I can be your new addiction

Иногда это большая проблема, когда ты в собственной голове не хозяин, а сама твоя голова больше напоминает проходной двор, чем крепкий защитный панцирь. Птица знает, о чем она думает, когда она на него смотрит. Знает, как на неё действуют его прогулочные демонстрации костюма и насколько сильно Твердынскую охватывает благоговейный трепет при невольных попытках сближения. Он в её голове уже давно не гость. Знать бы, какая именно цепь их связала настолько тесно, что одна крайность, порой, терялась в другой, но Птице более чем спокойной без этого объяснения жилось и продолжало житься. Он привык довольствоваться малым, он привык довольствоваться тем, что дается сейчас. И он просто наслаждается. Наслаждается тем, что может быть близок к ней, как никто другой. Это мучает больше её, запертую по ночам в собственной кровати, без ответов, почему она может ощутить тяжесть и жар его тела, будто он и вправду рядом с ней. Поглаживая в незначительной мягкости через тонкое одеяло её бедро, едва-едва задевая его когтями, а потом уходя глубже, поползновениями, касающимися уже ощутимее пространства, скрытого в тени бедер, он мучал и сводил её с ума. — Убери от меня свои руки. — она пытается иллюзорно выстроить оборону защиты, скривить губы и скрыть пылающие щеки за ребрами ладоней, но Птица одной своей улыбкой её обезоруживает, разводя колени резко, жестко, безапелляционно, будоража голосом, полного желания, единым выдохом в её рот в ответ. — Но мы же оба знаем, что это тебе нравится. Твердынская ведает как никто другой, что правда может сжигать, а отрицание стать хуже всякой физической и естественной в их ненормальной привязанности клетки. Она знает, что Птицы здесь нет. И все же она его чувствует, она чувствует его руки, чувствует его пальцы и цепкое, царапающее нажатие на бедро, вырывающее из неё стон. Ей было любопытно до дрожи, метался ли на другом конце своей квартиры также Сергей? Вцеплялся ли в простыни, заглушая до неприличного громкие звуки подушкой, сворачивался ли вокруг пустоты клубком, надеясь напрячь воображение достаточно, чтобы представить её рядом с собой? У их связи было два конца. Любые возникавшие колебания всегда добирались от одного до другого. И любого другого нормального человека эта закономерность должна была бы напугать. Но она нормальной никогда себя не считала. Наверно, в этом крылась простая, такая горькая и сладкая в своём принятии истина, почему она до сих пор была рядом с ними. Для неё страшным открытием становится, таким, что невольно вопросом хочется задаться: «Как давно ты стала фанаткой мужчин в спандексе и броне?», что один вид босса в рабочем костюме будоражит и манит её к себе донельзя. Она шумно глотает, непроизвольно губу закусывает и думает, что вещи, выглядящие на первый взгляд никак не привлекательными с общепринятой точки зрения, привлекают часто сильнее всего. Сергей, не отличавшийся крепкой мускулатурой и хорошей физподготовкой, был удивительно ловок, быстр и вынослив, а вместе с заказанной броней смотрелся и вовсе настоящим украшением собственного кабинета. Искусство среди искусства. Иначе Настя и не могла описать свое первое впечатление, когда он решился ей показаться. Птица уже тогда заметил, как горячо бесстыдно заблестели её глаза, а лицо приняло на себя то самое тихое восторженное выражение, столь часто замечаемое им же на лице Разумовского, когда они бывали на выставках. Хочется вставить слово, но слов для описания чувств не находится. Остается просто благоговейно дышать. С одной лишь важной поправкой, что Сергей не мялся и не краснел перед картинами. И не сводил под пристальным взглядом невольно бёдра, в очередной раз подтверждая, насколько было верным решением ввести ношение юбок в обязательное условие дресс-кода. — Ты — извращенец. — Нет, не извращенец. Ты думаешь, что не можешь её привлечь, в силу собственной неуверенности. Но я же вижу, как она на тебя смотрит. И знаю, что она тебе не откажет, если ты просто хотя бы попробуешь. Вот увидишь. — он напоминал себе насмешливого, вещавшего с левого плеча чёрта, который