяжными полосами к его ягодицам, с силой их сжимает, помогает замедлиться и, взобравшись на него в полусидячем положении, перекидывает по обе стороны от его живота ноги. У Сергея захватывает дух. Они двигаются неспешно и проглядывающее ленивое субботнее солнце делает красный цвет на её щеках почти здоровым проявлением нынешней активности. Она держит глаза прикрытыми, запрокидывает голову и удовольствие свое выражает тихо, но так, что заставляет его к каждому оброненному судорожному вздоху прислушиваться. Она знает, он не может отвести от неё взгляда. Склонившись над его обсыпанном веснушками плечом, она благодарно его целует, пытаясь поймать губами, кажется, каждую проскальзывающую гранатовую точку. И Сергей весь под ней, дрожащий, живой, самозабвенно цепляющийся за последние унции удовольствия, кончает первый. Устроив его на полу и прижавшись к нему теснее, Анастасия ощущает, как прошивающее его удовольствие достигает и её. И она, выгнувшись в последний раз, падает следом прямо на его грудь. Она так и не позволяет ему одеться. И на полу они, прежде чем покинуть студию, занимаются любовью, по меньшей мере, пять раз. В перерывах на перекур и обед она ходит за ним с обыкновенными листами бумаги. И набрасывает его в различных позах красным карандашом. Прослеживает нечёткие контуры дыма на свету вокруг. Добавляет теней и насыщенности рыжим волосам. И оставляет нетронутыми им лишь глаза. Их она всегда отмечает голубым после. — Значит, красный — цвет одержимости? — Он затягивается со смешком. — Твоя неожиданная инсталляция на многое открывает глаза. Они не произносят этого вслух. Но по взглядам было видно, что он понял её душевный немой крик с выбросом негатива в самом ярком проявлении палитры. Она не могла спать из-за него. Думала постоянно о его веснушках, о том, как они теряются в изгибе позвоночника и рассредоточиваются ближе к плечам, становясь более мелкими, но частыми. При свете солнца она отчаянно пыталась передать их точно на нежно-персиковой коже, а вместе с ними подчеркнуть полноту губ и озорной, совершенно неприличный блеск медно-золотистых глаз. Он тоже ею одержим. По-своему. Размазанные по телу краски вместе с оставленными им следами можно назвать своеобразным искусством. Попыткой выразить себя. И доказать это. — Мне никогда раньше не давалось так сложно кого-то рисовать, — честно признается она и теряется от своего же признания, раскладывая наброски на полу вокруг них. А он отводит её в сторону, проводит пальцами по оголенной груди и с тихим смешком роняет. — Сохрани бы я крупицы старого таланта, я бы тоже потерял сон, рисуя тебя. Она улыбается ему и говорит: — Идём. Бери свои вещи, мы выезжаем на улицу. С принятием этого гениального в своей простоте решения рисование пошло на ура. Вот чего именно ей не хватало, помимо уничтожения камня преткновения её моральных терзаний: света солнца, воздуха, пространства. И румяного Сергея с бесстыдно блестящими глазами, валяющегося в траве, по ласковой коже которого бегали редкие тени от раскидистых ветвей деревьев. Она заметила, что веснушки становились ярче на солнце. Кожа румянее, в обрамлении блестящих пламенных волос вся передача цвета будто оживала, легко переносясь на холст. Полупрозрачными слоями уже начинала накладываться краска. Анастасия была сосредоточена, как никогда, она много курила, щурила слезящиеся глаза, то и дело подставляла муштабель под локоть, потому что рука быстро уставала, и нередко поправляла Сергея, когда он растягивал губы в улыбке, рассказывая, что с ним творилось во время интервью на всяких ТВ-шоу. — Представляешь, одна из них спросила меня, почему я так люблю «Венеру» Боттичелли, а потом задала вопрос, знаю ли я её лично. Не выдержав, Анастасия подавилась сначала дымом, потом смехом. — Так и спросила? — Неужели ты думаешь, что на ТВ всегда попадают за выдающийся ум? — парировал ехидно он, заходясь грудным смехом. — Что ж, вот тебе и заметка, чтобы занялся более строгим отбором кадров вещающих голов страны или хотя бы поставил проверенных людей на место для этого. А то совсем становится грустно, что на телевидение, как в 80-х, попадают за сиськи, а не за ум, — проворчала на манер старика Твердынская, переходя наконец к подмалевку. Понадобилась ещё одна палитра. — Какая ты грубая, — без упрекающего тона заметил он, мурлыча. — Какая есть. — Уголки губ приподнялись в усмешке. — Ты рисовала реплики с «Венеры»? — спросил Разумовский, щуря шало один глаз. — Рисовала. Несколько раз точно. — Покажешь? — Он спросил её с загоревшейся надеждой во взгляде. — Ну нет, Сереж, такими вещами художники стыдятся делиться. — Она впервые при нём так сильно смутилась. — Да и потом, моя личная Венера сейчас вырисовывается прямо перед глазами. Сергей какое-то время не отвечал, с плохо скрываемым благоговением глядя на неё. Анастасия уставилась на него в ответ. — Что такое? — Можешь назвать меня так ещё раз?.. — Как? — Она сморгнула. — Серёжей. Анастасия склонила голову к плечу. С маслом шутить не стоило, оно и не на воздухе быстро заветривалось, однако она не могла упустить возможность добавить крови в его щеки и губы. Отложив палитру, Твердынская, ступая босыми ступнями по колкой траве, мягко вплела в его волосы на затылке пальцы, пропуская те между рыжими прядями. Её рот прижался к его уху и томительно нежно прошептал: — Оказывается, слабости есть и у тебя, Серёжа. Поймав её за руку, Сергей подмял женское тело под себя, укрывая их сверху покрывалом. Даже если кто-то редко проходящий мог их заметить, ему было откровенно наплевать. Социальная дикость, но кто они такие, чтобы смущать президента и мешать ему? — Я хочу, чтобы ты сопроводила меня в Эрмитаж 1-го июня. Там состоится благотворительный вечер в честь открытия фонда «Молодые сердца». Она изумленно посмотрела на него блеснувшим взглядом. — Мне казалось, ты не тот тип людей, который афиширует… отношения, — осторожно прокомментировала Твердынская, пока не давая чёткого ответа. Он склонился к ней ближе, прижимаясь бедрами к бедрам, и его уперевшаяся эрекция, медленно потирающаяся о неё сквозь хлопковую ткань нижнего белья, стала наиболее исчерпывающим ответом, который можно было дать. Прижавшись к её уху, он принялся шептать: — Мне всё равно, кто что начнёт говорить. Я хочу пойти туда с тобой. Только с тобой. Другой вопрос… — он приостанавливается, чтобы шумно выдохнуть. Его взгляд скользит на редко выглядывающую из-под складок мятного сарафана головку, тут же, будто смущенно, скрывающуюся обратно, — хочешь ли ты сама это афишировать? Анастасия, задыхающаяся, ворчащая и шипящая, что он напрасно заставил её потратить краску, в итоге с красным лицом быстро сдаётся, начиная на порядок дышать чаще и более поверхностно. Сергей дразняще приостанавливается, заставляя её начать желать, чтобы он вновь задвигался. В отместку за нерасторопность она схватила его за запястье, с силой его сжав. Её глаза полыхнули требовательностью. — Так что скажешь? Она всё ещё числилась в кругах людей, действующих против него. Увидь её на всех экранах страны вместе с ним, разве не сочтут тогда предательницей в рядах сопротивления? Хотя это был неубедительный повод не идти. Она стала ею слишком давно, чтобы начать об этом беспокоиться лишь сейчас. — Мне нужно подумать, — парирует она, отводя взгляд; воздух дребезжаще покидает её рот, заставляя выгнуться ему навстречу, когда трение основания члена об горошину клитора становится откровенно изводящим. — И подобрать себе платье. И он с удовольствием сдвигает хлопковые трусики в сторону, вжимает её всем телом в землю и двигается до первых расцарапанных плеч, ловя своё имя на самом кончике языка, когда добивается нужного ответа.

