I can be your new addiction

— Вы не любите делать фотографии? Он вскидывает голову на неё с слегка иронично приподнятыми бровями. — Прости? — приходится для точности и внеплановой проверки остроты его слуха переспросить ещё раз. — Я заметила, что вы не особо любите делать фотографии возле знаменательных архитектурных строений… — уже более смущенно добавляет она, то и дело перебирая пальцами новенький, возможно, специально купленный для этой поездки фотоаппарат, выплевывающий фотографии сразу же. —… хотя они вам нравятся. Вы ведь нам с Олегом столько по пути сюда про них рассказывали. Да уж, Разумовский имел привычку раскладывать буквально всё и для всех по полочкам, что знал и что занимало его ум, когда дело касалось вещей действительно приятных и стоящих разговора. Он скользит взглядом, — теплым, от которого мурашки тут же захватывают предплечья, — по её рукам, рассматривая слегка громоздкий и смотрящийся в буквальном значении слова раритеным белый кусок фототехники. Полароид, значит. — Мы ведь не на отдыхе, Твердынская, чтобы у каждого храма останавливаться и фотографироваться. Мы в бегах. — Сергей делает упор на последнее слово, чтобы она осознала всю серьезность их положения и прониклась им. Иногда её неожиданно вылезающая беспечность его удивляла, иногда приятно веселила, но сейчас больше озадачила; вроде бы уже год почти с Олегом и его командой работает, а всё ещё умудряется оказываться по-детски недальновидной и до смешного робкой под его выжидающим тяжёлым взглядом. Словно она могла забыть об этом. Но куда уж там было забывать, когда вашими лицами пестрели заголовки газет, разоблачающие статьи в интернете и почти каждая вторая подобранная по алгоритму новость начиналась с имени её босса. Им с Олегом ещё повезло. Будучи работавшими в тени, они попадали под удар меньше всего. А вот Сергею и вправду стоило быть осторожнее. В свете всех вышеперечисленных моментов Твердынская начала жалеть, что вообще затеяла этот разговор. — Знаю. Но я и не прошу дать вас снять на телефон, я для этого специально взяла автономный, никак не связанный с сетью фотоаппарат. — когда он начинал так хитро щурить свои невозможные золотисто-медные глаза, её щеки тут же стремились стать похожими на цвет черепицы домов, расположенных на площади Святого Марка. Он с любопытством подпирает щеку ладонью. Удивительно, но, в отличие от их с Олегом кожи, та всё ещё сохраняла молочную белизну. Сказывалось наверняка извечное сидение внутри дворца или где-нибудь в уединении под навесом со стаканом холодного латте. Сергей её будто сканировал. И румянец, так быстро разукрасивший смуглые щеки, и впадинку меж грудей, образованную чёрным легким топиком, и плавные линии, уходящие под цветастую розовую короткую юбчонку. У Насти тут же возникло дурацкое желание прикрыться руками. В Венеции сейчас стояла ужасная жара. И это стало единственной причиной, почему она так разоделась, конечно же. Он всё же решает пощадить её и отвести взгляд в сторону мельтешащих у входа официантов. — Почему для тебя это так важно? — Сергей вальяжно практически растягивается вдоль своего круглого столика, не предлагая ей занять место напротив себя. Всё равно он хотел сходить прогуляться, да и кофе в пластиковом стакане подозрительно начинал хрустеть одним лишь оставшимся там льдом. — Вы что, каждый день в Венеции бываете? — её вскинутые брови и неподдельно недоумение вызывают непроизвольную улыбку на его лице. — Разве вам не хотелось бы, чтобы после этой поездки осталось что-нибудь на память? «Чего я и вправду бы хотел», — мрачно подумал Сергей и глаза его нехорошо блеснули, — »…так это увидеть голову Грома на блюде и хорошенько выспаться. » — Нет, не каждый. Но это не значит, что мне стоит перестать соблюдать минимальные меры предосторожности со столь заметной и узнаваемой внешностью. Ему показалось, что после этого можно было бы уже и поставить точку в их разговоре. И все же под взглядом умоляющих синих глаз он чувствовал себя донельзя слабым. Ужасно, когда твоя подчиненная, сама того не ведая, могла вертеть тобой, как хотела. И пускай Разумовский старался этого не показывать, но волей-неволей проскальзывало в его