I can be your new addiction

***

— Когда ты?.. Она удивлённо оглядывает его с ног до головы, пытаясь понять, что он ещё мог успеть за столь короткий срок в себе поменять. Вроде бы всего неделю у неё пребывает, а уже, как в той шутке про женщин, успел заполонить собой и своими предметами для гигиены половину ванны. Привычная глазу рыжина волос теперь смотрелась тускло, больше похожая на неловкую попытку перевести натуральный цвет к темно-русому, какой был у её отца. Но кто бы ему об этом сказал, когда в глаза бросалась не эта деталь, а то, как они были уложены. Проблески прежнего цвета были редкими, выделяясь среди русой копны пятнами, что при беглом рассмотрении их и не заметишь, но человеку, часто бывавшем в салоне, данные огрехи прилично мозолили глаза. — Заказал два дня назад, привезли утром. Что, не нравится? — Птица ухмыльнулся, укладывая остаток волос расчёской с тугими зубчиками набок, и в его голосе она слышала удивительно возросший интерес к её мнению. Как интересно все повернулось. — Ты себя не прокрасил нормально. Нельзя было меня попросить помочь? Или ты отправляешься на тайную операцию, а меня поставить в известность об этом забыл? Ну да, с тем, чтобы просить помощи, у него были большие проблемы. Если Серёже это давалось с горем пополам легко, — относительно, конечно, потому что он начинал рядом с ней плыть и смущаться, — то у Птицы стояла обратная проблема: он был слишком горд, чтобы просить помощи в приготовлении той же яичницы, но когда судьба начинала прижигать перышки на заднице, — и саму яичницу на сковородке, — то тогда да, он резко мог возникнуть, как будто не прошло и года с последней вашей встречи. — Серьезно? — он стал пристальнее рассматривать себя в зеркале. — А я-то думал, что справился ещё неплохо. Вздохнув, Настя стянула испачканное полотенце с его плеч и усадила резко на край ванны. — Садись давай. Сейчас исправлять будем. Вообще-то, для человека, который орудовал в первый раз самостоятельно краской, покрасился он и вправду неплохо. Но прокрасить себя сзади даже профессиональному парикмахеру было бы тяжело — черт-с два ты увидишь, что там у тебя прокрасилось, а что нет с затылка. Поэтому и нужно было просить кого-то помочь с этим кропотливым делом. Желательно того, у кого на вас не точился давно зуб и у кого руки росли из более тривиального места, чем то, что находилось чуть ниже поясницы. Они провозились ещё около часа. Докрасили все рыжие проблески, оставили его так сидеть в фольге на её диване на сорок минут, — не хватало только журнала в руки для полноты всей картины, — а потом повели смываться, что заняло ещё минут десять. В целом, для домашнего окрашивания получилось довольно-таки прилично. — Вау, да я теперь совсем не рыжий. Серый, что скажешь? — лицо его резко изменилось, стало кислым, а губы поджались. Сергей с придирчивостью специалиста рассматривал получившийся результат, явно тоскуя по яркой рыжине прежнего натурального цвета. — Серёж, слушай, ну, все не так уж и плохо… — Настя в успокаивающей манере погладила его по плечам, рассматривая его через отражение большого круглого зеркала. Только после ее слов он чуть смягчился, хотя тоска из глаз его никуда не делась. — Надеюсь, это и вправду было так необходимо. Обратно выводиться в свой цвет будет тяжело. Глаза его вновь вспыхнули золотисто-медным. — Да не ной ты. Если мы не хотим следующие несколько месяцев провести в четырех стенах, нужно залечь на дно и поработать над маскировкой. А так нас хотя бы не будут узнавать с первого взгляда. Странно было наблюдать их перебранки вне головы. Действительно, настоящее сумасшествие. Мимика лица буквально менялась на глазах, черты будто слегка заострялись, голова то и дело дергалась в сторону, словно обращаясь к незримому собеседнику. Даже