I can be your new addiction

Что-то не вернулось вместе с Олегом с войны. Она замечает это слишком поздно, чтобы как-нибудь исправить случившееся. Ведь преследующее его тенью безумие никогда не задумывалась верной спутницей жизни, которую при желании Твердынская в любой момент времени, дня и ночи могла сместить. Война действует по не гласному кодексу воров, у которых и законы-то законами не являются толком, а так, всего лишь сводом указаний: жадно хватай самое дорогостоящее и беги, либо же бросай на полпути и не смей возвращаться. За промахи платить приходилось очень дорого. Наверно, поэтому Олег сразу же дал ей совет не оглядываться назад, на то, что было. Попытка вернуться к старой жизни всё равно ни к чему бы хорошему не привела. Он множество таких уже успел самостоятельно изжить, ещё до встречи с ней. Хороший капитан не позволит подчиненному плясать на тех же граблях, на которых до недавнего времени ещё выплясывал сам. Война действует бесчестно, испещряя всю волю и старую людскую память в мелкую пыль, в которой разглядеть свою прежнюю довоенную жизнь становится делом поистине невозможным. Она теряется за полоской дыма, пропадает в визге пролетающих бомбардировщиков, приобретая статус настолько далёкий, что невольно всё ранее кажется не более, чем сладким мирным сном. Настя знает, война — это всегда конфликт чьих-либо интересов, но никогда — твоих собственных. Личный интерес в любом побоище, подобно этим, один, и он единственный в своём естестве — он объединяет их команду, заставляет вставать на ноги, когда сил уже не остаётся, и рваться (рваться изо всех сил) к пеплу давно унесенного беспросветной гарью, скрытого в посеревшем от сотрясающихся взрывами небесах. Всех их, при всевозможных различиях в национальностях, прошлом, мечтаниях, в настоящем объединяло желание выжить. — Им всем плевать на нас. Им до нас нет никакого дела. — он шепчет это, словно военную страшную тайну, прокуренным хриплым сипящим голосом, с грозным посылом к осыпающемуся потолку, словно те, кто все это затеял, были способны не только его услышать, но и прочувствовать их тяготы на своих шкурах. Олег бы и хотел, чтобы прочувствовали. Потому что плясать под дудку зажравшихся людей он устал. Были б силы, была б мощь, он бы обязательно показал, какого это, каждый день просыпаться со связанными в тугой узел кишками, притупленно вспоминая, какое сегодня число, день, осталась ли всё ещё цель пробираться вперёд и если да, то куда? Заставить первобытный ужас обаять их, показав обратную сторону слов: «Мой дом — моя крепость», когда покоя в собственном доме не видать и в помине. Олег и сам давно уже покоя себе не находил от мыслей, что мир их — пропащее место. Выплясывая на обглоданных чужой алчностью человеческих костях, он просыпался в холодном поту при продирающихся сквозь толстый барьер отрешенности обрывках бессвязных воспоминаний о женских слезах, догорающем безучастном белом солнце на разогретом, подрагивающем от жары небе и крови товарищей, которых он не смог спасти. Побывали бы в Идлибе не через тонкие сети радиоволн, вдохнули бы хотя бы раз с трудом полной грудью, сгибаясь от жгучего сухого колкого воздуха до хруста в позвоночнике пополам, заглянули бы в глаза женщины, только что потерявшей и мужа, и сына, и вместе с ними смысл жить тоже, может, поняли бы, осознали, что все их попытки удержать власть ничего из этого не стоят. Никакое человеческое тщеславие не выкупается столькими людскими страданиями, помноженными на сотни-тысяч лиц, числящихся теперь лишь на бумажках под колонкой: «пропавших без вести». Как будто их и не существовало вовсе. Война — это жестокая бесчеловечная внеплановая прополка населения. В древности люди прикрывали её борьбой за единую веру и установку порядка, но сейчас обнажившиеся низменные человеческие «страстишки» прикрывать стало нечем. Конфликт в Сирии возник буквально на пустом месте. Перед вылетом на задание Волков детально изучил все предоставленные заказчиком материалы, осознавая, наконец, в полной мере, что игра в революцию имеет при себе всего лишь два исхода: повезет или же нет. В Египетском конфликте люди смогли добиться того, за что сражались. Они получили смену управляющего аппарата и долгожданную свободу. Но людям в Сирии так не повезло. Убийство детей, движения на улицах, расстрел — всё это растянулось на одиннадцать лет бессовестного пустого ничего не стоящего внутреннего, а уже потом и международного конфликта. Олег, на своё горе, успел с ним познакомиться слишком хорошо: и с отвратительным, ничего не обещающим «завтра», и запахом смерти, обосновавшимся на теле второй кожей. Она, красавица в черном, отправляющая своей костлявой рукой юных бойцов в разинутый зев боевых действий, пахнет пылью, дымом калибра 5.45-го и разрытой, изнасилованной бомбами сожженной землей. Но сейчас у него лишь хватает сил на то, чтобы беззвучно потрясти сжатым кулаком в воздухе и уронить его себе обратно на согнутые колени, тихо чертыхаясь и кленя больше себя, что вовремя они с Настасьей в свободное плавание не ушли, когда был шанс. Вот уж кто из них не заслужил наблюдать ужасы кровопролития во всей ужасающей её красе, так это она. Да и вообще, по сути своей, никто этого не заслужил. Кроме людей, пославших их сюда. — Ничего, справимся. Всегда справлялись. Помнишь, сам учил? Если помощи ждать неоткуда, надо помочь себе