склонял бедную, ни в чем не повинную душонку к греховным действиям. Но что было плохого в реализации сексуального потенциала, который игнорировал в себе лишь сам Сергей? Во-первых, это было полезно для их мужского здоровья, во-вторых, на волне адреналина «спускать шлюзы», как показывала личная практика самого Птицы, было лучше всего в чьей-то компании. Приятнее всего это делать всё же в чужом обществе, чем постоянно одному. И обществе долгосрочном, не сменяющимся каждый раз, как бывало у большинства громогласно провозглашенных членов «Петербуржской элиты». Но Сергей упорно отказывался его слушать. Стеснялся, мялся, бурчал, напоминая собой девственника, впервые встретившегося с объектом воздыхания, но не имевшего ни малейшего представления, как этот объект «окольцевать» и расположить к себе. У Твердынской глаза на затылке не находились. А ещё уже давным-давно было понятно, что она в него влюбилась чуть ли не с первого взгляда. Ещё с презентации услуг её дедушки в качестве инвестора было заметно, что она от Разумовского не отставала, таскаясь за ним везде и в рот ему то и дело заглядывая при любом удобном случае. Что мешало ему признаться в этом себе? Удивительно, но дело здесь крылось не только в количестве отказов со стороны женского пола ещё в школе, но и…из уважения. Сергею Настя и вправду нравилась. И делать что-либо без её согласия он наотрез отказывался. Их неожиданно обнаружившая себя во сне связь сыграла им всем троим на руку. Птица знал, чего она хочет. А ещё прекрасно осознавал свои желания, как и желания самого Сергея. Он и сам испытывал перед ней неописуемое дикое не унимающееся волнение, хотя и методично его скрывал за самоуверенностью. Ему хотелось, чтобы она к нему прикоснулась. Сама. По-настоящему. Как не прикасался ещё в здравом уме никто. Он, являвший собой непроходимый колючий клубок из противоречий, принял давно простую, но горькую истину — никто просто так его никогда не полюбит, как мог бы полюбить он, никто не будет в нём сильнее нуждаться, чем нуждался в нём и его защите Сергей. Как оказалось, некоторые закономерности умели давать приятный, греющий душу сбой. Потому что Птица знал, она любит их. Не его одного, а их обоих. Именно это знание помогло ему беззастенчиво приподнять её опущенный смущенно к полу подбородок вверх и, не отыскав во взгляде отказа, припасть губами к губам. С сорвавшимся выдохом с самого кончика языка, горячо обжегшего ему рот, заставившим в несколько резких быстрых шагов перенести их от пустоты к скрипучей мягкой поверхности кожаного дивана, закинув её бёдра на себя и сцепив их за спиной в сильный крепкий пружинистый под ответным напором замок. Торопливо избавляясь от белого пиджака её строго костюма, он задавался вопросом, кто млел от жадных страждущих прикосновений больше: он или она? С её хваткой в его волосах, Птица, выгнувшись и глухо простонав, решил, что ответ в своей логичности очень прост и доступен. А затем лихорадочно прошептал. — Ну же, прикоснись ко мне. Боже, Настя, ну давай же. «Пожалуйста» было задержано меж зубов, как недопустимый призыв к действию и слабость, но Настя его наверняка смогла разглядеть в плавящемся дымчатом взгляде, когда её рука в ощупывающей манере опустилась на прикрывавшую пах пластину. Любое подаренное ею прикосновение вызывало ещё более упрямое закусывание губ до болезненно-жгучего прилива крови. Брови Птицы чувственно подлетали, дыхание заметно потяжелело. Твердынская не без прилившей красноты к самым кончикам ушей следила жадно за каждым живым открытым откликом как тела, так и его самого. Даже находясь под ним, она чувствовала себя, к своей неожиданности, хозяйкой положения. Пока. Это положение рядом с Птицей всегда приобретало статус «шаткого», способного смениться вздернутыми руками над головой в любой момент потери бдительности. Его лицо от её прикосновений пылало. И, Боже, это было лучшее, что ей доводилось видеть за всю свою жизнь. Неизведанность вместе с опасностью, как верные смертоносные соратники, могли взбудоражить чужое воображение ничуть не меньше, чем те же недешевые игрушки