голос становился ниже в моменты, когда главенство перехватывал Птица. Она внимательно следила за мельчайшими изменениями, пока ни наткнулась на его взгляд в зеркале, направленный прямо на неё. Точнее, их взгляд. Иногда абсолютно невозможно было определить, кто из глубин сознания на неё сейчас смотрел. — Наслаждаешься видом? — с усмешкой осведомился он. — Грех не насладиться хорошо сделанной работой. Не находишь? — она тут же отвела взгляд, убирая ладони с его плеч. — Согласен. Вышло куда лучше, чем у меня. — Птица признался нехотя. Его рука юрко успела перехватить её ладонь, поднося ту к губам. Кончики пальцев, как и всегда, отдавали питерским холодом плохо прогреваемых весной квартир. Мужские губы с исследовательским интересом прошлись по ним, стараясь согреть каждый. В отражении зеркала можно было заметить, как сильно у Насти запекло лицо. — Итак, что ты говорила, нам надо купить? — Тебя точно не очень сильно приложили тогда об стену? — она не переставала ему удивляться. Покинув свое место, Птица повесил полотенце на ближайшую сушилку, протянув руку над плечом Насти, что позволило ему максимально тесно к ней приблизиться. Теплое дыхание, заметно защекотавшее губы, заставило шумно сглотнуть. О, он явно прекрасно понимал, как его близость на неё действовала, заставляя нервно вжиматься в ближайшую стену. — Кто знает. Может, Гром оказался круче всякого психотерапевта и выбил из меня всю дурь за один сеанс. Если так, тебе повезло. Мы теперь почти адекватные. — с плутовской улыбкой ответил он, в то же мгновение отстраняясь и покидая ванную комнату. В её голове никак не хотела укладываться мысль, что Разумовский начал меняться. Как и его слова тоже. Он издевался, точно издевался. Или очень плохо над ней шутил. Ей ведь ничего не стоило ему поверить. Она всегда привыкла ему верить. А потом окажется, что он предоставил ей очередной повод разочароваться в нем. Этого Настя боялась чуть ли не больше, чем факта неотвратимости самих изменений или лжи, стоявшей за его словами. В любом случае, поймать пока на ней ей его не удалось. И потому она собиралась в магазин не с тревожным чувством, будто они идут на минное поле танцевать вальс, а с удивительно спокойным сердцем. — Так что купить надо было? Черт, вот и как можно было выглядеть так хорошо даже в обычной одежде? Толстовка цвета хаки, выглядывавшая из-под обыкновенной приглушённо-коричневой кожанки, смотрелась на нем так, будто он сбежал с показа мод современной молодежной одежды в Токио. Чуть потёртые серо-синие джинсы выгодно подчеркивали крепкие бедра, заставляя то и дело невольно сзади на него засматриваться (к своему мощному стыду) и, в довершении ко всему, эти красные, — неизвестно откуда добытые, — солнцезащитные очки, добавлявшие бледному лицу ехидства с ярко выраженным шиком, довершали образ нормального мужчины с удивительно нормальным характером. — Молоко. У нас все молоко кончилось. — Настя тут же отвернулась, почувствовав, что её взгляд снова словили (как будто поймали на месте преступления!) — А ещё для супа ничего нет. И тебе надо бы одежды прикупить. — Как жаль, что я не пью кофе без него. — Птица откровенно сокрушался, как если бы его и вправду сильно волновала эта мелочь. Но для истинного любителя капучино и лютого ненавистника американо, это были не пустые слова. — По дороге, значит, перехватим. Идём. И они пошли в магазин. И ей было так странно выбирать вместе с ним одежду, смотреть, чтобы он не набрал слишком много вкусной гадости к просмотру фильмов, славливать то и дело завистливые взгляды женщин постарше и помладше её самой, ощущать его руки на своей талии, когда она не могла достать до верхней полки, а он просто так решался помочь, и практически бегом проводить его мимо камер, чтобы система распознавания лиц уж