самим. Она понимает Олега. Понимает его отчаяние и обреченность, высеченные в испещренном мелкими рубцами шрамов лице. Быть пешками в чужом конфликте — не завидная судьба. Но им в очередной раз повезло, — с натяжкой думается ей, — оказаться на шахматной доске рядом друг с другом, а не с кем-то посторонним. На войне с чужими работать опасно. Невольно спиной словить пулю при «смене ветра» было очень легко, если люди оказывались не проверенными заранее. Поэтому они никогда не работали с кем-то, не входившим в «стаю». Преданность проверялась временем и количеством прикрытых на пережитых заданиях спин. Она, как оголтелая оптимистка, радовалась и в то же время с тяжелым сердцем понимала: защищать они будут своих, и умирать они тоже будут рядом со своими. Он знает, что она всё понимает, видит и осознаёт. Но всё равно продолжает держаться за эту хлипкую, ничего не обещающую им двоим возможность выбраться отсюда живыми. Потому что иначе не умеет. Олег с удивительной сердечностью про себя отмечал периодами, что для девочки-финансистки, не имевшей с войной и убийством раньше ничего общего, как не имел никогда связующего звена ответ на вопрос «ворона и письменного стола» у Льюиса Кэролла, она справлялась чуть ли не лучше его матерых «волков», пытавшихся по первости Олегу строго внушать, что девчонка-то будет обузой, не справится, не потянет. И где теперь они? Все эти бросавшие в её спину грязные ругательства слюнтяи? Половина из них уже сгинула давным-давно, а она всё ещё была здесь. Удерживала на плаву и его, и себя. Его ученица. Лучшая из лучших. Олег привыкал к мысли, что у него находилось массу поводов ею гордиться. Он знает, ей самой безумно страшно, — господи, ужас прошивал её глаза по самой черной кромке расширившихся зрачков живым бьющимся зверем, — но она не позволяла ему вырваться ни в слезах, ни в ругательствах, ни в даже намеке на нервозность. Только в защитной реакции подбадривания, словно ей самой это было нужно чуть ли не больше, чем ему. Она берёт его чёрную, испачканную в земле руку, сжимает в своей, — взвешивая в ней весь вес его горестей и стараясь часть перенять на себя, — и выдавливает сухими губами несправедливо безжалостно сражающую его в своей личной войне улыбку. — Нельзя быть такой очаровательной. — она почти слышит обвинение в его голосе, но в то же время Волков её руку из своей не выпускает. Ему хочется себе лишний раз напомнить, что она — не его, что он давным-давно все уже для себя решил, оставляя выбор лишь наполовину за ней и Серым, но когда вы каждый день находитесь у Смерти под юбкой, словно у местной потаскухи, не зная, что для вас готовит завтрашний день, можно ли было осуждать? За проснувшуюся нежность на самых кончиках пальцев, прижимаемых к его трёхмесячной подпаленной бороде, за попытку согреться и проникнуться этим вниманием, пока не дотлела окончательно зажатая сурово меж губ дешевая сигарета. Олег прижимается щекой к её ладони теснее. И понимает всё отчётливее, что даже если они и выберутся отсюда, то эта жизнь уже никогда их не отпустит. Она успела пустить свои корни слишком глубоко как во всю прогнившую систему их мира, так и в них самих, чтобы вырваться при первом же усиленном рвении удариться во фриланс. Глупость, конечно, но он невольно позволялся себе представлять, как они могли бы колесить по пыльным мотельчикам, распивать в конце дня вместе холодное пиво в душном номере и смотреть незатейливые комедии для разгрузки головы, пристроившись близко-близко друг к другу, рука об руку, бок о бок, голова поверх головы. И не было бы ничего из этого. Ни дыма, ни трупов, ни бесконечного подсчета обоймы в ожидании, когда же их наконец-то, блять, отзовут после уже выполненной миссии. Пока есть те, кому нужны наёмники, эта война никогда не закончится. Пока есть те, кто алчно преследует свои собственные интересы, не считаясь с сопутствующим принесенным миру ущербом, ничего не изменится. Не будут убивать они, так убьют другие. Всё останется на своих местах, за исключением разве что маленького, но важного «но» — для них двоих уже всё будет позади. — Скажи, если бы я предложил тебе сбежать со мной, ты бы согласилась? Язык во рту шевелится плохо, без воды на четвертый час он казался похожим на наждачную бумагу, посыпаемую стружкой из вулканической пыли. Она усмехается, устало склоняет голову на его плечо, — ровно так, как он представлял, с запавшей чуть за их плечи светлой косичкой, — и прикрывает глаза. Потолок осыпается под грохотом разорвавшейся где-то на поверхности бомбы. Штукатурка вместе с поднявшимся облаком горячего песка заставляет их обоих закашляться. — А ты бы предложил? — уточняет она с намеком на улыбку, когда глаза перестает колоть, а сердце в груди — колотиться со скоростью бьющегося в воздухе рассерженного свиристеля. — Тебе — обязательно. Но Настя ему не отвечает. Не потому, что не хочет и не может, а потому, что всё не так было просто. Нельзя было однозначно решить здесь и сейчас, сбегут они вместе или нет. Потому что всё ещё там, за полоской дыма и разваленных песочных домов, скрывался тот, ради кого она и оказалась в команде Олега каких-то жалких полгода назад. Забавно, как человек, которого он априори запретил себе любить, обосновался за столь ничтожное количество времени в его сердце неотрывно, без возможности его легко вычеркнуть даже при должном желании. Но это не