***

«Неидеальность — это ключ к нашему разнообразию и совершенству. И то, что выступало для остальных поводом для насмешек раньше, делает сейчас вас собой». Он водил пальцами по своей коже, представляя, как бы её могла касаться она. И больше всего в данный момент Сергею хотелось бы взглянуть на себя её глазами. Как художники видят своих муз? Каким очарованием они одаряют их, какими магическими символами наделяют их плавные изгибы? Анастасие явно безумно нравились его веснушки. То, чего он раньше стыдился. За что его дразнили в приюте и младшей школе и чего он, по глупости и слабости, начал со временем стыдиться и сам. Дети бывают ещё куда более жестокими, чем взрослые в своём постоянном желании причинять боль другому, и Сергей не располагал тогда достаточной долей храбрости, чтобы этому противостоять. Но сейчас всё было по-другому. Ему нравилось его тело, нравилась каждая его деталь, и всё это благодаря годам работы над собой, своей самооценкой и проделанному ею труду, восхвалявшего его. От чужого мнения Разумовский зависеть давно перестал, восполнившись в приятной социальной независимости ещё со времен основания «Вместе». Но мнение Анастасии, как ни странно, волновало его. Она сама заставляла его до сих пор волноваться. И это приводило его в своего рода замешательство. Прикрывая глаза, он проводил указательным и средним пальцами по самому низу живота, ощущая, как щекотливо прикосновения отдавались в самом паху легкими импульсами возбуждения. Он думал о ней. Думал о ней постоянно, и ничего не мог с собой поделать. Несмотря на занятость и болящую за страну голову, Сергей в свободные часы, так или иначе, возвращался в квартиру Твердынской, вспоминая её теплоту, все запахи, царящие в ней, то странное, непривычное ему спокойствие, окутывавшее его каждый раз, когда он приезжал к ней, её будоражащее воображение тело… Это началось с тех самых пор, как они стали любовниками. Непременно ему не стоило ослаблять бдительность в её присутствии, но раз оплаты группировкам, по известным ему данным, перестали поступать, могло ли это означать, что… Она оставила свою борьбу, потому что та стала не нужна? С весной в Россию словно пришла «оттепель». И Сергей чувствовал, что это стало происходить не без её влияния. Он будто сам смягчался благодаря ей. Все меньше пропускал мимо себя варианты, как бы сделать реабилитацию страны для её граждан более… Приемлемой. Более безболезненной, пускай и полностью это не будет возможно. Хотя бы благодаря тому же закону о контроле просветительской деятельности. Сейчас он находился на втором чтении, но Сергей уже предчувствовал волнения в учебных кругах и рассматривал мрачные предположения относительно реакции Анастасии на него. Она наверняка подумает, что он окончательно перекроет воздух образованному населению, и окажется, возможно, права?.. Сергей старался не останавливаться на этой мысли. Он — президент. Он должен принимать тяжёлые решения, которые со временем приведут Россию обратно к стабильному положению. И не важно, что думала там женщина, с которой он встречался раз в неделю и активно трахался в свободные часы. И все же его сердце надсадно сжималось, когда он думал об их отношениях в таком свете. Неужели она стала значить для него нечто большее со временем?.. Выбирая костюм к предстоящему мероприятию в стенах Эрмитажа, Сергей открещивался всеми силами от того, что бросалось в глаза буквально всем, но не ему самому. Нет. Быть того не могло. Не влюбился же он в неё, верно же? Это было бы недопустимым просчетом с его стороны. Да, она его зацепила, с этим он не спорил, но чтобы так глубоко… — Пойдешь в белом? — Голос Олега долетает до него со спины. Он берёт своё начало со входа в гардеробную. — В последнее время я тяготею все больше к светлым цветам, — рассеянно отвечает Сергей, проводя ладонью по белой ткани, словно это что-то да значило больше, выходящее за рамки его слов. Олег, кажется, тоже это почувствовал. Но говорить ничего не стал. Только спросил, оперевшись локтем о выезжающую дверь: — Не хочешь поговорить? — О чем? — не потрудясь повернуться, спросил небрежно Сергей, стараясь сконцентрироваться на выборе рубашки. Их было так много, многие из них были выполнены по его авторскому рисунку, и все же сейчас от них неприятно рябило в глазах, из-за чего он начинал их с силой жмурить, до возникающих фиолетовых пятен под веками. Синий. Все-таки он остановится на синей. — О том, что между вами двоими происходит. Ты какой-то сам не свой после начала вашего… — Олег сам старается быть избирательным в словах, — романа. — А что со мной не так? — Сергей разворачивается резко, отвечает тоже резко, и его самого удивляет, как истерично звучит его голос. Он тут же нервно заправляет рыжую прядь волос за ухо. Что-то было не так. — Ты волнуешься, что будет, когда она узнает о новом законе? Сергей прижал одну из рубашек к лицу. Даже если он и будет отрицать, в присутствии Олега это будет бесполезным делом. Волков был проницателен и понимал часто его эмоции лучше, чем он сам. — Я просто… Предчувствую, что произойдет нечто плохое, когда она об этом узнает. Такое ощущение, что грядет катастрофа. И я впервые… — Он отвечает запоздало, медленно отводя смятую ткань от лица, а потом и вовсе отшвыривает её от себя, словно змею. Словно в этом несчастном клочке хлопка таились все его проблемы, от которых можно было бы дистанцироваться. Он не планировал с ней сближаться настолько. Он не должен руководствоваться при принятии решений одобрением женщины, пытавшейся не так давно его свергнуть. Либеральный индивидуализм в её лице вгонял его в ступор. Не должно было все идти так. Неужели, если он ей все объяснит, Анастасия его не поймет? Не примет его сторону? Ему хочется снова получить контроль над собой. Над своей головой и чувствами. И перестать размышлять столь долго над тем, насколько утопичной казалась эта мысль. Не примет она его сторону, он это знал. И потому боялся, что после третьего прочтения, когда закон вступит в силу, она отвернется от него. И все между ними закончится. Да и не шло ли все уже к концу? Ведь работа над портретом была практически закончена. — Боишься? — Нет, не боюсь. И вообще, мне все равно, что она будет по этому поводу думать. Я — президент. И принимать решения я буду, исходя из своих интересов и прогнозов потенциального развития этой страны. — Сергей смотрит на Олега долгим взглядом, словно пытается убедить и его, и себя в правдивости своих слов, но по глазам Волкова видно, что он в этом не сильно преуспевает. Однако Олег, спасибо ему за это, тему не развивает дальше. — Хорошо, большой босс, лимузин подогнать во сколько? Его решимости хватает ровно до её двери. Что, если она уже все знает? Поэтому и не выходит вовремя. Что, если он больше не сможет к ней прикоснуться, не сможет увидеть противоборствующий огонь её глаз? Его душит волнение, подобно змее, скрутившейся вокруг зайца. Ладно, ещё пять минут. Женщинам положено опаздывать, и он должен с этой мыслью смириться. И все же, отталкиваясь от сверкающего белого лимузина и теряя свою показательно расслабленную позу, Сергей теряет и своё терпение на первой ступени. Дыхание он теряет на третьей. Когда она выходит, закрывая за собой дверь, в розовом платье в пол, с белыми сверкающими мелкой блестящей разноцветной пылью перчатками и с перекинутым на тонкой цепочке клатчем через плечо. Волосы её, обычно и без того вьющиеся и пышные, взбиты, залакированы и спадают уложенной покорной гривой до плеч. И видно, что она тоже волнуется. Он замечает это по тому, как она сжимает свою сумочку, глядя на него сверху вниз. — Извини, задержалась. Были… Дела. Знал бы он, как она металась с выбором этого чертового платья. Знал бы он, как долго она терзалась мыслями, что будет, когда их увидят вместе, как долго думала, не отменить ли всё в последний момент. Не один Сергей переживал за сохранность своей старой жизни взамен подачи зеленого света новой. Но Анастасия, несмотря на все взвешенные «за» и «против», решила, что если не сейчас, тогда когда ещё признавать их… Отношения? Несмотря на то, что она уже видела его с подобным сочетанием цветов и одежды, Сергей выглядел безукоризненно идеально что тогда, что сейчас. Волосы аккуратно собраны в низкий хвост, рубашка с отворотом оголяет едва заметно бледную кожу, усыпанную кроваво-красными веснушками, и белый костюм подчеркивает всю его фигуру, выделяя крепость и стройность тела. Начинаешь волей-неволей понимать все эти воздыхания девчонок из его партии, таскающихся за ним хвостом… — Ничего. — Он рассматривает её не только глазами и ощущает, как сердце предательски забилось быстрее. — Идем? Среди света, льющегося из не запертой двери, она выглядела волшебно. Казалось, в этот момент за ними всё ещё сохранялась возможность свернуть все обратно. Вернуть всё на свои прежние места, сделав проще и легче. Но не один из них не задумался об этом, когда её рука легла в его руку, а он коснулся губами тыльной стороны её ладони. Все как тогда, когда они только начинали. И все же всё не так же. Не было больше той враждебности и горячего гнева, пульсирующего на дне её зрачков. Единственное, что он видел сейчас в её глазах, это преступную мягкость, завораживающую его тем, насколько живой отклик она пробуждала в нём самом. — Идем. Они ехали в лимузине молча. Каждый думал о своём, создавая оживлённую, но комфортную тишину, в которой можно было морально подготовиться к мероприятию. Разговор, проходивший между ними, был много интимнее, но тише обычных слов. Они обменивались взглядами, прикосновениями, частотой поверхностного дыхания. И Сергей с особой трепетностью сквозь белую ткань перчатки поглаживал её тыльную сторону ладони, ощущая, как её