точно его не занесла в базу данных. Хотя бы не сегодня и не сейчас, пока она могла контролировать этот момент. Настя понимала, что иллюзия спокойствия в их жизни не больше, чем тройной блеф в покере. Вскоре карты вскроются, а вместе с ними и ее короли, оставшиеся на руках. Но как же ей мечталось оттянуть этот момент на потом. Как можно позже. Чтобы насладиться шальными весёлыми искрами в его глазах, этой мелкой заботой в попытках утянуть у нее большие пакеты и купить мороженое в ближайшем ларьке под одобрительное перегукивание с продавцом, сопровождающимися взглядами неопределенными в её сторону. Полными нежности и признательности, как раньше он никогда не смотрел. Настя думала, где же все это крылось и почему выбралось именно сейчас? Когда ей приходится быть практически постоянно начеку и закидывать Волкова сообщениями по пейджеру, — единственному не прослеживающемуся каналу связи, — чтобы он прибыл поскорее и забрал его. Почему счастье вообще поздно падает к нам в руки? Может, дело в нас самих? И мы просто не замечаем его, погруженные с головой в свои мелкие заботы, борьбу с внутренними подкроватными монстрами и внешней несправедливостью мира? На такие вопросы отвечать легче подшофе, чем на трезвую голову. Наверно, поэтому в последний момент они заходят по дороге домой в магазин за вином. Покупают не какую-нибудь кислую дрянь, а вкусное дорогостоящее красное Graham`s 10 year old Tawny Port. Вечер обещал быть особенным, поэтому даже самые маленькие нюансы в виде хорошей бутылки портвейна были ими обоими учтены. Самой Твердынской от мысли, что Птица с Сергеем совсем скоро покинут её дом, делалось тошно. Но ей нельзя было думать в этой ситуации о себе. Она должна была им помочь. Хотя бы в последний раз. Птица же не знал, но догадывался, что Настя замышляла нечто, причиняющее ей дичайший дискомфорт. Он говорил, у неё лицо часто становилось грустным без причины. Приходилось отшучиваться, что это из-за отсутствия хора полицейских у них под окнами. — А ведь так надеялась! А их все нет и нет. И он дергал уголками губ в смешках, улыбался украдкой, но взгляд его оставался пристальным и пронзительным. Её голова не была полностью защищённым от него местом. И они оба об этом знали. Птица, словно в подтверждение этой мысли, с едва заметным намеком на мягкость приглаживал её растрепанные светлые волосы. И ей становилось ещё более совестно, что пока она держала его в благостном неведении. Чтобы не оставить ни ему, ни себе шанса для сохранения всех связей, которые и без того носили опасный характер. Она сама же решилась от него уйти и вернуться к спокойной жизни. Нужно было быть в своих желаниях и действиях последовательной. Так было правильно. Так было нужно. С недавних пор этот аспект её неожиданно начал волновать сильнее обычного. Возможно, по той причине, что смерть сына Зильченко всё ещё настигала её сжимающимися кольцами совести по сей день. И все же её душили подступавшие к горлу слезы, когда на календаре числа сдвигались с неумолимыми толчками времени вперёд, не позволяя им остановиться и пробыть дольше предложенного судьбой в сладком настоящем. Быть может, в глубине души она все ещё надеялась, что Олег ответит, что не сможет его забрать? А там уже и рассказывать будет тогда необязательно. Но Олег ответил. И обещал прибыть через две недели. На сердце у Насти от этого известия стало тяжелее, чем она предполагала. Сообщение пришло, когда Птица, напевавший больше себе под нос, чем для кого-либо ещё, что-то усердно чистил к их ужину. Сегодня он настоял, чтобы она пустила их на кухню и позволила распоряжаться пространством полностью, как они сочтут нужным. Птица был напорист, уверен в себе и полон неожиданного желания подготовить что-нибудь приятное для нее за все её старания по их