мешало ему представлять, как в первом же мотеле, где они останутся одни, скинув пыльную, пропитавшуюся удушливым мускусным запахом одежду на пол, они хватятся друг за друга с жадностью людей, желающих вновь ощутить себя живыми. Глубоко внутри, он знал, что и она этого хотела. Но они оба были рассудительными взрослыми людьми, которые не могли себе многого позволить. Иногда ему даже казалось, что она, обладая некой сокрытой от его глаз твердостью, не присущей совершенно её возрасту, принимала многие волевые решения более охотно, чем он сам. Потому что сам Олег становился слабым под пристальным умным взглядом её синих глаз. И если бы она дала ему хотя бы единый намёк, что это взаимно, он бы не стал сдерживаться. Лучшим выходом в их разговоре по итогу всё равно стало молчание. Этот вопрос он больше не поднимал, чувствуя глухой, но основательно засевший внутри сердца укол досады. За ними не возвращались день, два дня, три. На четвёртый день, выкрав с огромными потерями среди своих вертолет, Олег понял, что ударяться в бега — удел слабаков. И если они и вправду хотят что-либо изменить, нужно начинать очистку с самых верхов. Для начала сойдут их наниматели, решившие их в самой что ни на есть недальновидной, но просчитываемой манере бросить после зачистки. Политики действуют, как им удобно, когда у них развязаны руки: наёмников никто не хватится искать, а их исчезновение станет приятным бонусом к сдвинувшимся победным позициям, устранив кучу дополнительной бумажной работы по сторонним выплатам со счетов. А дальше нужно будет брать планку выше. Эта темная, засевшая внутри его головы мысль разливала внутри спасительное горячее чувство, притуплявшее, казалось бы, необоснованную, но всё же вспыхнувшую в нём впервые за долгое время ревность. Первым делом, когда они возвращаются в Санкт-Петербург, он просит Настю ничего не говорить Сергею о выведении денег с его счета. Просит все задокументировать и отправить в отчете для бухгалтерии в качестве неприметного чека использования услуг «Хольт-интернешнл» с какой-нибудь глупостью, которую не сразу хватятся. Для глаза следовика, может, это и станет явной зацепкой, но к тому моменту, когда все их поддельные махинации всплывут, Олег уже успеет настроить город в свою пользу. Главное, что у него был чёткий план, которому он собирался следовать. Он просит её осторожно, зная, что Настя отличалась особой проницательностью и знала его так же хорошо, как он знал её. Словно отражение в зеркале. Иногда ему казалось, что их тени, ползущие позади, совпадали даже по очертаниям, сливаясь при столкновении плеч не просто так в единую плотную, практически осязаемую черноту. Ей ничего не стоило догадаться, что он что-то задумал. Как и ему было несложно предугадать заведомо её реакцию. «Это безумие, Олег. Ты убил человека!» «Я совершил правосудие. Да и чем эта работа отличалась от той, которой мы занимались раньше?» «Раньше мы выполняли чьи-то приказы, но не убивали никого по своему личному желанию! Это совершенно другое!» Разница здесь ощущалась призрачная. Но Твердынская явно будет давить именно на неё. Ведь, по её мнению, ответственность за их действия несли те, кто их нанимал. Они лишь были исполнителями. Но будущие действия Олега она бы стала препарировать и рассматривать под совершенно другим углом облика морали. Но она Сергею ничего не сказала. Даже если она и стала его подозревать, она сохранила полное молчание. Олег надеялся, что она его поймёт. Примет и поможет. В её голове места для утопичных мыслей должно было остаться всяко меньше, чем в голове Сергея. Она роняет поднос с пустыми чашками из-под кофе на пол. Впивается взглядом в него напряженно, испуганно, словно лань, попавшая под чёткий прицел нацелившегося на неё охотника, и отступает боязненно назад с тихим выдохом: — Ты всё-таки на это решился. Боже мой, Олег, что ты… Неожиданностью становятся резкие объятия, в которые Волков её захватывает, утыкаясь жадно колючим лицом во всё ещё сохранивший смуглость изгиб плеча. Перестукивание сердца в её груди, быстрое, трезвонящее, кажется ему сейчас самой успокаивающей музыкой на свете. Словно он множество раз уже его слушал. Её запах с нотками цедры, тянущийся кисло-сладко от шеи, длинный конский хвост волос, который он растрепывает с мальчишеским озорством, и все линии тела, сокрытые под белой тканью строго офисного костюма, — всё это кажется ему правильным под своими руками в механизированных перчатках, контрастирующих на фоне ткани чёрными застывшими пятнами. Её руки смыкаются в нерешительный замок на его спине, когда как он жадно вжимает её в себя, словно в себе её хочет и оставить. И выдыхает на ухо шумно, хрипло, надсадно. — В городе дышится теперь чище. На всплеске полученного адреналина он обхватывает её лицо безропотно, надеясь отыскать в глазах понимание. Он способен на большее, она способна на большее. Разве теперь у них не появился шанс делать и вправду по-настоящему хорошие, стоящие вещи? Её губы сжимаются в тонкую, плохо скрывающую осуждение линию, едва слышно размыкаясь и выпуская шёпот, разбередивший повисшую тишину между ними. — Что ты наделал. В её растерянности ему видится и слышится предательство. Но она смотрит, как Сергей. Она говорит, как Сергей, думает, как Сергей, и на Олега находит впервые ревностная злость из-за понимания, что это не Сергей подарил ей целый набор