из секс-шопа. Только было ли сообразно сравнивать по шкале привлекательности в интимном плане костюм Сергея и тот же вибратор, для Насти оставалось большой, вгоняющей её в ещё большие размышления загадкой. Однако на один пункт приобретенных на этой работе странностей она могла смело подписаться под ещё одним. Птица, натужно над ней пыхтящий, с улыбкой даже отметил. — Если когда-нибудь на дело тебя возьму, могут быть проблемы. Интересно, ты каждый раз становилась такой, когда я его тебе показывал? Его введенные в неё пальцы заставили её подавиться смешком, потерявшись в горячей поднимающейся волне от самого низа живота, а хватку на его члене ослабить. Большой палец, легший на клитор и принявшийся его круговыми движениями растирать, окончательно отнял у неё словесность. Настя, свободной от петтинга рукой, вцепилась в самую мягкую часть костюма, закрывавшую Птице шею. Глаза её блаженно закрылись. Она была такой красивой, сотрясаясь под ним. Глупо было Сергею упускать такое животрепещущее зрелище. «Ну же, посмотри на неё. Разве она не прекрасна? Разве тебе не хочется попробовать сделать ей так же хорошо, как она делает сейчас нам?» Сергей пугливо подергивался под его стальной хваткой и безотказными попытками вытащить его к «свету», но смотрел из глубин сознания завороженно, всё больше увлекаясь наблюдением, а постепенно и самим процессом. Приоткрывшийся в чувственном выдохе розовый припухший рот манил для поцелуев, к розовым щекам хотелось прикоснуться без рабочих перчаток, а округлившийся и натянувший белую ткань рубашки ореол заострившихся сосков и вовсе завладел полностью его вниманием. В отличие от Птицы, он действовал неспешно. Пробовал её на вкус осторожно, подкладывая под голову руку, а уже после припадая к губам в поцелуе. Ваниль на языке смешивалась с чем-то сладким, трудноопределимым, но приятным на вкус, отчего ощупывающий губы кончик языка быстро миновал барьер белых зубов, не пытавшихся его задержать. Теряясь в горячем влажном сплетении, Сергей окончательно укрепился в главенствующей позиции, сжимая пальцы в светлых волосах сильнее. Тепло её тела в непосредственной близости его расслабило и придало неожиданной смелости действиям; по одобрительно участившимся выдохам Сергей понял, что Насте понравилось. Неожиданно сместив ладонь с его шеи на щеку, она с улыбкой проговорила. — Я рада видеть тебя здесь. Иногда его пугало, как чётко она определяла их даже быструю смену, но в то же время в груди невольно от слов Твердынской потеплело. Птица почувствовал ровно то же самое. Поцелуями спускаясь теперь в самый низ, он смело захватил сквозь ткань рубашки один из сосков, нежно смакуя его, пока не получил в повелительной форме совет, прозвучавший в блаженной тишине, как гром колокола: «Бери сильнее, черт возьми, иначе она так ничего не прочувствует.» Сергей вздрогнул. Брови его невольно нахмурились, но зубы в проверяющей манере вгрызлись сильнее. Тело Насти под ним восстало. Его удивляло, какой громкой она могла быть. Разогревающие ласки редко выбивали из неё звуки, но когда он действовал порывистее, она под ним всё чаще прогибалась, становясь такой громкой, что в пору было обрадоваться отсутствию иных сотрудников в офисе. От одного понимания, что причиной этих звуков являлся он сам, Разумовский чувствовал, как лицо начинало нещадно печь. Уткнувшись им Насте в живот, он ненадолго взял паузу. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. — Хэй…все нормально. — она мягко взялась перебирать его волосы, не подталкивая ускоряться. — Извини…у меня просто…не так много опыта в этом деле… Насмешливости в её взгляде он не отыскал, когда поднял глаза обратно к её лицу. Только мягкую участливость. — Я тебя и не тороплю. Возьми столько времени, сколько тебе нужно. Он хотел прочувствовать её. Без подсказок Птицы, без каких-либо стимулирующих выпадов с его стороны. Сам. — Ты такая красивая, Насть, я просто теряюсь и не знаю, что с тобой делать. — честно выпалил он на одном дыхании, после чего вновь уткнулся лицом ей в живот. Ему очень хотелось верить, что со стороны это не казалось