укрытию от правоохранительных органов, рыщуших сейчас по Петербургу в поисках «этого шизоидного рыжего русского». И Настя, без должной борьбы, просто не смогла ему отказать. Однако всё равно даже после проведенного инструктажа по использованию кухонной утвари на всякий случай огнетушитель был расположен на самом видном месте в углу кухни. Чисто на всякий случай. А потом она ушла к себе. И очень долго переваривала, как и обдумывала возникавшие внутри неё чувства, ощущая, как на лице становится горячо и мокро из-за набегающих слез. Господи, почему они постоянно приходят к каким-то крайностям. Почему у них не выходит иначе? Настя иной раз удивлялась, насколько стойкими её чувства оставались к Разумовскому, несмотря на все сложности, возникавшие с ним. Но сердце девичье, чаще всего, слепо. Не мы выбираем любовь, а любовь выбирает нас. Она выскочила из переулка, громыхнула молнией и проткнула их сердца, подобно маньяку с швейцарским ножом. Неожиданно, болезненно и ярко. И Твердынская понимала, что никого в своей жизни она не сможет больше так полюбить, как полюбила его. Наверно, в этом крылась особенность каждого их совместно проведенного момента. Но и в нем же таилась опасная пропасть, в которой легко можно было сгинуть, если дать унынию взять верх и захлестнуть её с головой. Она должна быть сильной. Принимать волевые решения. И не идти бесконечно на поводу у своего глупого сердца. С этой мыслью она переводит взгляд на Птицу. Как давно он стоял в проходе её комнаты, оставалось только догадываться. — Что с тобой? — Все хорошо. — хрипло ответила она. — Нет, не все хорошо. — тут же хмуро отозвался он, проходя дальше и усаживаясь в один прыжок рядом с ней. Матрас под ним заходил ходуном. — Мне-то можешь не врать. Что с тобой происходит? Я ещё ни разу не видел, чтобы ты столько плакала. Кажется, сказать всё-таки придется. Это будет честно по отношению к нему. Но ничего не должно будет изменить для нее. Он уедет, будет скрываться и, быть может, когда-нибудь очистит свое имя достаточно, чтобы вернуться в общество открытым цивилизованным человеком, за которым не будет гоняться из-за каждого угла наряд полиции. А она останется здесь. И вернётся к спокойной нормальной жизни. И это будет правильно. Для них обоих. Потому что все к этому всегда шло. — Олег приедет за тобой через две недели. — она не узнала свой голос со стороны. И почувствовала правой щекой сразу же, как её сильно запекло от его в миг напрягшегося, ставшего пристальным взгляда. — Он…он жив. И он позаботится о тебе. Вам придется залечь какое-то время на дно, но зато ты точно останешься жив. И тебя не запрут в психушке. Поджав губы, она снова ощутила, как слезы заволокли ей глаза. Чтобы это не так было заметно, Настя отвела снова взгляд к стенке, стараясь сосредоточиться на одной точке. Она обещала себе в его присутствии не пролить более ни единой слезинки, а что в итоге? Ничего всё равно не вышло. Некоторые обещания самим себе носили совершенно пустой характер. Неожиданно под её с силой сжавшуюся ладонь подлезли его длинные, слегка узловатые пальцы. Он захватил её руку, мягко ту сжимая несколько раз, чтобы Настя её расслабила, и взял на некоторое время паузу, переваривая, видимо, услышанное. Что творилось у него внутри головы от этого известия, одному лишь Богу было известно. Но Настя шестым чувством предвосхищала, что ничего хорошего и радужного — точно. Радостью на лице Разумовского и не пахло, пока он молчаливо обдумывал сказанное ею. Сергей, должно быть, ещё не осознал, что поводов для радости куда больше, чем кажется сейчас, но он ещё успеет это прочувствовать, понять и принять. Что же до Птицы… — А ты, значит, с нами не поедешь. Я правильно понял?.. Вопрос прямо под ребро. Её сердце дрогнуло в очередной раз за сегодняшний