навыков для выживания, не Сергей обрабатывал её раны, когда она падала или оступалась на заданиях, не Сергей прикрывал её спину, когда они пробирались в самую гущу террористического гнезда в Сирии, а он. Он её защищал, он её всему обучил, он ей отдал своё уставшее, изрешеченное сердце. И впервые, когда она могла бы оплатить ему нравственный долг чести, ему, ничего у неё не просившего взамен, она отворачивается от него. Снова. И снова в пользу Разумовского. Непреднамеренно толкнув её телом в стену с громким хлопком возле головы, Олег протаскивает Настю от стола до твердой стеклянной поверхности, заставляя в единое мгновение женскую голову втянуться в плечи. — Прекращай жить его утопическими мечтами. Хватит! — Олег, в сущности своей не привыкший повышать голос, сорвался едва ли не на грозное рычание. Его кулак опасно близко стучал по стеклянной поверхности рядом с её головой. — Ты мне сейчас нужна, Настя, мне, а не ему. — он хватает её за плечи, встряхивает за них и не позволяет зрительному контакту у них прерваться. — Ты всегда выбирала его. Но сейчас я прошу тебя принять мою сторону. Разве он был там, где были мы? Разве он видел все те ужасы настолько близко, чтобы не засыпать без трех таблеток феназепама, как не удается засыпать по его милости тебе? — её глаза смятенно окруляются, вперед выставленная в предостережении ладонь дёргается и вздрагивает, не позволяющая им теснее прижаться друг к другу грудными клетками. Олег постепенно переходит на усталый хриплый шепот и её лицо снова заключает в кольцо из своих ладоней. Он увещевает её изо всех сил, склоняясь над её бледнеющим лицом практически в мольбе. — Разве он может знать, что лучше для этого города, если он никогда не встречался с голодом, страхом, войной и разрушениями? — Ты говорил, — она шумно глотает. — Что все наши наниматели — последние ублюдки в своей инстанции. Тогда скажи мне, Олег, чем мы лучше, если мы так же готовы пойти по головам ради нашего понимания «справедливости»? Она смотрит на него пристально, как и он на неё. Хватка его ослабевает, и он отступает. Понимание справедливости и вправду у всех было своё. И у политиков, и у чиновников, и у даже той же бабы Нюры из пятого подъезда. Но это не означало, что каждое из них стоило нести в массы. Олег же видение своё хотел укоренить и показать миру, что применяемая им жестокость сейчас может принести плоды в будущем. Но оправдывало ли оно убийство и возводило ли его в степень благородных деяний за счёт возможных последующих перемен? И какой ценой эти перемены им дадутся? На деле же отличий в действиях Олега и того же Башара Асада прослеживалось незначительное количество. — Ничем. — его статная, скрытая в тени ночи фигура словно растворяется в сумерках. Голос слышится отрешенно и сдержанно, как и прежде. — Но это не значит, что мы не должны пытаться что-либо изменить. Так ты со мной? «Не отводи от меня взгляда, не отворачивайся от меня, пожалуйста, останься со мной.» «Я прошу тебя остаться со мной.» Она поджимает губы, слышит, как нижний ряд зубов натужно скрипит под скользнувшим по нему верхнему ряду и вспоминает испуганные глаза забившегося в угол своего кабинета Сергея. Единственной стеной, разделявшей их, и оплотом его безопасности осталась она одна. Если она уйдет сейчас и откажет Олегу в содействии, кончиться всё может плохо. Она должна попытаться на него мягко воздействовать, попытаться увести с этой кривой дорожки, пока не стало окончательно поздно. Может, даже увезти при надобности, как он хотел. Туда, где никто их не достанет. Если такое место вообще существовало. Но не бежать. Она не могла сбежать и оставить незавершенные дела позади. Побег — это удел трусов. В чём-то Волков был прав: в суждениях своих она преисполнялась идеями подаренных народу свобод именно от Сергея. Но пониманием, что никакая свобода не дается с чистыми руками, она заручилась у Олега. И это уже делало её на равную часть его девочкой. Заглядывая мягко в его настороженные, выжидающие графитово-голубые глаза, Настя без видимой тени страха плавно приближается к нему в два шага, в трогательной манере складывает по-лебединому ладони на его груди вместе с головой и закрывает глаза. Трудно было сказать, ради кого из них она оставалась. Но не откликнуться на отчаянную мольбу Олега она не смогла. — Хорошо. Хорошо, я помогу тебе. Что мне нужно делать? The blazing sunset in your eyes Will tantalise every man who looks your way I watched them sink before your gaze Señorita sways, dance with me before their frozen eyes I'm so much in love Like the ragged soldier catching butterflies* В следующий раз он не ограничивается одними лишь дразнящими воображение прикосновениями. Он целует её без вопросов, властно прижимая к себе, и подхватывает под бёдра, не позволяя улизнуть или дёрнуться в крепкой хватке. Вздергивает юбку, запихивая ладонь между ног, тянет нетерпеливо белье на себя, а сам теряется в пылкости подаренных поцелуев вместе с крепкой хваткой её пальцев на затылке. Искусанной просьбой «не останавливаться» он вжимается в неё, такую горячую, влажную и животрепещущую, зная, что Сергей, скорее всего, их слышит. No man loved like I love you Wouldn't you like to love me too?