и уж тем более не смотрелось жалко. — Спасибо, Сереж. Я тоже нахожу тебя очень красивым. — она говорила с ним так тепло, так искренне, что навигационный внутренний инстинктивный порыв повёл его горячим скольжением носа по животу вниз, где под вздёрнутой юбкой виднелась висящая на одном из бёдер кружевная ткань, а пространство между ними давно полнилось влагой и привлекало блестевшими в тусклом ночном освещении розовыми складками. Ему стало до зуда в губах интересно, какая же она на вкус. Сергей ещё с детства отличался особым живым любопытством и собственные нужды его переставали волновать в первую очередь, когда интерес превышал голод, усталость или любые другие аспекты естественных физических несовершенств человека, обычно дающих не вовремя о себе знать. Вот и сейчас собственное возбуждение, сместившись под весом куда более чувственного порыва, отошло на задний план, позволив проникнуться целой чередой громких звуков, вырвавшихся из Твердынской неровным стройным рядом, когда он, подобравшись поцелуями по внутренней стороне одного из бедер, словно кошка в преддверии прыжка, скользнул по её раздразнённым Птицей складкам в самое буйство жара и влажности. Опустить глаза сейчас вниз было сродни смерти от нехватки кислорода. Даже под зажмуренными от удовольствия глазами Настя чётко представляла, что, черт возьми, Сергей вытворял с ней сейчас своим языком. В голову лезла непристойная, тщеславная мысль, что у неё между ног лежал сам Чумной Доктор, отчего дыхание перехватывало, а внутренний моралист успел её совсем неласково пожурить. И Насте предсказуемо от неё захотелось как можно скорее отмахнуться, пока, к её удивлению, голосом Птицы, полного сытого самодовольства, не раздалось вкрадчиво, совсем тихо, но чётко: «Ну почему же? Это повод гордиться. Ни одна девушка в Петербурге не может похвастаться тем, что Серый так нестерпимо хотел бы ей отли--» Жаль, что у мыслей нельзя было выключать звук. Жаль, что перекрывать поток их связи, как и вообще ею толково управлять, никто из них троих ещё пока не умел. Птица в такие моменты походил на ребенка, обнаружившего совсем недавно в гаджете новую кнопку, на которую при любом удобном случае жал, а потом радовался происходящему эффекту. Насте иной раз хотелось ему за это надавать по его пернатому заду, поскольку он сильно мешал ей сосредоточиться на попытках избавиться от мыслей и спокойно уснуть, а не наоборот ими неожиданно преисполниться в два часа ночи. Но сейчас единственное, на что её хватило, это на вялую попытку его заглушить, выгибаясь под добавившемся вновь движении указательного и средних пальцев. Он и сейчас своего добивался. Её бросало в жар от его слов. — «Замолчи. Прекрати меня дразнить.» — «Это я тебя ещё не дразнил толком.- она слышит смех в его голосе. — Ты же и сама прекрасно знаешь, что я умею быть той ещё язвой.» Настя и хотела бы продолжить их пикировку в более осязаемой, весомой форме, но не могла подобрать даже толком слов. Только отыскав достаточно острый, по её мнению, комментарий ему в ответ, она тут же теряла его, сбиваясь с прежней концентрации и возвращаясь к горячему, развернувшемуся движению у неё между ног. Бесстыдно блестящие голубые глаза Сергея, то и дело неотрывно следившие за её реакцией на его действия, окончательно прогоняли всякое желание обращать на Птицу должное внимание в его смущающих попытках вывести её из душевного равновесия. Пернатый засранец своего не получит сегодня. Сергей завороженно наблюдал за возымевшим эффектом своих действий: стоило ему потереть складки вульвы или добавить ускоренного скольжения языка по клитору, женское тело под ним подбрасывало в ту же секунду. Как она хваталась первое время за обивку дивана, подаваясь вперед, ему навстречу! Он находил такую ответную реакцию удивительной. В особенности когда её пальцы в любезной попытке не сделать ему слишком больно зарывались в его волосы на загривке, то и дело в них сжимаясь, когда ей было особенно хорошо. Это чувство было похоже на горячие приливы, собиравшиеся единым тугим плотным комком в самом низу живота. Он