частый пульс передавался ему самому. — Волнуешься? — Он спросил её на опережение. — Немного. — Она разгладила свободной рукой верх своей юбки. — Не каждый день бываешь в светилище искусства всего Петербурга. Он понимающе ей улыбнулся. И трепет, и волнение охватывали их обоих не на пустом месте. — А ты? — Я уже бывал на людях не один раз. — Но не бывал со мной, — со смешливой улыбкой добавила она. Сергей фыркнул со смешком и отвернулся. Скрывать свое волнение у него выходило из рук вон плохо. — Я уверен, что… Все пройдет гладко. И мне бы очень хотелось, чтобы тебе там понравилось. В конце концов, не зря же я оформил под выставку твоих картин целый стенд. ИКОМ* явно найдут, чем восхититься. — Стоп, ты… Что? Ответа она не получила. В этот самый момент лимузин остановился на Дворцовой Набережной. Анастасия, задохнувшись, с круглыми глазами смотрела в сторону главного музейного комплекса, где уже можно было заметить собравшихся членов творческих союзов художников, архитекторов, дизайнеров РФ и членов ИКОМ. Последних она смогла узнать по висящим бейджикам и именным планшетам в руках, в которые они то и дело активно вносили записи. Её уши запекло. В горле стало неприятно сухо, и все потому, что он её даже не предупредил о таком пристальном внимании к её персоне на этом званном вечере. Она к этому была не готова. — Я думала, все внимание будет уделено фонду, — без обвинительных ноток, но все же поражено выдохнула она, отлипая не без труда от противоположной Сергею двери. — Одно другому не мешает. — Сергей откровенно наслаждался её реакцией, находя столь знакомый ему тремор очень забавным. — Да и потом, это был сюрприз. — Хорош сюрприз, ничего не скажешь. Ты меня подставил. — Толкнув его в плечо, она шутливо съязвила. И взяла его снова за руку. Сергей потер плечо и проследил её испуганный взгляд, напряженно смотрящий поверх его плеча через окно. — Хэй. Все будет хорошо. Посмотри на меня. — Повернув её лицо к себе за подбородок, он сжал её руку в своей сильнее. — Ты достойна того, чтобы о тебе узнали вне границ нашей страны. Я всего лишь тебя к этому подтолкнул. Но всего этого ты добилась сама. Он увещевал её, словно ребёнка, говорил глубоко наставническим голосом, и она против воли сжала его руку в своей сильнее, медленно кивая. — Если бросишь меня среди них надолго одну, я тебя убью. — Не могу обещать, милая, я ведь всё-таки занимаюсь вопросами фонда, — хитро заметил он. — И тебе бы не стоило разбрасываться столь опасными обещаниями в одной машине с президентом. Анастасия иронично на него посмотрела. — Мы оба знаем, что это все равно несерьезно. Если бы я и вправду хотела тебя убить, я бы об этом не болтала направо и налево. Странный способ выразить свою симпатию, но в их случае очень запоминающийся. Когда она притянула его к себе и оставила поцелуй поверх губ, он не без труда удержался от того, чтобы на этом же заднем сидении её не оставить. А ведь возможность остаться подольше вдвоём была такой манящей… Они вышли рука об руку. Вместе. В свете фотовспышек, горящих фонарей и льющихся из окон косых лучей проследовали к входу, одаривая каждого, кто стремился к ним подойти поближе, дружелюбными улыбками и короткими приветственными взмахами свободных ладоней. И всего на секунду Твердынской показалось, что это уже их привычная обыденная реальность. Что они уже не один раз так делали вместе, и ещё не один раз будут так делать. Это породило доныне не испытываемое ей прочное чувство теплоты, словно они уже давно были женатой парой. И она любила его так же давно, как осознавала свои чувства сейчас. Эффект новизны с её лоском сошёл довольно быстро на нет, несмотря на то, что она всегда считала себя максимально впечатлительным человеком. После первых десяти человек, подошедших к ней с вопросами, Анастасия, боявшаяся, что не сможет им толком ничего рассказать, оказалась на поверку неплохим оратором. Даже без Сергея под боком, которого утащила толпа и «долг», она справлялась прекрасно. Было видно, что члены ИКОМ ею глубоко заинтересовались. И это уже было одной огромной победой для неё. Вечер проходил насыщенно. В Большом Дворе Зимнего дворца было очень много людей: роскошно одетые и готовые вложить свои деньги на благо развитие фонда, они казались уместной мишурой, выделяющей качественно фигуру Сергея на их фоне. Он стоял за трибуной, и смотрелся за ней так уверенно, словно был для этого рожден. Говорил слаженно, без ошибок, с приятной глазу улыбкой, что невольно Анастасия то и дело на него засматривалась, ощущая все больше это странное тепло, обвивающееся кольцами вокруг её сердца. Они встретились снова только под плавный перебор пианино, когда градус шампанского в крови гостей уже превышал положенную норму, сами они не выпили и глотка, а на счету фонда насчитывалось больше шести нулей. Атмосфера пьянящей казалась и без алкоголя. Высмотрев друг друга в небольшом пространстве между людьми, они так и застыли, перестав замечать своё окружение на несколько томительных секунд, глядя один в глаза другого. Выцепив у мимопроходившего официанта два бокала шампанского, Сергей проследовал за Анастасией на балкон, где было намного тише и спокойнее, чем внутри двора. Она стояла возле балюстрады, оперевшись локтями об основную часть перегородки. Смотрела перед собой, грациозно изогнувшись корпусом тела вперёд, и он невольно так молчаливой тенью и остановился позади, залюбовавшись ею. Тихой и спокойной, в своём платье напоминавшей ему одну из величественных богинь древней Греции. — Смотрю, и тебя надолго не хватило. Можно считать, что ты выиграл в нашем споре. Я сбежала от толпы французов первой, когда они предложили мне обсудить детали организации моей выставки в Париже. Она с насмешливой мягкой улыбкой перевела взгляд с темнеющего над головой неба на него. Он, едва заметно вздрогнув от неожиданности, машинально проследовал к ней, пристроившись рядом. Второй бокал перекочевал в сцепленные в замок ладони. — Нужно было закончить презентацию и помочь с оформлением вывода средств на их счёт. В таких делах нужно, чтобы всё было соблюдено по правилам. — Сергей устало оперся спиной о перегородку, свешивая голову назад. В шее что-то неприятно хрустнуло, и мышцы затянуло. Работа с людьми утомляла ничуть не меньше, чем работа с бумагами. — И как, всё прошло по правилам, мистер президент? — с улыбкой поинтересовалась она. Он отзеркалил её, коротко и быстро. — Ни единый рубль и доллар мимо меня не проскочили, можешь быть уверена. Она сделала глоток из своего бокала первой, покачивая неспешно его содержимое в такт играющей мелодии. Почему-то Анастасие казалось, что музыку тоже выбирал он сам. Джаз никто бы не догадался включить на таком мероприятии без пинка ценителя сверху. — И давно ты помогаешь сиротам? — Ещё, наверно, с тех самых пор, как сам являюсь сиротой. — Он отвечает без лишнего пафоса, словно почти каждый второй был на это способен, если имел для помощи необходимые средства. И её трогает, и поражает это до глубины души. Она и не стремится скрыть восхищение, проявившееся во взгляде, оглаживающем его профиль в ночном оттенении. Возможно, эта легкость и беззаботность пришла вместе с шампанским, да Твердынская была в этом не уверена. — Ты помнишь своих родителей? — Нет, не помню. Но это не мешало мне всю нерастраченную любовь отдавать тем, кто в ней больше всего нуждался. Моему другу, например. И другим детям, которые рядом со мной росли. — Так ты не был диктатором с самого детства. Какое большое открытие. — Пускай она и язвит, Сергей на неё не обижается, чувствуя, что это всего лишь шутка. — А ты? Ты помнишь свою семью? Анастасия задумчиво выдерживает паузу. После смерти дедушки воспоминания о семье отдают тупой болью где-то в области груди. Она ведь так и не слетала на его похороны, слишком увлекшись работой с Сергеем. А надо было бы. Несмотря на непростой характер, дедушка очень многое для неё сделал. Её образованием занимался исключительно он один. И он её воспитал, когда отца с матерью не стало. — Черты матери, пожалуй, да. Но не отца. Если бы меня сейчас попросили зарисовать его лицо, я бы не смогла его вспомнить. — Почему? — Он очень много работал. И мы мало виделись. Мама тоже много работала, но её я видела все же чаще. Она иногда даже брала меня к себе. Знаешь, я уже тогда присматривала себе примерную модель поведения на будущее: властной и сильной женщины, которая всех строит. — Анастасия, взмахнув бокалом, словно мечом, устремила его в сторону открывающегося вида на Неву, после осторожно возвращая руки в прежнее положение. — Но на деле я выросла совершенно не такой. Как бы я ни старалась казаться похожей на неё, я все равно… Мягче. — Не думаю, что это плохо. Сфера бизнеса делает людей жестче, поскольку не располагает к проявлению чувственности и мягкости. Но ты ведь развивалась в творческой среде. Поэтому для тебя это не минус, а существенный плюс. — Слышу того, кто читал Маркса, — рассмеялась она. — Но, наверно, ты прав. Думаю, тебя это тоже касается. — Меня? — Сергей удивился. — Ты пытаешься казаться жёстким, но на самом деле внутри тебя… Что-то есть. — Она вновь одаривает его внимательным взглядом, бродя глазами по черточкам лица. — Я искала это в тебе для своей работы. Чтобы чем-то наполнить её. Я задавалась вопросом, есть ли у этого человека душа и сердце, несмотря на внеземную богатую красоту. И знаешь, какое открытие я для себя сделала сегодня? Он с затаенным дыханием её слушал, ощущая, что сердце замирало в мольбе продолжения её слов. — И что же? — Сергей залил появившуюся сухость внутри горла нервным глотком шампанского. — Что у тебя есть сердце, Сереж. И душа есть. И то, и другое, быть может, недоступно большому количеству глаз, но