* И впервые за все проведенное время вместе ему всё равно. — У вас с Олегом всё… серьёзно? Ей ответить на его вопрос сложно. Как и до конца понять, что вообще между ними в последнее время происходит. Сергей интуитивно её растерянность чувствует, а ещё по белеющим сквозь тонкую смуглую кожу костяшкам пальцев видит, что нет, она полностью с методами Волкова не согласна. И ей так же страшно, как и самому Разумовскому, в его присутствии. Сергей берет её за руку. Поглаживает неспешно по кулаку, чтобы она его расслабила, и с надеждой в её глаза заглядывает. — Мне до него достучаться не дано. Но…быть может, у тебя получится это сделать? — его шепот вкрадчивый, взгляд исподлобья лишен какого-либо осуждения. Сердце её под такой мягкостью будто стискивается железной хваткой. Потому что она всё ещё его любит. Но и Олега оставить не может, как бы ни порывалось её сознание настойчиво пропихивать эту мысль, как самую здравую и естественную. Продиктованную инстинктом самосохранения. Сергей поэтому ничего и не просит. Но пока Олега в офисе нет, он оставляет крохотные поцелуи поверх её мокрых щек, кленя себя, что в сложившейся ситуации весь удар на себя принимает на большую часть она одна, а не он, как должен. Это были его деньги, его истеричные выпады, что в городе с его установившимся беззаконием стало невозможно жить. На долю секунды Сергей позволяет себе укрепиться в мысли, что именно он виноват из них троих больше всех. И что если бы того разговора после презентации соцсети с Олегом не случилось, не произошло бы и всего остального. Он должен быть сильнее, научиться быть сдержаннее, перестать на каждом проступке расходиться в эмоциях… — Босс. Он под её обезоруживающей мягкостью и прямым взглядом выходит из трясины мыслей тут же. Только сейчас Сергей замечает, что он плачет вместе с ней. Она скользит рукавом пиджака по его щекам уже выверенным заботливым движением. — Вы не виноваты. Единственный, кто повинен в том, что позволил его идеям осуществиться, это я сама. Значит, и мне придется со всем этим разбираться. Обещаю, я найду способ его остановить. И он словам её верит, потому что Твердынская его ещё ни разу не подводила. На неё можно было положиться. Глупость, конечно, та ещё, но он в такие моменты наверняка со стороны похож на влюбленного мальчишку, когда она говорит с ним на правах человека спокойного, уравновешенного и взрослого. В чувственном порыве он обхватывает её щёки и прижимается горячо губами к губам, в очередной раз для них троих всё только сильнее усложняя. Но она его не отталкивает. Ведет пальцами по рыжим волосам, заставляя мурашки пуститься нестройным рядом по всей спине, и сама невольно за дверями лифта краем глаза наблюдает, боясь, что те не вовремя распахнутся. — Я помогу тебе. Скажи лишь, что я могу для тебя сделать. В отличие от Олега, Сергей с ней бесконечно нежен. Лёгкое раскачивание на его бёдрах заставляет предоргазменное состояние горячо разливаться по мышцам низа живота постепенно, по нарастающей, словно кружа вокруг да около, но никак не концентрируясь в единой точке. Настя, запрокидывая голову, чувствует, как кровь бурлит в венах, и все её рациональные тяжёлые мысли уходят на задний план, сосредотачиваясь лишь на взаимодействии их тел. С розовыми щеками, закушенной нижней пухлой розовой губой, в ослепительном свете, льющемся из окна, и активным движением косых мышц при отклонении назад — её руки цепко сжимают его бёдра, обхватывая их с внешней стороны для удобства, — она ему напоминает Венеру Вечеллио* своим изяществом, притягательностью и красотой. И он смотрит на неё завороженно, сжимает её руками лишь так, как ей нравится, наращивает темп медленными короткими, но глубокими толчками, не сдержанно (совсем не сдержанно) запрокидывая голову на кожаные подушки дивана с тихим, различимым стоном в стенах кабинета. С её дребезжащим именем на губах, откровеннее всех душевных разговоров обличающим его чувства в воздух, он в ничтожной покорности вжимается горящим лицом в её живот, прежде чем кончает сам. Tell him what you want and Baby, he can find you anything you need Tell him what you’re needing* В блаженной тишине перебирая её мягкие волосы, он задумывается о том, что побег при паршивом стечении обстоятельств — не такая уж и позорная мысль. Если они потеряют окончательно контроль над тем, где его изначально не было, — и не смогут его установить, — у них просто не останется выбора. Он так ей без утаивания и говорит, боясь разве что глубоко внутри себя услышать отказ. — Если бы так вышло, что мы не смогли бы остаться и…сделать что-нибудь, ты бы сбежала вместе со мной? Настя смотрит на него с плавящейся любовной дымкой вокруг расширившихся под выбросом дофамина зрачков. — Я не хочу загадывать наперед, Сереж. И ставить под угрозу свою веру в то, что его всё ещё можно спасти. — Но все же если… — Никаких «если». — она тут же его оборвала, устало вздыхая и закрывая глаза тыльной стороной ладони. Ему никогда до конца не удавалось понять, кого из них она любит больше и насколько вообще правильно было с точки зрения общепринятой морали спать с двумя мужчинами, у одного заручившись помощью по изведению другого. Но в его понимании, лишенного предубеждений в её сторону, — а, быть может, искаженных в силу необъективного восхваления объекта своих симпатий, — она пыталась сделать лучше для всех. Самый сложный по своему достижению расклад. Но достойный восхищения. — Я хочу, чтобы ты знала… Я не думаю о тебе плохо, потому что ты находишься рядом с нами обоими. — он