вечер. — Кто-то должен будет остаться в Петербурге и следить за ситуацией. Да и потом… Я тебе уже говорила, что я так больше не могу. Я устала от этих бесконечных перестрелок, погони за непонятным идеалом, который ничего нам с тобой в итоге не принес. Я хочу…нормальной жизни. Ладонь его при слове «нормальный» сжалась в её руке чуть сильнее. — Насть. Ты понимаешь, что они могут все узнать и взять здесь тебя? — он говорил с ней тихо, боясь навлечь на себя чересчур эмоциональную реакцию. — Я тебя здесь не оставлю. И больше он ничего не сказал. Только её ладонь не выпустил, повел за собой, но она остановилась, встав в позу. — Нет. Я никуда с тобой не поеду. — упрямо запротестовала она.— Не тебе больше решать мою дальнейшую судьбу и как будет складываться моя жизнь! Глаза его опасно горячо заблестели. Он остановился. Птица, к сожалению, не всегда отличался мягкостью, даже если старался держать себя в руках. А сейчас она буквально выбила хлипкую подпорку у него из-под ног, оставляя его висеть в подвешенном состоянии. Птица терпеть не мог себя чувствовать потерянным в момент получения отказа. И в нем сразу же просыпался внутренний инстинкт защитника. — Не будь дурой, Твердынская! Не нужно строить из себя героя, жертвуя своей жизнью ради спасения моей. Они всегда находили козла отпущения, и тебя, как наиболее близко стоявшего ко мне человека, они с наибольшей вероятностью привлекут в качестве ответственной и виновной в этом деле! Неужели ты хочешь провести остаток своих дней в СИЗО? — он тыкал пальцем размашисто в сторону, повышая все больше голос. — Нет уж. Я этому случиться не позволю. Ты — моя! И я увезу тебя с собой! —…Как и в любых других странах! Этот риск будет преследовать меня, тебя, Олега — всех нас всегда! — в тон ему отвечала она. — Это никогда нас не оставит, потому что нам от этого теперь не отмыться! Нет уж. Я остаюсь. Я хочу даже при всех рисках остаться в месте, которое люблю всем сердцем. И попытаться построить жизнь, которую я хочу! Я, а не ты! Они оба тяжело шумно дышали. В упор пристально друг другу в глаза смотрели, ощущая свинцовый вес обрушившихся друг на друга слов. Несправедливых, пожалуй, но по-настоящему честных. При шумном глотке кадык под его бледной кожей скакнул. — Значит, таково твое решение?.. И мне никак его не изменить? — отстранённо, с задергавшимися желваками спросил он её. — Нет. — она чувствовала необходимость вцепиться в свою позицию, чтобы почувствовать свободу. Обособленность от него. И отступать она не собиралась. Не сегодня уж точно. — Хорошо. Твоё дело. — последнее он буквально выплюнул максимально безэмоционально, вихрем покидая пределы её спальни. С его уходом глупая гордость исчезла. Осталось лишь одно неприятное, ползущее из самого желудка чувство, образующее не долгожданный глоток «свежего воздуха», а пристыженность и отвратительную, вакуумную пустоту. Добравшись на слабых ногах до кухни, Настя рассеянным взглядом обвела все оставшиеся приготовления на столе. Слез не осталось, но острое желание заплакать вновь запульсировало внутри головы, стоило ей увидеть это. Они готовили для неё романтический ужин. Приготовили пасту, подготовили вино и музыку. А кончилось всё, как обычно, дерьмовым разговором. Вот почему так происходило всегда… Слезы снова подступили к глазам. Сколько раз за сегодняшний вечер она плакала? У неё появилось дикое желание догнать его и извиниться. И Птица, черт, он же покинул пределы её квартиры! Эта мысль резко заставила её сорваться с места, захватить первую попавшуюся куртку на вешалке и пулей выскочить за ним. Его нигде не было. В такое опасное время нельзя было столь опрометчиво поддаваться чувствам и выбегать всем на обозрение! Благо сейчас был вечер. Даже если его кто-то и заметил, не факт, что они смогли его идентифицировать. Она нашла его у уже закрывшегося ларька. Стоявшего сиротливо под тентом, пытавшегося остервенело заставить её старую зажигалку работать под свои удивительно разборчивые даже с расстояния ругательства. Накрыв его ладонь, она проскользнула пальцами по его влажной от дождевых капель щеке. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто ты являешься главной причиной, по которой я не хочу с тобой уезжать. Это… — она выдыхает сизый дым рядом с его зажегшейся сигаретой, стараясь согреть озябшие мужские пальцы дыханием. — Не так. Он задумчиво, с отчётливой проступившей хмуростью на лице смотрел на то, как листья табака тлели под лижущими их языками пламени. Страстно и так красиво, обращаясь по итогу в пепел. Пожалуй, чем-то они даже напоминали их со стороны. В некотором испорченном понимании. — Чего ты боишься? — в упор он спросил её, не давая под взглядом своим соврать. — Неужели, по-твоему, я буду плевать на твои желания и упрямо идти только к своей цели? «Неужели ты думаешь, что я тоже не хочу нормальной жизни?» — крылось непроизнесенными вопросом между слов. — Я… — она запнулась. Тяжело было вытаскивать из себя то, что сам до конца не осознавал. — Ладно, хорошо, да. Черт, да, я боюсь этого. Я боюсь, что тебе будет плевать. Она вздохнула. Он молчаливо затянулся, выдыхая дым к крыше тента. — Что ж, видимо, я достаточно давал почвы раньше для рождения подобных раздумий сейчас. — в его голосе всё ещё слышалась отстранённость. Не было понятно, что именно она в нем затронула. Но то, что оно таилось где-то глубоко и причиняло ему боль, это она имела возможность наблюдать открыто и явно. Кончики её пальцев коснулись его щеки, стараясь вернуть его обратно. Птица дёрнулся. Он переваривал эту мысль. Пытался с нею свыкнуться, как и с тем, что он сам был виноват в её порывах от него отстраниться. От них обоих, точнее. — Но если с тобой что-то случится, ты дашь знать? Дым скрыл его увлажнившийся взгляд. Трудно было иногда отделять свои эмоции от эмоций Сергея. А, быть может, они были у них впервые общими. Хотя нет, не впервые. Самым первым стало то, когда они оба в совершенно глупой, по-мальчишески трепетной манере влюбились в неё. — Обязательно. — хрипло отозвалась она, зябко оглаживая свои локти. — Хорошо. Очередной выдох дыма оставил незаконченность в их разговоре. — А если здесь станет… невыносимо жить? Если условия всё-таки испортятся? Взгляд у него стал испытывающий. Её брови поползли вверх. — Что ты имеешь в виду?.. — А то, что если к тебе нагрянет полиция, что ты будешь делать? — его голос лишился окончательно всякой снисходительности. Он спрашивал прямо и жёстко, попеременно припадая вновь к сигарете. — Если запахнет жареным, у меня не останется выбора. Я не смогу здесь остаться. Птица неожиданно просиял в лице. Настю такая смена настроения насторожила. — Что ты задумал? — Ничего такого, что могло бы тебе в будущем навредить. Идём. У нас ужин дома стынет. Обняв её порывисто за плечи и притянув к себе, Птица повел их обратно в дом. Настя, не удовлетворенная его туманным ответом, резко задержала его раскрытой ладонью в грудь. Порой, он удивлялся, сколько силы таилось в хрупком лишь на первый взгляд теле. — Что это значит? Что ты задумал? — она не отступала, напряженно на него уставившись. Черты его лица заострились. Будучи обведенные тенями уже засыпавшего города, они придали глазам Разумовского лихорадочный маслянистый блеск. — Ты правда хочешь знать? Или всё-таки на сегодня мы закроем этот разговор и сдвинем его до более мирного времени? — в его словах была весомость, но с его доводами всё равно приходилось соглашаться через силу. Портить последние дни одними лишь препирательствами в непроходимом для них деле было…чрезвычайно глупо. И всё же, несмотря