действиях по отношению к ней нечто подобострастное, что замечали все вокруг, но никто не осмеливался озвучить вслух. Чревато было. Закатив глаза под затемненными очками-авиаторами, он театрально страдальчески откинулся на спинку своего стула, словно для него и вправду стоило больших усилий согласиться на её просьбу. Пустой пластиковый стакан полетел в сторону одного из неприметных металлических баков, стукнувшись звучно о его крышку и проскользнув вглубь чёрного пакета, словно в голодную пасть бездны. В такие моменты начинаешь чувствовать себя Джорданом, весело подумалось ему, из-за чего ответ прозвучал как можно более непринужденно. — Ну хорошо. Всего несколько фотографий. Не больше. Забавно, но именно с такой фразы обычно начинается череда различных приключений. Или проблем. Тут уж как повезет. Нежелание Сергея делать фотографии после первой же сделанной и им внимательно, — придирчиво даже, — осмотренной стремительно переросло в чётко выстроенный и им же отобранный маршрут по памятникам готической архитектуры. Твердынская и не возражала. Постепенно проявляющаяся под полукруглым фронтоном церкви Святого Захари фотография с Сергеем, очень гармонично смотрящемся на фоне белого мрамора в хлопковом костюме с синей рубашкой и зачесанными на один известный ему как созданный манер волосами, выступала для неё достаточным убеждением, чтобы не останавливаться на одном месте. — Здесь очень красиво. — тихо констатировала она, пока его глаза были вовсю приклеены к снимку. — Это ты еще внутри не была. Там потрясающие фрески и картины. — фотокарточка ловко перекочевала во внутренний карман пиджака. Сергей задумчиво сощурил глаза, вспоминая все те электронные версии фотографий, которые он специально выискивал для создания сайта. Подработка была еще в студенческие годы, но оставила у него достаточно яркие воспоминания, к которым можно было бы не без теплоты вернуться. Он всегда мечтал побывать однажды в Венеции, правда, не совсем при таких сковывающих обстоятельствах, но желательно с такими же благоприятными для работы и отдыха условиями. Настя долго изучала его лицо, пока он на неё не смотрел. Лёгкую горбинку носа, четко очерченную тенями, выразительные скулы, розовую, приподнятую в улыбке полоску рта, да даже тот же легкий теплый огонек, засевший на самом дне его глаз. Ей часто приходили в голову мысли, что именно его высекали раньше в статуях древние греки и рисовали на картинах эпохи Возрождения. Такую красоту просто нельзя было оставлять обделенной вниманием. Её обязательно нужно было как-то сохранить и передать последующим поколениям. Не дать ни в коем случае забыть. Она бы хотела, чтобы люди запомнили его в качестве великого человека. Но не так, как теперь в обозримом будущем грозятся отразить в учебниках по истории. Террорист, революционер, псих. Весь этот перечень был похож на огромную кучу клеймев, обещающих преследовать его до конца жизни. — Ты так на меня смотришь, как будто у тебя никогда не было возможности насмотреться во время работы. — беззлобно замечает он, с усмешкой резко переводя взгляд на её лицо. Твердынская в очередной раз чувствует себя, словно пойманной на месте преступления. Она на несколько секунд зацепляется с ним взглядом, отмечая, насколько тонкой стала полоска золота вокруг расширевшегося зрачка, неловко заправляет светлую прядь волос за ухо и следом тут же отводит глаза, впиваясь ими в фотоаппарат. — Вы очень красивый. Это не удивительно, что я на вас так долго смотрю. Он тут же разражается хохотом. Как будто он и сам этого не знал. И всё же было что-то особенно приятное в том, чтобы услышать правду от другого, вполне себе близкого тебе человека. — Ну спасибо. — он издает тихий, приятный слуху смешок. — Захвалила так захвалила. Хотя степень их близости постоянно стояла под вопросом, не позволяя им спокойно в присутствии друг друга находиться. Сергей видел, как она нервничала, когда он подходил близко. И дело здесь было вовсе не в красоте. Это волнение произрастало из чувства куда более глубокого и ему самому, наверно, пока недоступного. Чувства куда глубже, чем поверхностная симпатия, заключающаяся лишь во внешнем аспекте его