почувствовал, как вязко и горячо стало при глотке, когда он словил её удивленный взгляд. Его ладонь в крадущейся манере накрыла её ладонь сверху. Он догадывался, что она много думала об этом. — Спасибо. Мне, пожалуй, нужно было это услышать. И им обоим стало после этого признания легче дышать. Зарывшись носом в его выглядывавшие сквозь вырез расстегнутой рубашки ключицы, Настя благодарила всех богов или того, кто там находился наверху, что Сергей являл собой смесь из понимания, принятия и так необходимого ей спокойствия. Как и Олег когда-то давно тоже. Хорошее в нём ещё осталось. Не могло не остаться. Она так отчаянно вцепилась в эту мысль, словно боялась осознания обратного, грозившегося вот-вот накрыть её с головой. Следующее убийство, перечеркнувшее все её планы разом, послужило выстрелом наповал. И она не была рада тому, что её догадки в очередной раз подтвердились. Повышение ставок вмещало в себя не только движение по социальной лестнице вверх, но и заглатывало в себя большее количество сопутствующих жертв. — Господи, как ты мог…там же…был ребенок… Черт возьми, ты взорвал ребенка вместе с его родителями! Он помолчал некоторое время. Воздух между ними заметно наэлектризовывался. Его давление можно было ощутить беспрепятственно кожей. — Я действовал беспристрастно в своём выборе. — глухо отозвался он, и в его голосе проступили металлические нотки. — Знаешь, скольким детям стоила его выходка здоровья? Не думаю, что сын владельца свалки вырос бы в добропорядочного человека. — Это не тебе было решать. — протестующе продолжила она. — Как и не тебе — тоже. Не строй из себя невинность, Насть, — теперь она могла отыскать в его глазах осуждение, направленное на неё. — Думаешь, я не знаю, что между вами двоими происходит? Она почувствовала, как сердце камнем рухнуло на самое дно желудка. — Только, — продолжил он, медленно угрожающе двигаясь в её сторону. — Если Сергей с этим мириться готов спокойно, то я — нет. Он так и застыл перед ней огромной каменной горой, перекрывшей ей весь свет, льющийся от одиноко горевшего плоского торшера. В его шумном дыхании она видела отчётливо сдерживаемую злость, обиду и ревность. — Олег, пожалуйста, послушай меня… — начала заискивающе она. Он словно ждал этой интонации. Этого испуганного взгляда, слова, движения, да чего угодно, чтобы схватить её за плечи и хорошенько встряхнуть. — Что, будешь пытаться снова меня отговаривать? Только я твоим увещеваниям не поддаюсь, как Серый, Насть. На него-то ты влиять можешь беспрепятственно, с вакантным-то местом между ног. Её щёки горячо запекло от резко метнувшегося красноречивого взгляда на сокрытые хлопковой белой тканью бёдра. Он впервые так грязно пытался задеть её за живое. Она не выдержала и залепила ему пощёчину. Не ожидая такой выходки с её стороны, Волков на несколько секунд опешил. Завис с поднесенными к щеке растопыренными пальцами, а потом словно пришёл в себя. Его глаза потеряли горячечный злобный блеск, а дыхание, шумное, словно у медведя, стихло. В отличие от неё. — Ты ничем не лучше всех тех, кто затеял войну в Сирии. Ты, как и она, пожираешь всех без разбору. Готов идти по головам, не считаясь ни с чувствами близких тебе людей, ни с тем, какое горе можешь после себя оставить другим. И знаешь что, — она стала резко надвигаться на него, глядя испепеляющим взглядом снизу вверх, переходя на рассерженный шипящий шёпот. — Я по горло сыта этим. Куда делся тот Олег, который взял меня в свою команду? Куда делся тот понимающий Волков, не лишенный эмпатии к чувствам других людей? — Куда?! Действительно, как будто ты не знаешь! — он двинулся ей навстречу, из-за чего её выставленный вперед палец уткнулся ему острым кончиком подпиленного ногтя в грудь. — Война не учит эмпатии, Настя! Она потрошит, вытягивает сердце и душу из человека, иссушает его и оставляет без капли веры в счастливое будущее! Я знаю, на что я иду. И знаю, что в чём-то мои действия не уступают по их аморальности действиям тех, кто нас нанимал! Голос его неожиданно начал затихать, срываясь на хриплый шёпот. — Но я не лишён эмпатии окончательно. Я хочу светлого будущего для этой страны. Искренне хочу. Он затих на несколько мгновений, прежде чем добавил ещё тише. — А ещё я искренне тебя люблю. И всегда любил. Она так и застыла с побелевшим лицом. Не к такому исходу этого разговора она была готова. К возможной драке, к громкому скандалу, но не признанию. Его она боялась услышать больше всего. Она показалась ему такой беззащитной в этот момент. Потерявшая все свои подготовленные аргументы, напряженно втянувшая голову в плечи и вперив напряженный взгляд в его ноги. Словно натянутая струна, готовая от любого прикосновения лопнуть. Олег ощущал смешанные чувства от её реакции. С одной стороны он понимал, что в пылу ссоры оно ввело её в ступор. С другой, он тайно надеялся увидеть куда более положительную реакцию в её глазах. Наконец, она не выдержала и как только его большая тяжелая рука зависла у неё над плечом, она едва слышно расплакалась. — Олег, я тоже тебя люблю. Но ты выбираешь путь, который я не могу принять, — она подняла на него мокрые глаза. — Пожалуйста, не разбивай мне сердце. Откажись, пока ещё возможно, от всего этого. — она подалась вперёд и захватила его лицо в свои ладони, направляя его растерянный взгляд на себя. — Мы можем уехать, как ты и хотел. И жить вместе, в