концентрировался, рос, сгущался, и дрожь её под ним становилась ощутимее, как и сжатие внутренних стенок лона вокруг пальцев. Они не шли ни в какое сравнение с теми иллюзорными прикосновениями, подаренными ей Птицей во сне. Чувствовать их руки, губы на себе, в себе, было сродни приближавшемуся взрыву вулкана. Это по-настоящему будоражило и разрывало. — Ты такая… — он тяжело дышал, приподнявшись над ней, и взгляд его плавился от нежности, согревая ощутимо те места, куда он падал. — Необыкновенная. Искренность его слов заставляла её сердце то и дело сжиматься. Она смотрела на него блестевшими от восторга глазами, чувствуя, как оно внутри груди решило развернуть настоящий танцпол. Протягивая руку к его влажным губам, Настя стерла самыми подушечками пальцев уже остывшую вязкость, растирая ту между ними. — Я люблю тебя. Ей хватило одного выдоха, чтобы в этом признаться. Одного порывистого движения вперед, чтобы сковать его в крепкие объятия, прижаться губами к губам в чувственном поцелуе и заглушить окончательно голос совести, тонко-тонко вещавший, что во всем происходящем крылось нечто неправильное, потенциально опасное и губительное для неё. Бедное сознание сходило с ума от полутонов его личностей, раскрывавшихся в её присутствии каждый раз с другой стороны, но даже с испытываемым экзистенциальным кризисом их висящих в воздухе отношений, она тянулась к нему, она его хотела, она мечтала остаться рядом с ним. Она в нем нуждалась, как и он нуждался сейчас в ней. Отстранившись всего лишь на секунду, чтобы заглянуть растерянно в её глаза, Сергей тут же притянул её голову обратно для поцелуя. Столько вопросов возникало, столько страхов разом поразило его сердце из-за её слов, — он боялся, что в них скрывалась злая насмешка судьбы, как бывало всегда, когда он кого-то любил или кто-то любил слишком сильно его, — что первое время ему не удалось даже с помощью освободиться от дурацкой, но такой нужной, по мнению Птицы, защитной пластины для члена. «Хозяйство надо беречь! Тебе, может, эта деталь и не кажется нужной, но мне, знаешь ли, в пылу боя было бы очень грустно потерять наше мужское достоинство при неосторожном столкновении с тем же Громом!» Но когда они наконец её сдвинули, разобравшись в лихорадочной спешке с треснувшей упаковкой презерватива и его раскаткой, и она смогла прочувствовать его в себе, а он, устроив ладонь на её затылке, откинуть голову на спинку дивана с блаженным стоном, задвигавшись в ней, всё осталось позади. Остались лишь постепенно наращиваемые фрикции, окутавшее его клокочущее ощущение счастья, захватываемого взахлеб с каждым новым поцелуем, и её мерное покачивание на нём, сопровождающееся ответной инициативой в виде двигавшихся бедер навстречу. Весь мир для него пропал и сузился до размера её миниатюрного рта, нежно, с почти всхлипывающим удовольствием оглушавшего его правое ухо стонами. Человеку для счастья, на самом деле, нужно очень мало. Другой человек, любимая работа и место, куда хотелось бы возвращаться. И вот сейчас Сергей сделал для себя неожиданное открытие, что, пожалуй, за всю его трагичную, наполненными ужасными событиями жизнь, у него выпал карт-бланш на все эти три аспекта, возглавляемый человеком, который всегда будет его любить, искать и ждать при надобности. Запутавшись в её волосах и ускорившись при шумно прозвучавшей в его ухе мольбе, он любовно соскользнул руками на широко разведенные бедра, принявшись стыковать их действия с одинаковым темпом. Взяв его лицо в свои ладони, она уставилась взглядом горячим, пламенным в его глаза, изредка скрывавшимся под трепетавшими в такт сбитому дыханию светлыми ресницами. От столь прямого контакта узел возбуждения начал ещё более беспощадно душить его, грозясь приблизить разрядку слишком скоро. Смотреть на неё, в удовольствии откидывающую голову назад, было выше его сил и ещё пока не приобретенной толковой выдержки. Птица взял шествие под самый конец. Схватив её за волосы и оттянув голову за них назад, он в трепетной манере прижался щекой к её груди. Вторая его ладонь соскользнула на талию, продолжая трепыхавшееся девичье