привлекательности. Чувства, о котором он зарекся задумываться или рассуждать как бы то ни было вслух. — Так, что там у нас по времени… Может, я успею показать тебе ещё нечто более прекрасное, чем мое лицо. Он подмигнул ей, словно намекая, что неплохо бы было зайти и вовнутрь, но, кинув взгляд на часы, обхватывающие легким кожаным ремешком правое запястье, удрученно вздохнул. — Увы, не сегодня. Если мы хотим хотя бы снаружи посетить ещё несколько мест, придется обойтись без экскурсий. — Ничего страшного. — Твердынская отмахнулась так, словно для неё и вправду это ничего не значило. Хотя внутри и кольнуло досадой, что ту же знаменитую «Мадонну» они уже не посмотрят. — Я думаю, возможность ещё когда-нибудь появится. Идемте дальше. Они до самого вечера так и пробегали с редкими перерывами на перекус, напитки и пополнение фотоленты по площади Святого Марка, забив уже всю её сумку фотографиями одиночного характера. Лишь на мосту Конституции Сергей притормозил и задумчиво взглянул на висевший фотоаппарат заинтересованным взглядом, ощутив, как шестеренки внутри его головы активно задвигались. Ему пришла гениальная в своей простоте идея. Твердынская как раз пыталась запечатлеть наглую чайку, стащившую у него недавно часть от сэндвича с парашютто, засевшую с гордо поднятым клювом на перилах, на камеру демонстрируя свою добычу. Эта идея пришла к нему ещё слабым отголоском, когда он рассматривал снимки. Странно, конечно, но она заставляла его по-особенному волноваться. Благо увлеченная едой Настя не обратила на это должного внимания, слишком вымотанная активным участием в съемке «мемориального достояния» босса на будущее. В тот момент, когда ветер прохладно подул со стороны Гранд-канала, возвещая о приближении вечера, её волосы раздулись. Сегодня они были без привычного глазу пучка, и Сергей то и дело ловил себя на том, что он был прав насчёт внешней оценки её данных. И говорил он ей об этом практически постоянно. А в итоге для того, чтобы Настя приняла и осознала всю правдивость его слов, — и позволила ему увидеть эту чудесную головку без пучка, — им пришлось удариться в бега и уехать в другую страну. Говоря простым языком, он считал, что с распущенными волосами ей идёт больше. Намотав в игривой манере одну из светлых прядей себе на палец, Разумовский вновь привлёк к себе все внимание Твердынской, плавно повернувшей голову и удивленно на него уставившейся. В мягком, разбавленном надвигающимися тучами свету она будто сама светилась. Тени полностью скрывали её лицо, но кольцо света, оставшееся за её головой, натолкнуло его на личные ассоциации со святыми. С той же Мадонной. Или Марией Магдаленой. Он не слишком увлекался религией, чтобы разбираться детально в различии их образов, но базовые знания, конечно же, имел, как любой уважающий себя русский, живший в детском приюте и имевший по 48 часов в неделю образовательного процесса, направленного на изучение Евангелии. В истории искусства же они и вовсе у него были углубленными в виду природной тяги к прекрасному и отсутствия ужасно нудной преподавательницы. И пускай Сергей уже очень давно не брался за карандаш, будь у него возможность её запечатлеть на бумаге, он бы запечатлел. Каждую едва заметную веснушку, этот почти мистический мерцающий блеск на дне её зрачков и вместе с тем готовые раскрыться в закономерном вопросе пухлые губы. — Ветер окончательно всё испортил, да? — она неловко посмеивается, стараясь пригладить растрепавшуюся причёску. — Не двигайся. Его исступленный шепот заставил её едва заметно содрогнуться. Кончиками пальцев скользнув до интимного медленно по ремешкам, державшим на её шее фотоаппарат, Сергей неспешно снял его. Обхватил поддержкой снизу, захватил узловатыми пальцами сверху и стал ловить кадр, как ускользающую лань в зелене леса. — Что вы… — Ты так много снимала меня сегодня, а я даже ни разу не удосужился снять тебя. Чувствую, зачатки джентльмена во мне умерли ещё в СИЗО. Сергей как-то грустно усмехнулся, и Настя, ощутив острое желание прогнать хотя бы сейчас воспоминания о том ужасном времени, что он провёл за решеткой, в нерешительном порыве накрыла его ладонь, поддерживающую камеру снизу, своей