на рациональные мысли, исходившие из её головы, Настя всё ещё не чувствовала должного спокойствия. Более того, беспокойство заметно в ней зашевелилось, когда она осознала, что задуманное Птицей ничего хорошего для неё может в будущем не принести. Поняв, что она быстрее себя изведет, чем станет сидеть в неведении, Птица вздохнул. В один шаг притянул Твердынскую к себе, заставив ту стать невольным свидетелем его быстро бьющегося сердца. Она отвлеклась, сосредоточившись на том, как его руки спокойно могли обернуть её практически в два раза. Его сердце колотилось так о грудную клетку, словно грозилось выпрыгнуть к её собственному. Щёки её невольно налились краской от осознания, что его этот разговор волновал не меньше, чем её саму. — Я обязательно тебе все расскажу. Но позже. Если времени у нас осталось совсем мало, неужели ты хочешь испортить сегодняшний вечер на корню? — заговорил он в её макушку. — Меня ведь к плите, знаешь ли, невозможно больше будет приставить. Если, конечно, ты меня хорошенько не попросишь. Он усмехнулся, добродушно заглядывая в её глаза, из-за чего она в итоге невольно смягчилась. Ей ничего не оставалось, кроме как довериться его обещанию. Хотя и тревожность её от этого никуда не делась. — Ладно. Но мы ещё к этому разговору вернёмся. — она пристально сощурилась. — Попробуй только мне потом не рассказать, что пришло в вашу гениальную голову. И она, взъерошив его волосы, с тихим обреченным вздохом направилась обратно. Не зная, что брошен был ей вслед восхищённый, полный болезненной нежности взгляд. Они поели быстро. Напились ещё быстрее и совсем скоро сползли от стульев к деревянной поверхности пола, оперевшись спинами о закруглявшуюся перегородку стола. Она устроила свою уже практически высохшую голову у него на плече и прислушивалась в безотчётной пьяной безмятежности к тому, как дождь барабанил по крыше, унося их всё дальше и дальше от мирской суеты и уродливых узоров голодной до кровавых зрелищ реальности. Глаза её оказались закрыты. Почему так не может быть всегда? Насте показалось, что она произнесла это вслух. И если даже Птица её и услышал, он не нашел, что ответить на её вопрос. Единственное, на что его хватило, это в ненавязчивой манере пройтись по её щеке пальцами. Огладить её и развернуть за подбородок к себе. Она хотела, чтобы он поцеловал её. Как он всегда это делал. Как будто разлука не маячила у них перед глазами белым флагом капитуляции. Знаком того, что они проиграли. Но что-то останавливает его. Он смещает руку на её шею в нежном поглаживании и уводит в спальню при первой же возможности, когда танцевать под Мартина Дина* не остаётся сил. И вот тогда его прорывает. Как и её тоже. Они останавливаются всего на мгновение, чтобы взглянуть друг на друга, и их обоих охватывает такая страшная тоска, будто Олег приедет уже завтра. — Насть. Он успевает произнести только её имя. На выдохе, надрывно. А потом сцепляется с её губами, словно в последний раз. Его руки обхватывают горячо её щеки, всё его тело каменной стеной впечатывает её сначала в себя, а уже после — в постель. И она двинулась ему тогда навстречу. Обхватила его линию челюсти, зарылась пальцами в волосы, ощущая настоящее блаженство от того, что его руки оказались у неё под рубашкой, а уже после без неё на прежнем месте. Она испытывала непреодолимую необходимость ощутить его внутри себя, когда Сережа прижался к ней бедрами с напрягшейся эрекцией, а Птица с кусачим поцелуем разворотил остатки бледности на её шее. — Ты же ведь хочешь этого? Он мог не задавать этого вопроса, но по его улыбке было видно, что он хотел её услышать. — Хочу. Боже, я очень тебя хочу. Она находила глупым скрывать свои истинные чувства сейчас. Их разрыв длился совсем недолго, но даже за столь короткий промежуток