тело буквально насаживать на себя. И под кусачими поцелуями, дразнящими её кожу под грудью, их обоюдно усилившейся хваткой в волосах, симфонией сбитого шумного дыхания и её неожиданной проявленной сноровкой в позе наездницы, они оба с прошитым дрожью замиранием кончили. Под тихий, раздавшийся щелчок, переросший неожиданно от гулкого, наполнявшегося звука в откровенный рев вырвавшегося в сторону пламени, Настя, пригнувшись, пугливо прижалась спрятавшимся, поглядывавшим исподволь комком под другой мужской рукой на то, как рабочий панельный стол канул в лету, обуглившись до одних лишь подпиравших его металлических ножек. Медленно переводя удивленные взгляды с его своевременно отведенной в другую сторону руки на друг друга, они так и застыли в нервном напряжении. Первой подала голос всё-таки Настя. — Ты, блин, стол спалил ко всем чертям. Птица, выйдя из оцепенения, вдруг залился громким, несколько визгливым хриплым смехом. — Ну нихера себе. Никогда бы не подумал, что оно может так неожиданно сработать. Минусы барахлящего аппарата переключения. — он задумчиво посмотрел на свою руку. Её гудение наводило на мысли, что из костюма самая пора пришла вылезать. — Мне казалось, я их выключал. — А нельзя было проверить перед тем, как мы начали?! — праведно возмутилась она. — Нельзя. — тут же резонно ответил Птица. — Когда я тебя увидел, знаешь, все мои мысли сместились лишь к тому, что мне чертовски хотелось трахнуть тебя на этом диване. И не один раз. Несмотря на вогнавшее её в краску высказывание, по рыжей голове прилетел мощный удар ребром ладони. Настя с удовлетворенно дернувшимися уголками губ в улыбке сцепилась с ним взглядами. — Придурок. — АЙ. — перестав прикрывать её от второй руки, Птица начал уже громко возмущаться сам. — Да за что?! — За отсутствие минимальных принятых мер безопасности, применимых к нашему эксперименту. Ты, черт возьми, все это время мог меня поджарить. — злостно отозвалась она, нахмурившись. — Но ведь не поджарил. — Но ведь мог! «Вот именно, Птица, Настя права! В следующий раз обязательно проверяй свои чертовы пушки!» — Ладно-ладно. — закатывая глаза и затыкая ладонями в совсем детской манере уши, Птица сокрушенно вздохнул. — Побочный эффект эксперимента с костюмом. Но, признайся же, если бы мы устроили мне здесь предварительный техосмотр, момент мог быть упущен. — и он вновь пристально на неё посмотрел с дёрнувшимся лукаво уголком губ. К сожалению, она была вынуждена с ним согласиться. Не факт, что они вообще бы смогли потом снова подойти настолько близко к осуществлению своих желаний, как сегодня. Сегодня случай был исключительный. И потому, пожалуй, простить данную оплошность она могла. В первый и последний раз. — Но если ты хотя бы ещё раз не проверишь их, ни о каком сексе и речи идти не будет. Это, надеюсь, ясно? — в назидательной манере тыча пальцем ему в грудь, Настя вздохнула и откинулась на ближайшую подушку, уложив ладонь поверх глаз. Ей резко самой стало смешно. Они во время их первого же раза спалили его стол. Испорченное имущество было жалко! Но о полученных благодаря этому ощущениях она не жалела совсем. — Ты же ведь сама станешь изнывать первой. — хрипло раздалось над её ухом. Тяжелое мужское тело вновь в властной манере вжало её в мягкую кожаную поверхность, заставляя ощутить невольно новый горячий прилив возбуждения между ног. — У меня выдержка получше твоей будет. — прищурив глаза, ответила она, шумно глотая. Птица со смешком огладил её нижнюю губу и нажал на неё большим пальцем, касаясь механизированной частью перчатки влажного зернистого кончика языка. — Действительно. — согласно протянул он. — Я никогда не отличался хорошей выдержкой рядом с тобой. По блестящему взгляду он догадался, что она уже его простила. Однако показательная хмурость всё ещё не собиралась с её лица исчезать. — Вот сейчас и проверим, насколько она у тебя хороша в другом аспекте. — её попытки привнести в голос повелительные нотки его изрядно повеселили. И, можно сказать, отозвались неожиданно ярче взыгравшем возбуждением. — Снимай свою броню «Бэтмена» и иди уже сюда.