дали от всех, забыв обо всём этом ужасе. Только, пожалуйста, откажись от роли Чумного Доктора, пожалуйста, откажись… Его руки легли в мягкой манере на её шею. Он потерял всю свою прежнюю суровость, раздумывая над её словами. Но как только его рот открылся для ответа, вспыхнувшие вновь нехорошим злым огоньком глаза посмотрели поверх её головы в сторону лифта. От того, как хватка на шее усилилась, не превратившись лишь пока в крепкое кольцо из рук, она задрожала. — Лгунья. — только и прошипел он, заметив, что Сергей всё это время стоял там, в отдалении, наблюдая за ними с активированной Марго и набранным номером полиции наготове. Видимо, решил подстраховаться, гаденыш, если её план не сработает. — Лгунья! — уже громче прорезал воздух бас его голоса, а руки резко развернули её спиной к его груди, захватывая в локтевой захват. — Олег, не тронь её! Она здесь ни при чём! — тут же вступился Сергей, рванув в их сторону, но, получив предостерегающе направленный в его сторону один из огнеметов, застыл со вскинутыми вверх руками. Его тело едва заметно задрожало. — Она ничего не знала. — Значит, вы не готовили план вместе против меня? Не вы хотели сдать меня оба полиции, если я не поведусь на её дешёвый трюк со слезами? — хватка его всё ещё крепко сковывала шею, заставляя Настю с силой вцепиться в его руку. Ноги у неё подкосились. — Нет, Олег, я один это спланировал. — Сергей отвечал искренне. — Но до этого решения меня довёл ты. — протестующе и с опаской добавил он позже, всё ещё сохраняя между ними безопасное расстояние со вскинутыми руками. Он старался отыскать на лице друга детства крупицы оставшегося благоразумия. — Это всё…было…искренне… Я не… — она закашлялась. — Я не планировала ничего…заранее… Волков, расцепив руку, позволил ей рухнуть на пол. Его взгляд жаляще переходил то от неё к Сергею, то обратно к потиравшей шею Насте. Она часто тяжело задышала. Хватка у него и в лучшие времена была крепкой, а сейчас и вовсе была способной удушить без задней мысли. — Ты настроил её против меня! — перевёл он наконец гнев на Сергея. — Ты задурил ей голову своими утопическими идеями! Что ты сделал для этого города, Сереж, кроме своей блядской соцсети? Мы вместе могли бы добиться большего! Но вы решили встать на моём пути, а не присоединиться! — Неужели ты думаешь, что твои действия здесь смогут изменить мир к лучшему везде?! — сорвался Сергей в ответ, поддерживая Настю за плечи. — Все эти убийства, разжигание недовольства… Когда же ты поймешь, что единственное, что может поменять мир вокруг, это не восполнение насилия, а попытки его сдержать и устранить! Олег тяжело сглотнул. Его мощный разворот плеч опускался часто в такт сбившемуся дыханию. Скрипнув кожей перчаток, он стиснул руки в кулаки. Наконец, голос смогла подать и Настя. — Ты не сможешь истребить…всю эту заразу…если сам являешься одним из «заболевших»… Всегда будут те, кто нанимает наёмников…и те, кто ими являются… И если ты будешь пытаться уравнять количество и тех, и других, никого просто не останется. «Ты никогда не сможешь тогда остановиться.» — Олег, послушай… — Сергей заговорил спокойнее. — Ещё не поздно всё это забыть. Давайте…давайте уедем отсюда. Бог с ней, с соцсетью, компанией и всем остальным… — его взгляд болезненно остановился на равнодушном лице лучшего друга. — Мне главное, чтобы вы были в порядке. Живы и здоровы. — Да, Сереж, может, для тебя это и главное, но для меня… — было видно, что он боролся с возникшими внутри противоречиями от услышанного, стараясь подавить любую яркую эмоциональную реакцию. — Для меня этого недостаточно. В тот момент, когда он направил огнемет в их сторону, она успела достаточно прийти в себя, чтобы кинуться вперед и поднять резко его руку вверх. Пламя обуглило часть потолка и спалило стол, когда Настя, ударив его по колену, сбила Олега с ног, заваливаясь сверху. Свободную руку она вывернула в захвате, стараясь выудить из прозрачного бокса для горючего колбу с топливом. Олег не без труда сбросил Твердынскую с себя, пытаясь вновь навести огнемет в сторону Сергея, но следующий удар уже пришелся ему мощно в челюсть. — Беги отсюда! Сергею повторять два раза не нужно было. Выйдя из оцепенения, он подорвался с места, рванув в сторону дверей лифта, но потом резко затормозил в нескольких шагах от него. Так дело не пойдет. Он не мог её здесь одну бросить! Его глаза лихорадочно стали бегать в поисках чего угодно, что могло сгодиться в качестве оружия сейчас. Тем временем, в его кабинете началось практически световое представление с использованием ярких огненных элементов. Активно мутузившая Волкова Твердынская успела познакомиться сама несколько раз в довольно резкой манере с полом, остатками стеклянной панели и стола. Её размытая в дыму фигура, не стойко стоявшая на ногах, упорно вскакивала каждый раз, как только открывалась возможность ударить Олега в ответ. Таких потасовок он ещё ни разу между ними не видел. Одно дело, когда правила боя продиктованы тренировкой, но сейчас каждый из них не скупился на подлые приёмы, совершенно точно не входившие в её программу подготовки, разработанную специально Олегом. Но преимущество всё равно было заметно на стороне Волкова. Какой бы ловкостью ни отличалась его помощница, она уступала знаниям матерого наемного волка. Ведь половиной из них он поделился с ней сам. Забравшись к нему проворно на плечи