оно… Большое. Способное на бескорыстные поступки и низменную жестокость, — теперь пришла её очередь пить. — Ты — человек контрастов. Настолько больших, что уместить их все в одном портрете было для меня настоящим испытанием. Но мне кажется, что я неплохо смогла с этим справиться. «Не без твоей помощи», — добавили её глаза, после чего она вновь устремила взгляд в окно, через которое был виден стенд с её картинами. Пытался ли он её задобрить таким образом или нет, она выяснять не хотела. Впервые Анастасие хотелось принять его подарок как данность, в которой не хотелось копаться. Которая сама по себе могла быть приподнесенной первостепенно без злого умысла, просто потому, что он хотел сделать ей приятно. Неужели это не вписывалось в концепцию их отношений? Вероятно, что нет, но разве ей нельзя было пофантазировать на тему, будь в нём благородства больше, чем корысти? Фантазии имели свойство воплощаться в реальность, если люди наделяли их не божественным свойством, а самым что ни на есть простым и прикладным, позволявшим устраивать те в конце рабочей недели, словно маленькие праздники для души и сердца. И, кажется, несколько из них покинули их головы на часок другой, оказавшись здесь, созданные его собственными руками. — Некоторые считают, что у меня… Нет сердца. И я долгие годы считал, что они правы, — добавил тише Сергей, стараясь переварить всё ею сказанное. Его тщательно собираемая по кусочкам маска, кажется, готовилась сейчас начать разваливаться. И виноват был отнюдь не алкоголь. — Глупо верить словам других, если они хорошо тебя не знают. — А ты, Насть? Как думаешь, ты меня знаешь? — Его вопрос имел под собой подвох, что, возможно, она видела только то, что он позволял ей самой видеть. И что, быть может, все куда было хуже, чем она могла предполагать. Поэтому она задумалась. И, выдержав паузу, накрыла его ладонь своей. — Может, чего-то я в тебе и не знаю. Но это поправимо. Это не мешает мне… Она растерянно заскользила взглядом по его лицу, придержав кончик языка зубами. — Не мешает тебе что?.. «Не мешает мне сходить с ума по твоей коже. Не мешает мне судить тебя и иногда откровенно взрываться с того, что ты вытворяешь. Не мешает мне желать изобразить твои волосы, разметавшиеся по подушкам, пока ты спишь, на каждой второй странице моего альбома. Не мешает мне восхищаться тобой и ненавидеть тебя одинаково страстно. Видеть твои пороки и признавать твои сильные положительные стороны. И если это называется любовью, то, боже мой, кажется, я люблю тебя» —… Восхищаться тобой. Не мешает мне восхищаться тобой. Но она так ему этого и не сказала. Она проглотила все эти слова, ощущая, что пока не способна им позволить сорваться с языка, даже когда пузырьки шампанского начали кружить ей голову. Сергей хотел услышать не это. И потому нежное разочарование, отразившееся на его лице, он не смог скрыть с кислой улыбкой. Он тоже хотел бы сказать ей совсем иное. Но сказать про что, он и сам не ведал. Только чувствовал, что ниточка между его сердцем и её только что натянулась и притянула их друг к другу практически вплотную, но до конца не завязалась. Недосказанность давила и витала в воздухе. Анастасие захотелось в этот же самый момент уйти отсюда восвояси. Но это было бы слишком трусливо для неё, поэтому она осталась. — Пойдём потанцуем? — спросил он её, и она ему не стала отказывать. Они тихо вклинились обратно в танцующую толпу людей, становясь её неотделимой частью. Прижались друг к другу тесно-тесно — её руки на его плечах, его грудь к её груди, и мизерное расстояние между их лицами, — и двигались неспешно. Анастасия в один момент уткнулась носом в шею Сергея, прикрывая глаза. От него пахло чем-то легким и ненавязчивым, схожим с запахом земли после дождя. — Петрикор. — Что, прости? — Он рассмеялся, чувствуя, что, кажется, перестал понимать язык, на котором она говорит. И это он ещё не очень много выпил! — Запах земли после дождя. Петрикор. Это так называется. — Она соскользнула носом на его плечо и вдохнула его сильнее. — Ты так сейчас пахнешь. — О, спасибо за пополнение моего словарного запаса. — Ты знал, что память человека сильно связана с запахами? Сергей медленно кивнул. Твердынская, вымученно надеющаяся, что он поймет её попытку сказать это правильно, тихо произнесла: — Я бы очень хотела запомнить эти мгновения… Вот такими. Запомнить их навсегда. Он и сам не понял, почему, но ему резко стало так тоскливо, словно завтра их должны были разлучить обстоятельства, никак от них не зависящие. И потому он сам прижался к её шее теснее, вдыхая смесь цветочного аромата с трепетно прикрывшимися глазами. Это обнаженное нежное трепещущее нечто, вьющееся сейчас неловко между ними, заставляло мурашки ползти по оголенной спине, сплетаться пальцы тесно в замок и лбы прижиматься друг к другу, игнорируя пристально уставившиеся на них со всех сторон глаза, слушающие их уши, болтающие о них языки… В этот вечер Анастасия Твердынская окончательно и бесповоротно укрепилась в мысли, что она безнадежно влюблена в Сергея Разумовского.

***

Она не ожидала, что завершение работы над картиной принесет ей удовлетворение лишь вполовину от грядущего успеха. Даже осознание того, что она в этот раз прыгнула выше головы и создала подлинный шедевр, не могло разбавить этой странной необычной печали и горького послевкусия. Они с Сергеем после того вечера не виделись уже две недели как, потому что в этом не было нужды. Последние штрихи она могла внести и без его непосредственного участия, а дёргать его лишь из желания увидеться Анастасия не решалась. Он был занятым человеком, и она прекрасно это понимала. И все же это не избавляло её от тянущего ощущения в груди, стоило глазам проскользнуть невольно к выходу из дома. Ей хотелось услышать три ритмичных стука в дверь, пускай она его и не приглашала. Пускай всё между ними стало окончательно запутанно и непонятно. Твердынской казалось, что эта пауза, подаренная им вселенной, должна была пойти на пользу и расставить окончательно все точки над «И», однако чем дольше она длилась, тем больше она осознавала: она скучала по нему. Безумно скучала, и с этим ничего не получалось сделать. Расслабляясь по вечерам под мелодичным голос Синатры и в компании мятного чая, она то и дело возвращалась мыслями к тому, как он там. Сильно ли зашивается с работой и не стоит ли ей изменить своим привычкам, приехав раньше положенного срока? Работы оставалось максимум на два дня, но ей уже хотелось сорваться, схватить ближайшее пальто, накинуть его и выскользнуть в ночь, зная, насколько красочно будет удивление на его лице, когда она прибудет. Его реакция определенно того бы стоила. Но Анастасия, по неведомой власти иррационального страха над ней, не делала этого. Нажимала своему порыву на горло, удерживала его рядом на коротком поводке и возвращалась обратно к работе. Словно ей для поездки обязательно нужен был повод, которым можно было бы при случае защититься. Знала бы она, как он по ней скучал. Сергей буквально ночевал все две недели у себя в кабинете. После устроенного им мероприятия в Эрмитаже дел навалилось столько, что было не продохнуть: внесение законопроектов в ГосДуму и подписывание федеральных законов чего одни стоили, требуя от него максимум концентрации, времени и вложения внутренних ресурсов, которые без толкового отпуска уже начинали подходить к концу. Подходящий по времени референдум также не добавлял свободных часов, досыпаясь сверху, как вишенка на торте нежелательного приобретенного трудоголизма. Его рука то и дело тянулась напечатать ей хотя бы короткое сообщение, но он вовремя себя останавливал, понимая, что если напишет Анастасие сейчас, он обязательно сорвётся и уедет к ней. Не сможет не уехать, услышав до боли ставшим родным за время их совместной работы голос. А его должностные обязанности спихнуть было не на кого — Сергей привык контролировать всю работу сам. Он уже на примере управления «Вместе» сделал для себя важный вывод, что если хочешь, чтобы получилось хорошо, то делай всё и проверяй самостоятельно. У них был в перерыве между работой лишь один короткий разговор, вмещавший в себя неожиданное предложение по новой работе для неё, поставившее Анастасию в неловкое положение. Такие вещи было лучше обсуждать лично, но, учитывая, что времени увидеться у них не находилось, пришлось перевести всё в один исчерпывающий звонок. «Знаю, тебя оно может напугать своей большой ответственностью, но, пожалуйста, подумай над ним, ладно? Нам сейчас люди очень нужны». Уже тогда она почувствовала, что что-то было не так. И что предложение было выдвинуто не на пустом месте. Но обещала подумать, несмотря на всю свою неуверенность относительно своей компетентности. Не хватало ещё, чтобы из-за личного хорошего отношения он начал тянуть её в политику. Ничем хорошим бы это ни закончилось, и Твердынская была в этом уверена. А потом, после референдума случился митинг, поставивший жирную точку в решении Сергея относительно принятия нового закона, который он то и дело откладывал в долгий ящик, надеясь, что среди просветительских кругов достаточно найдется людей, осознающих необходимость введенных ограничений, постепенно начавших сниматься. Рано, как показала практика. Слишком поспешил. Молодёж в условиях повышенных ограничений легко ведется на дискредетацию проводимой в России политики, особенно когда «экспертное мнение» звучит из уст зампредседателей комиссии по экспертизе общественно-значимых законопроектов. Последняя пресс-конференция, разнесшая в пух и прах его старательно отлаживаемые отношения со студенческими кругами в прямом эфире, добавила ему головной боли, студентам — побоев, а самой стране новое ограничение. Уж с подготовленной