ладонью. Он запечатлел и этот пронзительный понимающий печальный взгляд, направленный в его сторону, и едва изогнувшиеся в страдальческом чувстве брови, и то, как ветер вновь раздул её волосы, заставляя его на миг, разделенного с ней затвором камеры, застыть с дрогнувшим сердцем. — la bellezza è l'eternità che dura un attimo. На секунду ей показалось, что она перестала понимать его речь, из-за чего на её лице появилась самая что ни на есть яркая и ничем не прикрытая растерянность. — Простите? — тихо спросила она его, понижая голос буквально до шелестящего шепота, едва различимого из-за нового поднявшегося порыва ветра, согнавшего назойливую чайку с перил. Та с пронзительным криком улетела в стремительно темнеющее небо, возможно, наградив кого-то из гулявших подарком в виде свалившегося, недоеденного сэндвича Разумовского. По крайней мере, ругань на итальянском снизу начала доноситься весьма отчетливая. — Красота — это вечность, длящаяся всего мгновение. Старая итальянская поговорка. Моя бывшая когда-то мне о ней рассказала. — он с ласковым удовлетворением растянул губы в улыбке, когда потряс снимок. — Ты большая молодец, что купила этот фотоаппарат в дорогу. Пригодился — таки. Она не смогла сдержать ответной улыбки, вовсю теперь борясь с тем, что ветер сотворил с её волосами. И невольным желанием узнать поподробнее про загадочную бывшую Сергея, о которой раньше он никогда не упоминал. Но, посчитав вопрос слишком личным, Твердынская его попридержала до лучших времён. И уж точно не для этих, когда они вроде бы как отыскали странную, связавшую их на вечер ниточку. Ей безумно не хотелось её упускать. Как и лишаться поспешно его общества — тоже. — Да вы романтик, босс! — перекрикивая ветер, теперь на тон выше и громче произнесла Настя. — А ты только сейчас заметила? — с ухмылкой ответил он ей, тоже вовсю принимаясь напрягать голосовые связки. На мосту под вечер становилось всё холоднее и холоднее. Стоило начать выдвигаться обратно к дворцу. Но, в первую очередь, нужно было закончить одно важное дельце. Тепло его ладони согрело её покрывшееся гусиной кожей плечо, притягивая неожиданно ближе к себе. Их плечи состыковались, а фотоаппарат, ловко перехваченный в одну руку, оказался направлен на них обоих. Её лицо стремительно заалело вместе с кончиками ушей. Чувствуя в них отчетливую пульсацию, — вполне возможно, что и из-за свистевшего ветра, — Настя то и дело не могла сосредоточиться на снимке. Сергей, который в очередной раз за сегодня доказывал свою наблюдательность, — и восполнял её полное отсутствие во время их работы вместе, — тихо, но весьма отчётливо произнёс: — Да не бойся ты, Твердынская, не съем я тебя. Она повернула к нему голову. Лица их буквально на несколько мгновений застыли напротив друг друга. С его дрогнувшими зрачками. И её взглядом, невольно скользнувшему по его рту. — Иногда вам поверить бывает очень сложно. — она сглотнула. — Особенно учитывая, как вы умеете смотреть. Уголок его губ приподнялся в красивой нахальной улыбке. Она проследила и за ней с тихим, вырвавшимся против воли вздохом. — Поверь мне. — мурлыкающим голосом он добавил уже тише, — Я найду повод, обязательно, но только не сейчас. Её глаза очаровательно округлились в очередной раз за вечер. Под такой напористостью внутри всё невольно горячо напрягалось, заставляя колени становиться ватными в его присутствии. И всё же то ли наполненный упоительными опьяняющими ароматами воздух придал ей храбрости, то ли Насте просто не хотелось остолопом оставаться в стороне под его смеющимися глазами, но она, скользнув по воротнику синей рубашки свободной рукой, притянула Сергея к себе, коснувшись губами легко, совершенно ни к чему не принуждающе его щеки. — Chi ha tempo non aspetti tempo.* Кажется, так ещё в Италии говорят? — рассмеялась она, глядя в его широко распахнувшиеся глаза. Снимок, неожиданно выплюнутый фотоаппаратом и лишь чудом спасенный быстрой реакцией Твердынской, словно в довесок к её словам, остро торчал меж её цепко сжавшихся на нём пальцев, запечатлев навсегда очаровательную растерянность босса под её взыгравшей решительностью и широкую довольную улыбку на Настиных устах.