и зажав голову между бедер ножным захватом, она вновь оказалась с силой впечатана в стену. В голове ужасно зашумело, перед глазами поплыло, в ушах протяжно засвистел тонкий звенящий звук. Провериться на сотрясение мозга будет потом просто одной из первостепенных задач. — Кажется, такую позу мы с тобой ещё не пробовали. — насмешливо раздалось меж её бедер. Олег криво ухмылялся, колкостью бороды дразня нежную кожу, скрытую капроновой тканью порвавшихся колготок. Её щёки из-за его высказывания начало печь. — И уже больше точно не попробуем. Нечего было пытаться поджарить Сережу, сволочь. — прошипела она, сжимая его ещё сильнее. Икры ног оказались в районе лопаток сцеплены друг с другом. — Не выгодно тебе в такой позиции так со мной по-хамски разговаривать, Настен. — предупредил он её с пролёгшей складкой меж тёмных бровей. — Как и тебе — тоже. Плюсы их сложившейся позиции были на лицо: выдай Олег ей хотя бы намёк на враждебное действие, она свернёт ему голову, не задумываясь. Правда, если он, конечно, не поджарит её раньше. К сожалению, быстро покинуть его плечи, как она забралась на них, она теперь не сможет. А наставленный на неё предусмотрительно огнемёт сработает безукоризненно точно и без оплошностей; не зря он вывел для создания костюма кучу денег, собрали его и вправду на славу. Дыхание её тяжело покидало раскрытый рот, взгляд цепко следил за колбой с горючим. Она осталась лишь в одной руке. Хотелось верить, что справиться при таком раскладе Настя была с ним способна. — Неужели ты думаешь, что для меня что-то поменяла твоя попытка объявить о своей независимости? — он заговорил с ней неожиданно мягко, словно она была оступившимся ребенком, на которого взрослый больше не злился. — Ты всё ещё моя девочка, Насть. И даже если вы сможете сбежать сейчас, я найду вас. И я тебя заберу. Сердце её стиснула ледяная рука страха. Он уловил это чувство, словно их близость не ограничивалась сейчас тесно только физической. Глазами заглядывая в синеву её глаз, Олег пытался распотрошить её защиту и залезть к ней в голову. Прямо как тогда, на заданиях, когда общаться приходилось без слов, а понимание дальнейших действий приходило посредством легчайшего кивка головы и одного короткого специального знака. Настя понимала со всей тяжестью возможных последствий, что Олег не бросал слова на ветер. И что даже если они с Сергеем уйдут от него живыми сейчас, они будут вечно находиться в бегах, пока он на свободе. К горлу подступил неприятный слезливый ком. Она ненавидела его за то, что он ставил её перед выбором между ними. Снова. — Ты не оставляешь нам другого выбора, Олег. — Чт-- Глухой удар пришёлся сзади. Он покачнулся, схватился за голову и, в немой растерянности смерив их с Сергеем абсолютно удивленным взглядом, рухнул на пол. Настя, потерявшая опору в виде его плеч ещё у стенки, медленно по ней сползала. Сергей, тяжело дыша, опустил огнетушитель на пол. — Нам нужно идти. Полиция уже совсем скоро прибудет сюда. Протянув ей руку, он захватил её ослабевшие пальцы в свои и потянул в сторону лифта. Настя шла очень плохо и медленно. Её подмывало обернуться назад и остановиться. — Это ведь…неправильно. — шепотом заговорила она, когда они встали у лифта, дожидаясь его прихода. — Я знаю. — глухо отозвался Сергей. Его свободная от её ладони рука сжалась заметно сильно в кулак, — Но ещё более неправильно, позволять маньяку с огнеметами разгуливать по улицам. Ты сама его слышала, Насть. — он умоляюще на неё взглянул, словно взывал как к собственным остаткам благоразумия, так и к её тоже. — Он никогда бы не оставил нас в покое. И она понимает, что он прав. И иного выбора у них просто нет. Олег сам лишил их его. И глупо было искать в череде случившихся событий для него оправдание. — Ты прав. — она шумно сглотнула, хрипло прочищая горло. — Нужно уезжать как можно скорее отсюда. После задымленного офиса «Вместе» улица казалась до крамольного тихой и блаженной с её накрапывающим дождём и липкой холодной свежестью. Несмотря на все доводы рассудка, Настя чувствовала себя отвратительно. Как будто именно они с Сережей предали Олега, а не наоборот. Эта мысль была ничем не обоснована, но она вгрызалась настойчиво в подкорку сознания, заставляя то и дело чувствовать подступающую к горлу тошноту. Он не помнил, как они добрались до машины. Хлопок двери прорвал завесу беспамятства вместе с заревевшим движком и стуком каблука о педаль газа. У неё глаза были покрасневшие, на скуле отчётливо синела гематома, а плечи понуро опустились под тяжелой тканью пиджака. Глядя на сползавшие на лобовом стекле, гонимые туда-сюда, словно шары в пейнтболе, капли, Разумовский в сухом остатке задавался тем же вопросом, что и Настя, не произнося ни слова. Что им делать дальше? — Жить. Это всё, что остаётся. — словно прочитав его мысли, сказала она, выруливая медленно с парковки к выезду. И ведь и правда, подумалось ему, больше им ничего не оставалось. Они обязаны были стать счастливыми и забыть весь этот кошмар. Ради друг друга. И ради того, что раньше их связывало с человеком, оставленным позади. Кинув прощальный взгляд на переливающееся в отсвете мигалок полиции здание, Сергей с тяжелым сердцем поправил зеркало заднего вида так, чтобы оно больше его не показывало. Прошлое должно было оставаться в прошлом. И не в его силах было Олега теперь оттуда вернуть и воскресить.