нормативно-правовой базой вопрос о принятии долго вставать не стал. Возможно, поэтому их встреча получилась более эмоциональной, чем она предположительно должна была пройти. Началась она с того, что Анастасия ворвалась в его кабинет, кидая неизвестные ему листы бумаги на стол, а он, медленно переводя осоловевший усталый взгляд от их раскрывшегося веера к её лицу, пытался понять, когда она вообще успела распечатать последние требования ПД и было ли это придумано заранее. При любом раскладе, элементов драматизма ей было не занимать. — Какого чёрта? — первое, о чем спросила она его, был вышедший недавно закон о просветительской деятельности, за который Сергей больше всего переживал. И, как показала практика, не зря. — Вышел новый закон, — спокойно ответил Сергей, словно она и без его пояснений этого не понимала. — О контроле просветительской деятельности властями. — Это негуманно. Ты лишил фактически людей права свободно обсуждать, что творится в стране. Как ты… — У неё не находилось слов. — Как ты вообще на это мог решиться? — В последнее время в просветительских кругах возросло число мятежников и подстрекателей. В свободном доступе возможность высказываться против меня помогает агитировать народ к восстанию. Я не могу так рисковать, — терпеливо пытался донести до неё Разумовский, хотя и видел, что чем дольше Анастасия его слушала, тем больше свирепела на глазах. — Эти радикалы знали, на что шли. Я надеялся, что они одумаются, но я больше не могу рассчитывать на чужое благоразумие, когда меня в открытую так подставляют. Придётся сбавить пока обороты в…послаблениях. Не он был виноват, что они решили провести пресс-конференцию в прямом эфире. Да их вся страна смотрела! У него не оставалось выбора, кроме как немедленно предпринять ответные действия. Начни он медлить, его бы сочли тюфяком. А этого они и пытались добиться: выставить его в дурном свете, подорвать всю его кропотливо проделанную за этот год работу, показать, что сместить его не так уж и сложно, как могло показаться на первый взгляд. Что ж, не на того напали. — Радикалы? Вот, значит, кем мы для тебя являемся? — Она не верила своим ушам. Не верила, что нельзя было никак договориться, потому что всегда есть обходной путь, если его хочешь найти, и в этом мнение Анастасии было неизменно. Гибкость действовала куда лучше жестокости. Но Сергей даже не пытался. Проще было не подстроиться, а сразу же задушить источник проблемы. — Я тебя к ним не отношу, — смягчился он, напряженно и даже как-то расстроенно дёрнув бровями. Его руки оказались сцеплены перед собой. — Ты действовала хотя бы скрытно, поскольку ты, Настя, здравомыслящий человек, прекрасно понимающий последствия своих действий. Открытый характер у них уже когда-то давно понёс суд над тобой и домашний арест, не забывай. Здесь сработало то же самое. У меня не оставалось выбора. Они сами принудили меня так сделать. Пойми же, это — мой авторитет, моя репутация. Я не могу позволить их подорвать. — Почему ты не мог поискать альтернативу? Почему ты не мог обсудить это… Он не позволил ей договорить. — С тобой? — Сергей нахмурился. — Я не обязан отчитываться в принятии своих решений перед тобой. А если ты думала, что моё предложение это под собой подразумевает, то пока ты не дала мне чёткого ответа на него, это не так. То, каким тоном это было произнесено, заставило её вскипеть. Говорил, как отрезал. Словно она уже была одним из его министров, с которым можно было так общаться. — Мне казалось, ты стал прислушиваться в последнее время к народу. Ко мне. — Анастасия растерянно на него смотрела, и он видел, как печаль и разочарование расцветали в её глазах, из-за чего всё внутри него неприятно сжималось. — Что тебя стало интересовать мнение не только одного себя. — С чего вдруг?! — Он резко вскочил, хлопнув ладонями по столу. Рядом стоявшая кипа бумаг накренилась и съехала на пол. — Я — человек, отвечающий за эту страну. И если ты подумала, что я вдруг стал руководствоваться твоим мнением при принятии тяжеловесных решений, только потому, что мы с тобой трахались… Он резко замолчал, почувствовав, что перегнул палку. Анастасия выглядела так, словно он её ударил. Её лицо вытянулось, глаза округлились, она инстинктивно от него отшатнулась, прижав одну из ладоней к груди. Словно собиралась нанести ответный удар или хотя бы защититься от последующего с его стороны. Поджав губы и покачав головой, она почувствовала, как глаза начало неприятно печь. Чёрт, нужно было отсюда убираться. Просто отдать ему картину и уезжать. Всё равно их разговор ничего путного не принесет. И она об этом знала, но всё равно наивно продолжала верить, что у них получится…получится всё обсудить. Отыскать решение проблемы вместе. В чём-то он был прав, то, что они были любовниками, не закрепляло за ней статус человека, чьё мнение его должно было интересовать. И ей стало от осознания этого тошно. — Всё ясно. Ты не изменился, — горько проговорила она. — Я думала, что ты стал лучше. Что до тебя наконец-то дошло, что вся агрессия, исходящая от народа, должна для тебя выступить тревожным звонком для смены тактики своего правления. Что нужны послабления, а не закручивание гаек. — Её голос звучал надрывно, она еле удерживалась от того, чтобы не дать волю слезам. — Тот случай после референдума был показательным. Нельзя давать свободу, а потом так резко её отнимать. Неужели ты думаешь, что в один момент это всё не прорвется? — Зачем ты сюда пришла? — Он чувствовал, как напряжение, бурлящее во всём теле, неминуемо готовило его к срыву. Голос его звучал злостно, тихо и напряженно. — Я хотела привезти тебе картину. Я закончила её. — Её глаза гневно блестели. — И я хотела с тобой поговорить. Но, как вижу, это бесполезно. Ведь ты все равно никого не слышишь, кроме самого себя. А раз так, то и оставаться в паршивой пародии на Северную Корею я не хочу. Сергей почувствовал, как догадка посетила его прямым выстрелом в мозг. Он выпрямился, возвышаясь над своим столом окаменевшим изваянием. — Ты… — Я уезжаю, — с прикладываемым не без усилий показным спокойствием осведомила его она, чувствуя, что кулаки бессильно разжимаются. — Во Францию. Уж больно боюсь, что мои картины не будут подходить под толстый список требований, представленный для субъектов, формирующих «духовно-нравственное» и «творческое» развитие граждан. Он чувствует, как ситуация медленно, но верно уходит из-под его контроля. Проскальзывает между пальцами, как песок, несмотря на то, что он не разжимает хватку. — Неужели ты думаешь, что я позволю тебе уехать? — И это словно последняя попытка зацепиться. Не позволить ей уйти, хотя она все равно уходит. Безвозвратно. И, похоже, навсегда. — Уж поверь, у меня достаточно друзей, способных помочь уехать без твоего дозволения. — Анастасия это выплевывает едко, презрительно, и шагом скорым направляется к двери. Всё его естество хочется броситься за ней, но он остаётся стоять на месте. Подсознание вопит, что нужно что-то сделать, но он настолько растерялся из-за этой новости, что единственное, на что его хватает, это лишь слабо позвать её по имени: — Насть… — Портрет у Олега. Уж куда вешать, без меня разберешься. — Она не поворачивается, всеми силами пытается заставить себя держать прежний путь, намеченный еще задолго до прихода в его кабинет, но душащий ком напряжения в её горле с каждым шагом лишь растет. Дышать легче в дали от Сергея не становится. — Пожалуйста, подожди. Останавливает её холодящая ладонь ручка, за которую она хватается и застывает. Холод отрезвляет, заставляет ноги прирости к полу, а усталому вздоху сорваться с искривленного досадой рта. Она не может уйти и не сказать. Не может. Хотя о таком лучше бы было умолчать. Потому что это признание раскроет её с самой что ни на есть беззащитной стороны, которую легче всего задеть и при желании уничтожить. И всё же она перестанет себя уважать, если вот так сбежит, оставив его в неведении. Даже если они больше не увидятся. — Знаешь, что самое отвратительное во всем этом? Что ты для меня стал чем-то большим, чем обычный заказчик, — глухо доносится от неё, и она разворачивается. — Несмотря на весь твой характер, твои непопулярные действия и то, что я тебя ненавидела в самом начале, я смогла разглядеть в тебе нечто большее. И я в это большее поверила. Её голос от нежного восхваления переходит к жесткой критике. — Но оказалась опять не права. Ты никого не слушаешь, кроме самого себя. И этот человек стал моей «Лили»? * — Она качает медленно головой. — Да я, наверно, кому-то наверху сильно насолила. Может, для тебя все это было не больше интрижки с очередной из твоих шлюшек, потому что ты боишься отдать себя кому-то и в ком-то безвозвратно утонуть, но я… Тебя буду рисовать теперь в каждой картине, в каждом скетче, да даже в чертовых натюрмортах и пейзажах. В каждой моей картине теперь будешь всегда только ты. Её глаза злостно заблестели, и из них все-таки потекли слезы. Две тёмные нечеткие дорожки тянулись вниз, губы вытянулись в одну узкую линию. Он пораженно застыл, обомлев от её неожиданного признания. Ему так много хотелось сказать. Но он не смог вымолвить ни слова. И единственное, что она смогла прочитать по его лицу, это растерянность и…страх? Конечно, совершенно не то, что она хотела бы увидеть в ответ на своё признание. — Думаю, пояснять причину не стоит. Если бы ты только решил положиться на меня, разделить себя со мной… — Она утёрла быстро глаза. — Я бы ответила тебе тем же. Не нужно мне место министра культуры при таком раскладе. И им, и деньгами можешь подавиться и катиться к черту. И, не промолвив больше и слова, она нажала на ручку двери, хлопнула ею и скрылась, оставляя его одного в звинящей тишине кабинета.