времени она успела истосковаться по нему, по его рукам, разводящим порывисто её бедра, по тому, как сильно он вдавливал её в постель, подхватывая под колени и закрепляя их в единый замок у себя над ягодицами. Двигаясь неспешно, почти любовно, Птица заставлял её метаться по махровому покрывалу, словно его ласки приносили ей больше боль, чем удовольствие. В такие моменты ей казалось, что грань между ним и Сергеем становилась совсем тонкой, если не исчезала совсем. Так приятно было испытать, что он мог ощутить себя целостным. Совсем рядом, здесь, с ней. Его глухой стон опадал в изгибе её плеча, низкий, прошитый непривычной хрипотцой, от которой мурашки бежали по спине. И он не щадил её, когда она его об этом просила. Он давал ей именно то, что ей было нужно. Быстро, жёстко, радикально. Она не оставалась в долгу. Его плечи истязались совсем не мягким скольжением ногтей по активно двигавшимся под кожей мышцам. Она царапала его не сколько больно, сколько ласково, как делают обычно кошки с хозяевами, стараясь выразить им свою признательность, игривость, внимание и любовь. Но моментами даже у кошек ласковость граничит с грубостью, когда они заигрываются, и у Насти эта особенность не стала исключением. Дыхание его было шумным, оно опаляло её правое ухо, зная, какой эффект это всегда производило. Он знал, что ей нравилось их слышать. Как и ему нравилось всегда слышать её. На тонкой грани полувсхлипов с громогласными стонами, когда желание вырвать ещё один возводилось практически в статус новой цели, к которой они с Сергеем упорно шли. Птица знал, что он уже просто так её не отпустит. Он попросту не был на это способен. Стоило в их жизни проявиться проблеску света, как мир решил снова его у них отобрать. Он находил это чертовски несправедливым. Ведь кто, как не он, будет её беречь? В своё время он самолично взвалил на себя эту обязанность вместе с уничтожением из архивов всех возможных зацепок по делу о поджоге дома Твердынских. А за свои поступки, как и слова нужно было уметь отвечать. Она останется с ними. И у него уже был план, как все обставить. Да, пожалуй, это было подло. Но никто не говорил, что любовь всегда бывает честной. Она не носила у них однозначно светлый чистый характер, как в произведениях того же недавно упоминаемого Громом Федора Михайловича. Такая любовь могла сжигать и разрушать. Но он прекрасно знал, что пламя, кусающее всех остальных, её будет греть. Не могло быть иначе. Она без них затоскует. Будет упрямиться, скрывать это до последнего, но Птица слишком глубоко успел проникнуть за всевозможные защитные барьеры, чтобы этого не понимать и уж тем более с лёгкостью на это закрывать глаза. Он и правда раньше не отличался особым вниманием к тому, чего хотела она. Но сейчас все изменилось. И если у него появился шанс исправить ситуацию, которую он в своё время пустил на самотёк, он за него ухватится. Будет им и нормальная жизнь, и дом, и покой. Все будет. Нужны были только время, деньги и общее желание этого добиться. Его прошивает оргазмом от макушки до пят при ускорившихся последних фрикциях и оккупировавших голову мыслей, что таких ночей может быть ещё много. Да, определённая острота приходила, когда у них оставалось ограниченное количество времени, он не спорил. Но ему было куда приятнее представлять, что он сможет видеть её такой почти каждый день под своим боком. Разомлевшую, раскрасневшуюся, выстанывающую их имя с порывистой болезненной хваткой на плечах во время оргазма. Как сейчас. Разве он о многом просил? «Я люблю тебя». Было тихо обронено в её плечо, почти неслышно, затерявшись где-то между первым и последним неровным выдохом. Сергей не знал, слышала ли она их. Но он более чем был уверен, что у него будет возможность не один раз ей ещё об этом сказать.