***

— Давно вы вывозите людей отсюда? Мужчина с узким азиатским разрером глаз долго изучает её взглядом и, верно, замечает, что её трясет, даже несмотря на теплоту, стоящую внутри его квартиры, и шарф, обмотанный поверх плеч. Он любезно предлагает ей чай, но она отказывается. — Достаточно. Сами понимаете, со сменой власти появилось множество людей, желающих сбежать отсюда. Мои услуги очень востребованы. — Он грациозно покинул позолоченное кресло, унося поднос с чашками куда-то вглубь своей квартиры. Настоящий оплот контрабандизма: и тебе украденные, запрещенные законом картины, пылящаяся в высокий книжных шкафах такая же запрещенная литература, и этот его восточный костюм, на котором она долго рассматривала рисунок, пока не осознала, что нити складываются не в дракона, а в гладиолус. Золотой гладиолус. — Лера с Вадимом недавно писали мне, что успешо покинули не без вашей помощи страну. — Анастасия шмыгает носом и потирает предплечья. Ей всё ещё до отвратительного зябко, несмотря на то, что в квартире мистера Дагбаева работает камин. — Вы…не знаете, как они там? — Вадим — мой старый друг. Я не мог оставить его и его супругу без помощи, когда они стали в ней нуждаться. Вы же слышали, что в больнице, где работала Валерия, нашли штаб одного из сопротивлений? Теперь Анастасия в полной мере осознала, к чему была вся эта спешка и отсутствие каких-либо вестей со стороны Леры на протяжении столь длительного периода времени. Холодок страха пробежался вдоль спины нехорошей догадкой, которую, как она надеялась, мистер Дагбаев найдет чем опровергнуть. Не дожидаясь ответа и видя его по лицу Анастасии, Алтан продолжил: — Слава Аллаху, она не была к этому причастна. Лишь косвенно, что позволило ей избежать суда. Но Вадим правильно просчитал, что для них спокойствия внутри страны уже больше не отыскать в будущем, поэтому он обратился ко мне. А я уже помог им выехать. Они писали, что уже обустроили квартиру и готовы с радостью принять вас. Он протянул ей потрепанный выцветший конверт с письмом, облепленный розовыми марками с Эльфевой башней. Всё-таки Париж, значит. Она очень надеялась, что преследования вне страны до них не дойдут. В конце концов, Сергей вроде бы не славился, в отличие от их предыдущей верхушки, страстью к доведению своего «черного дела» до конца. Да и за пределами страны едва ли Лера с Вадимом будут представлять для него опасность. Взяв в руки конверт и проведя по нему большими пальцами, Анастасия тихо вздохнула. — Спасибо вам, мистер Дагбаев. — Алтан, — поправил её он. — Вы ведь подруга Вадима и Леры. А их друзья — мои друзья тоже. Он обезоруживающе ей улыбнулся приятной глазу улыбкой, такой тонкой и эфемерной, что Анастасия едва удержалась от предложения нарисовать Дагбаева перед поездкой. Но не решилась. Времени со всеми сборами на это навряд ли найдется, а то, что они будут скорыми, ей не приходилось сомневаться. И всё же от комплимента она не удержалась. — У вас очень красивая улыбка. Будь у меня возможность, я бы вас нарисовала. Ненадолго мужчина стал всматриваться в её лицо пристальнее, и она заметила, что взгляд его потеплел. Если до этого он был лишён непрофессионального интереса, не касающегося его работы, то сейчас…она словила шальную искру в его глазах, заставившую её невольно смутиться. — Уверен, такая возможность когда-нибудь нам будет судьбой предоставлена. И если так оно и будет, поверьте, Анастасия, я буду её ждать. Вот ваш загранпаспорт, деньги и новый паспорт, чисто на всякий случай. — Он протянул ей ещё один конверт, более новый, тяжёлый и пахнущий восточными благовониями, и его пальцы на секунду проскользнули вдоль её внутренней стороны ладони, ловя её, когда Твердынская потянула руку обратно к себе. — Я желаю вам удачи в вашей авантюре. Будьте осторожны и пришлите весточку, как доберетесь. Было что-то в этом мужчине располагающее и успокаивающее. Несмотря на то, что Анастасия не привыкла доверяться кому-либо сразу же после первого знакомства. Но ему, она чувствовала нутром, довериться было можно. Поэтому, подсунув под его худую ладонь свою руку и пожав её, она с вымученной улыбкой добавила: — Обязательно, Алтан. Спасибо вам ещё раз за помощь. На её запястье оказались нанизаны три золотых висячих браслета. — «Золотой Дракон» будет за вами присматривать, можете не сомневаться. Её удивлённо округлившиеся глаза и вырвавшийся против воли выдох заставили его расхохотаться.

***

— Она уехала, Олег. Голос Сергея глух. Взгляд грустно сосредоточен на последнем, что осталось ему в качестве напоминания об этой необыкновенной чудесной восхитительной девушке, которую он…так глупо упустил. Волков видит, плечи Разумовского понуро опущены, спина предельно напряжена. В отражении от одного из выключенных мониторов Олег видит ещё и то, что не предназначалось явно для его глаз. Из широко распахнутых глаз его друга детства текли нисколько не фальшивые слезы. — Знаешь, я всю жизнь считал, что мне нужно больше. Больше внимания, больше силы, больше знаний… — он отмахнулся от своих же слов, словно от чего-то незначительного. Потеряно и легко, будто марионетка, лишившаяся одной из ниточек по недосмотру кукловода, — больше власти. С приходом взрослых лет ничего не поменялось. Но я чётко знал, чего я хочу. И я этого добивался! Он злостно опустил кулак на стол. Его потерянность его злила. Разве это не правильно? Разве это не логично, что именно так должен был закончиться их роман? Их сумасшедшее обоюдное увлечение, которое не должно было найти отклика, но, к своей неожиданности, нашло. Шекспир уже давно написал весьма мудрую мысль, что самые большие страсти, как правило, имеют самый печальный конец.* Сергей прижал свободную ладонь к глазам. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Кажется, это было так давно. И уже тогда он обещал себе, что это никогда больше не повторится. —…а сейчас я совершенно не понимаю, чего я хочу. И что мне делать, — уже тише добавил он, чувствуя, что всеобъемлющее воздушное пространство кабинета давит на него, как бетонная могильная плита. Осталось совсем немного, чтобы забить последние гвозди в крышку его гроба. Но Олег вместо этого дарит утешающее прикосновение к плечу и крепко его сжимает. — Ты любишь её? Сергей не отвечает. Закусывает упрямо губы и мнется, ждёт, что его мысли озвучат за него. Олег вздыхает. Ему ли не знать, как тяжело признавать подобные вещи? Когда на чаше весов встаёт приобретенная, желанная столько лет власть и любовь женщины, похожей на которую он больше никогда в жизни не встретит, вступать в борьбу с самим собой становится невыносимо трудно. — Ты её любишь, — подтверждает свои же слова Олег, после чего разворачивает медленно Сергея к себе. — Значит, ты знаешь, что нужно делать, Серый. Этот мир полон ещё возможностей проявить себя. Но в нем есть масса одиноких людей, которые до конца жизни жалеют об утраченной возможности уехать, когда был ещё шанс. И когда было ещё вслед за кем уезжать. Он пристально и мягко на него посмотрел, из-за чего сердце Сергея сжалось. — Не становись одним из них. И больше Олег ничего не сказал. Выбор в любом случае оставался за Разумовским. Если он решит остаться в России и тянуть её на своем горбу, он его выбор сочтет не столько правильным, сколько безопасным, обещающим славу и точное упоминание в учебниках истории для будущих поколений. Но можно было не выбирать. Олег знал и об этом пути. Хотелось бы, чтобы и Сергей его перед собой видел так же ярко, как видился он Волкову. При всей его первоначальной неприязни к этой девке, он видел, как она действовала на Серого. Он был неё влюблён. По-настоящему. И такая любовь была способна изменить человека в лучшую сторону. Разумовский пристально взглянул на висящий во главе его кабинета портрет и словно уловил едва заметные глазу изменения в его взгляде. Его же собственные глаза смотрели на него, как на последнего идиота. Так смотрят противные взрослые на маленьких детей, когда они совершают большую глупость. Без доли какой-либо снисходительности. Возможно, он и сейчас собирался совершить подобную. О чем глубоко потом пожалеет, но ведь это же точно не было известно. Будущее не предопределено. Он был единственным, кто определял сейчас свою судьбу. Ни желания народа, ни взятые им на себя обязательства. Хотя нет. Пожалуй, всё-таки ещё одно решающее обстоятельство было. Единственный, кто ещё сейчас определял его судьбу (и хотелось бы, чтобы определял и впредь), была она, двигающаяся верно по пути, совсем скоро обещающем скрыть её в объятиях Парижа. Подальше от него. Сергей резко схватил свой плащ, быстрым решительным шагом направившись в сторону выхода из кабинета. Путь обещал быть долгим. Нужно было уже отдать приказ Марго приготовить его частный рейс. Это был единственный способ нагнать упущенное время. — Ты прав. Я знаю, что делать. Остановившись всего на мгновение в дверях собственного кабинета, Сергей развернулся и тепло взглянул на Олега. — Спасибо, друг мой. Ты всегда оставался рядом, когда другие уходили. Пожелай мне удачи. Уголок рта Олега дёрнулся в усмешке. Хотя можно было заметить, что непривычные слуху слова его смутили. — Не покупай ей только цветы. Это будет до банального скучно. А Настасья твоя та ещё непростая барышня. Сергей ответил ему широкой уверенной улыбкой. — Её лучший подарок уже направляется прямо к ней в руки.

***

Она чувствовала себя разбитой. Сидя грустно с уже третьей выкуриваемой сигаретой у окна, Анастасия прокручивала сказанные ею в пылу гнева слова и понимала, насколько глупо, пожалуй, поступила. Голова, правда, исказила всё до звучания какой-то второсортной драматичной сценки из спектакля, где обязательно кто-нибудь умер бы в конце. Чисто на потеху зрителю, но смысл всё равно оставался тот же. «Я пыталась сказать, что люблю вас! Но для вас, пожалуй, это ничего не значит! Я думала, что вы прислушаетесь ко мне. Отмените тот законопроект. Но вы, как и всегда, выбрали свой путь. Противоположный полностью моему». Она ощутила, как на глаза снова набежали слезы. Её соседи по купе уже начинали кидать в её сторону сочувствующие взгляды. «Я уезжаю в Париж. Не знаю, что это для вас будет значить, если будет вообще хоть что-нибудь, но я просто…хочу, чтобы вы знали. Вы стали «моей музой» на протяжении всех этих месяцев работы». Она принимала, что не способна больше вытравить его из своего сердца. Эту возможность она по своей же глупости упустила, когда был шанс. Но она ни о чем не жалела. Потому что все, что между ними было, было потрясающе. И она любила его. Она правда любила его. И если он продолжит жить в её картинах именно таким, каким она его узнала, — или таким, каким он ей казался, — то оно все того стоило. Хотя первым желанием по приезде в Париж было сжечь все скетчи с ним и развеять их по ветру с вышки Эльфелевой башни. Стало жалко. Она так и не притронулась к страницам с затертыми линиями красного карандаша, решив их бережно хранить между страниц старого пузатого скетчбука с незаконченными работами. Она смотрела на него на оставшихся ей листах бумаги и понимала, что вот он, тот единственный, кто теперь постоянно будет фигурировать в её работах. Как ужасно было обзавестись благословлением музы и в буквальном смысле её полностью навсегда лишиться. Сдвигая листы обратно в папку, Анастасия старалась настроить себя на позитивный лад мыслей. Что так будет лучше для всех. Хотя кто эти все и что вообще является это самое гипотетическое «лучше», для нее всё ещё было непонятно. Он бы не изменился ради неё. Она слишком поздно убедилась в этом. Но до последнего хотела верить, что исправление не за горами, что он станет к ней прислушиваться, потому что… Потому что она рисовала его? Потому что они трахались? Потому что рассказал об всем уже и так известной истории про детский дом? По какой из, интересно, всех перечисленных причин? Ей стало злостно из-за своей недальновидности, романтичности и глупости. Для него это не значило больше, чем значило. А она уже додумала все остальное. Он не любил её так, как она любила его. Вот и весь исчерпывающий ответ, который ей нужно было усвоить сейчас. Сморгнув влагу с глаз, Анастасия постаралась подумать, какие перспективы перед ней открывает Париж. Первые несколько месяцев придется пожить у Дракона и Леры, благо, сильно их это не стеснит; а там уже можно будет заняться выставками, начать снова писать на заказ и съехать при первой же возможности. Плюс её запомнили члены ИКОМ, вполне возможно, что, услышав про неё в Париже, они помогут ей с выдачей какого-нибудь гранта для дальнейшего развития своего дела (на творческое благо развития общества, конечно же, как же без этого). Да, отличный план складывался. А ещё стоило поскорее отыскать того, с кем можно было бы по вечерам смотреть фильмы, выходить утром завтракать в ближайшее кафе круассанами и построить тихую мирную жизнь, лишённую политических интриг… Кого-то, у кого были бы столь же чудесные рыжие волосы. Ну вот, опять он лезет в её мысли! Видимо, это ещё не скоро пройдет. Яд от лекарства и вправду отличало лишь пару капель, и он струился по её венам теперь не менее отравляюще, чем принятое когда-то Джульеттой питье из лютиков. Когда она остановилась на пороге квартиры Леры, ко всему прочему начался дождь. Не захватив с собой зонтик, — или не видя в нем сейчас надобности, — Анастасия добралась полностью вымокшей и наверняка выглядела жалко. У неё и глаза до сих пор были красными, как у кролика, после обильного потока слез, излитых в шарф, подаренный когда-то им на второй месяц их романа. — Я одна, — глухо и мрачно отметила она, стоило Макаровой открыть дверь и острым лучом света заставить её на некоторое непродолжительное время зажмуриться. Лера поджала губы. Оглядывая пространство позади неё беглым взглядом, она поняла, что в словах подруги, увы, хранилось больше смысла, чем могло показаться на первый взгляд. — Проходи. Вадим возьмёт твои вещи. Не став утомлять её с расспросами, Лера пропустила Анастасию вперёд, а затем подозвала Дракона помочь. Тот, прежде чем подхватить два пузатых пластиковых чемодана, сковал Твердынскую в крепкие мощные объятия, прижимая утешающе к своей груди. Тоже молча. Видимо, все уже догадались, что резкое согласие поехать вместе с ними во Францию родилось не на пустом месте. — Иди переоденься во что-нибудь сухое. Лера тебе сейчас заварит чай. — Сухой приятный трескучий голос Дракона умело успокаивал и заставлял замёрзшие губы дрогнуть в улыбке. Кто бы что ни говорил, нельзя человека судить по его профессии. Рядом с Драконом было удивительно спокойно, несмотря на его относительно недавнее криминальное прошлое. Уже от одного его ободряющего взгляда ей стало лучше. Лере определенно повезло. И Анастасия радовалась, что в свое время Макарова не отринула выбор в пользу наёмника из-за глупых предубеждений. Они друг другу очень подходили. Однако, не успела она взойти на второй этаж, как её тут же окликнули обратно. — Ам, Насть… — Да? — Твердынская вернулась обратно в прихожую. — Что такое? — У нас посетитель, — коротко ответил Дракон, осторожно отодвигая Леру за плечи в сторону. Та вскинула на него красноречивый взгляд, мол, даже если он захочет, у него не получится её удержать от того, чтобы начистить сему кадру его лицо. При худшем стечение обстоятельств. Ведь сейчас, когда Анастасия увидела его, вымокшего под дождем, в помятом дорогом костюме, на который кто-то успел пролить явно плохо отстирывающийся напиток, она потеряла дар речи, застыв. Он выглядел запыхавшимся. Глаза горели так, словно две звёзды одновременно зажглись на небосводе. Они напоминали ей Сириус. — Привет, — первое, что произнес он. — Привет, — хрипло отозвалась она, чувствуя, что от столь банального приветствия испытывает и облегчение, и в очередной раз сильное желание врезать ему по лицу. — Что ты здесь делаешь? Он глубоко вздохнул несколько раз, явно пытаясь безуспешно отдышаться. А потом наплевал на это дело, сделав шаг в сторону к ней. Дождь застилал его красное точеное лицо, превращая его в сплошное, покрытое тонким слоем пота и налипшей на него воды подобие политого только что помидора. — Позволь мне кое-что тебе сказать. — Знаешь что!.. — Лера хотела было вмешаться, но Анастасия одним взмахом ладони её остановила. И взглядом дала понять, что она его внимательно слушает. — Я прилетел сюда через чёртову бурю, мой самолёт чуть не рухнул в море, на мой любимый костюм от Дольче раза три вылили виски, а ещё после приземления меня не согласился взять ни один приличный уважающий себя таксист, потому что все боялись того, что я пьян! В итоге мне пришлось добираться сюда буквально пешком, но… — он снова принялся переводить дыхание, вскинув один из своих пальцев вверх, оперевшись о свои колени, а после снова выпрямляясь, — я ни капли ни о чем из этого не жалею, поскольку я пришел сюда, чтобы сказать, что…я люблю тебя. Я полюбил тебя ещё с той самой встречи в галерее и…я понимаю, что я — нехороший, опасный человек, который ничего не может предложить тебе, кроме самого себя, моего огромного, нерушимого чувства к тебе и… Жизни, в которой ты всегда будешь с сегодняшнего дня занимать первое место, насколько это возможно с моей непростой профессиональной деятельностью, взамен. Но если ты откажешь мне сейчас, я тебя больше никогда не побеспокою и в твою жизнь не ворвусь, как посмел ворваться… сейчас. Он пристально на неё уставился и в его глазах она впервые увидела умоляющее отчаянное чувство, разрывающее его буквально изнутри. Получается, он прилетел сюда…за ней? В бурю, хотя прекрасно понимал, насколько, черт возьми, это может быть опасно. И свой дорогой дурацкий костюм намочил, как и сам промок, но добежал от аэропорта до квартиры Леры и Дракона (которая находилась совсем не близко, стоило отметить). И сейчас он буквально предлагал ей руку и сердце, изнемогая в ожидании её ответа. Анастасия, сделав несколько медленных шагов вперёд, неверяще уставилась на него в ответ. — Значит, ты впредь будешь ко мне прислушиваться? Он снова шумно выдохнул. Крылья его носа сдули несколько особо крупных капель. — Буду учитывать твое мнение, да. Шаг. — И не будешь зарываться? — Не могу обещать, но я буду стараться. Ещё шаг. — И ты обещаешь, несмотря на все это, остаться собой? Он открыл было рот, чтобы снова ответить, но тут же в неудомении свёл острые брови вместе. — Что? — Я полюбила последнего засранца, самоуверенного, самовлюблённого, но с широкой доброй душой, которая скрыта от глаз других. Но если ты перестанешь впредь надеяться лишь на самого себя, ослабишь хватку, дашь себе вздохнуть, дашь народу вздохнуть… — она подошла к нему вплотную, заправляя влажную рыжую прядь ему за ухо, — то я согласна. Позволь часть тягот взять на себя. И стать плечом, на которое ты сможешь опереться. — Я о большем и не прошу, — с изумлённым выдохом произнес он. — Как и я тоже. И она поцеловала его. И она целовала его снова и снова, зарывшись жадно в рыжие медные пряди, и прижималась всем телом к его телу, чувствуя, что дрожь бежит по нему не потому, что им обоим не стоит стоять на ветру. И она понимала, что, как бы она ни старалась, она бы не смогла его забыть. Никогда в жизни. Ведь он, в своем изощренном понимании, стал ее личной Галатеей, за которой она была готова следовать, — теперь, — куда угодно.

***

— А вы обсуждали свой новый законопроект с нашим новым министром? Она толкает двери бедром, входит в зал совершенно лёгкой походкой и звенит золотыми браслетами на правом тонком запястье, хлопая ладонью об стол. В отличие от остальных, она, похоже, единственная подготовилась. Потому что следом на него с хлопком сваливается толстенная папка, отмеченная большим количеством маркеров, исписанных пометках. Только сейчас Анастасия задумывается, не слишком ли это. Но в политике уж лучше брать педантичный подход, чем повторять грустный опыт Мединского, ярко обсуждаемый и препарируемый местными СМИ на пару с подростками в соцсетях до сих пор. Не то чтобы Твердынской и в прошлый раз не хотелось согласиться. Но она не была уверена в своих профессиональных навыках ни до предложения Сергея, ни после него. Не стала она более уверенной в них и после повторного предложения, но отказывать в третий раз было бы ужасно неприлично. Деваться некуда, пришлось соглашаться. Особенно когда ты — жена президента. Нужны же ему светлые головы среди совета, в конце-то концов? Потому что по сконфуженной её появлением реакции уже можно было доказать, что она одна стоила их здесь всех. Говорила же ему, что оставлять стариков (даже если и меньшее их число) — затея не из лучших. — Серьезно, к чему такие постные лица? Мне кажется, мы не в средневековье живём, чтобы так реагировать на появление женщины в стенах этого кабинета. Она широко улыбается и прекрасно знает, что половина из них на дух её не переносит. Но она и не должна была им нравиться. Они здесь собирались вместе, чтобы обсуждать насущные проблемы страны и предлагать свои варианты их решений. Выходить за обозначенные рамки профессиональных должностных обязанностей у Анастасии не было никакого желания. Особенно с ними. Обсуждение нового указа об утверждении «культурных основ государственной политики» заняли около трёх часов. Тяжело было заниматься этим без Сергея, но у него и своих забот хватало. Ему приходилось полагаться на неё, а ей, в свою очередь, на свою выдержку, когда встречный консерватизм со стороны других членов совета буквально заставлял скрипеть зубами. Политика явно была не для неё, но раз влезла, будь готова бороться и отстаивать свои поправки до последнего. — Им кажется, что ты даешь народу слишком большую свободу в самовыражении, — посмеивался потом Сергей, чувствуя, что усталый взгляд жены готов был проделать в нём дырку. — Какой смысл давать свободу лишь наполовину? Её нужно либо давать, либо не давать совсем. Она не терпит полумер, знаешь ли. Конечно, она фыркает и отворачивает от него лицо, но вся эта злость несерьезна. Она напускная, и Сергей знает, что выставляется на показ лишь для приличия. — И вообще, этих старых пердунов пора уже выгнать с их мест. — Мы это уже обсуждали, Насть, старых людей мы не можем выгнать, потому что на смену им ещё не появились новые. Погоди ещё пару —тройку лет, и вот тогда мы окончательно с ними распрощаемся. — Сергей постучал чайной ложкой по окаемке своей чашки и охотно припал к ней губами, делая долгий глоток. Анастасия, зависая из-за усталости, следила за его действиями пристальнее необходимого. — Реформы внутри госаппарата не происходят по щелчку пальцев, милая. Все должно быть постепенно. А пока я буду курировать их деятельность, чтобы она вновь не скатилась к грани преступной. Ты же знаешь, с ребятами Олега за спиной и слежкой за ними они даже пискнуть будут бояться без моего на то дозволения. — Улыбка Сергея лишала её всяких сомнений на тот счет, что могло произойти иначе. Поэтому Анастасия позволяла себе хоть немного расслабиться в его присутствии. — Боже, и этот диктатор — мой муж, — шутливо возмутилась она, ласково щурясь. — Ты знала, на что шла, когда принимала мое предложение в Париже. «Едва ли, — думалось ей, — едва ли я вообще понимала тогда, что творила, когда ты, нарушив все разумные продолжения нашей истории без счастливого конца, заявился ко мне в Париж и чуть было не схлопотал от Леры кулаком в лицо» Сложно было забыть недовольную реакцию Леры на его появление. Как она пилила его взглядом потом через стол, пока они оба сидели обсыхали, и как Вадим её придерживал за плечи, чтобы, не дай Бог, она не разбила Сергею нос. Вообще-то, Лера обычно была очень мирная, и её редко можно было вывести на чрезмерную жестокость по отношению к обидчику. Но если человек умудрялся это сделать, ему оставалось только бежать и искать себе ближайшее убежище подальше от неё. — Не могла же я оставить нашу страну тебе на растерзание, — парировала не без ехидства она, чувствуя, что пространство за спиной перестало быть пустым. Когда её плеч коснулись его горячие ладони, а губы шепотом согрели внутреннюю сторону уха, Анастасия почувствовала, что сердце пропустило удар. — Только в этом ли была причина? — Его ласковый, полный интимности баритон до сих пор был способен вызывать мурашки вдоль спины. — Не знаю… — протянула она, пытаясь увести свою голову из-под поцелуя, — может быть, и в чем-то другом. В любом случае, тебе никто не мешает проверить иную причину прямо сейчас. И больше призывать его к действиям было не нужно. Он уже опускается напротив неё с горящими глазами, чувственно целуя внутреннюю сторону бедра, а потом резко останавливаясь, когда её нога, облаченная в один лишь чулок, упирается ему в лоб. — Так подпишешь новый указ, а, Сереж? — Её шепот хитрой ловушкой раскрылся перед ним лишь только сейчас. — Настя, это непрофессионально, обсуждать рабочие дела в постели, — протянул он со смешком, жмурясь одним глазом. При попытке отвести ногу в сторону, он получил лишь более сильное давление с её стороны. — И всё-таки, — не отступала она. Он вздохнул, провёл горячими пальцами от основания стопы до самого колена, и устремил на неё один из «этих самых пламенных взглядов», который обычно заставлял женщин плавиться в его присутствии. Вот же неугомонная женщина. — Естественно. Ты же ведь смогла его отстоять при обсуждениях. В чем вопрос? Она с улыбкой закусила нижнюю губу. — Просто хотела удостовериться, что ты не будешь отлынивать от своих обязанностей. Только и всего. — А были такие подозрения? — Если честно, да. Я же твой советник. И должна за этим следить. Его рот покинул дребезжащий выдох. — Ты слишком хорошо выполняешь возложенные мною на твои плечи обязанности. Даже слишком. — Сочту это за комплимент. Убрав ногу в сторону, она соскользнула к нему на ковер, укладывая и его самого на мягкую ворсистую поверхность. Внутри все трепещало перед открывающейся перспективой скорого поцелуя. В такие моменты у Сергея был необыкновенный раскаленный цвет глаз. Жар исходил, как от готовой взорваться сверхновой. — Я уже говорила, что у тебя потрясающий цвет глаз и без твоих дурацких линз? — Эй, они не дурацкие! Они… Декоративные. И вообще, мне всегда нравился жёлтый цвет. Она захохотала. — Ну вот, ты опять игнорируешь то, что я тебе сделала комплимент, лишь бы найти повод возмутиться. Вместо ответа Сергей резко с ухмылкой сократил между ними расстояние, кусая её за нижнюю губу. Посасывая её с мокрым влажным звуком, он заставил Твердынскую иступленно шумно выдохнуть ему в рот, опираясь сильнее на руки по обе стороны от его головы. — Не перехваливай меня. Иначе зазнаюсь. — А ты не уже? — с улыбкой поинтересовалась она. Очередным невербальным ответом ей стал более сильный укус, переросший в откровенную борьбу при столкновении их языков. В следующее мгновение она уже оказалась под ним. — Ходишь по тонкому льду, Анастасия. «Уже очень и очень давно», — додумала за него она, проводя пальцами по своей нижней пульсирующей губе, едва ощутимо саднящей. Но все это того стоило. Как бы ни был тонок лёд и близка его немилость к ней, она уже дала обещание быть вместе и навсегда. И если что и могло вытравить его из её уст, головы и сердца, это только такая же страшная и стабильная в своей неотвратимости смерть. — Знаешь, ты, пожалуй, единственная, кого я могу обещать любить до гробовой доски, — неожиданно прошептал он, нежно поглаживая большим пальцем впадинку на её шее. — Раньше я про брак думал, как про неприятную, сковывающую обязанность, навязанную миру ретроградами вроде тех, что все еще сидят у нас в управлении. А сейчас… Он шумно сглотнул и заменил поглаживания поцелуем. — Я могу смело заявить, что рад, что ты — моя жена. Я бы с ума сходил от мысли, что ты досталась кому-то другому. Она не знала первое время, что ответить на столь нежное, непривычное слуху признание, лишь мягко касаясь пальцами его затылка в едва ощутимой ласке. И все же ответить что-то было нужно. А у неё, как назло, и слов не находилось. Прямо как у него когда-то. Приподявшись на руках и заняв полусидячее положение, Анастасия, заглянув в его глаза, мягко потерлась носом о его нос, оставляя следом поцелуй по его линии. — Это взаимно, Сереж. Было и будет всегда. В чём Анастасия Твердынская была уверена на сто процентов, так это в том, что вместе они со всем обязательно справятся. Не без трудностей, конечно, но в политике, как в любви — лёгких обозримых путей, увы, не бывает. А они свой только начали.