I can be your new addiction

У Светланы всегда была особая потаенная слабость к черным чулкам. К черным чулкам на худых длинных женских ногах, скрываемых едва ли под тканью строгой офисной юбки, особенно. На ногах её помощницы смотреть на них было невыносимо. Худая, высокая, в чёрном смотрящаяся до зубного скрежета шикарно, она не позволяла ей ни на чем другом сосредоточиться, кроме как на этой маленькой, опьяняющей детали, то и дело бросающейся в глаза: когда ткань юбки приподнималась при неторопливом движении в сторону её стола, оголяя бледную полоску кожи всего на несколько сантиметров выше, Разумовская с прикладываемым усилием воли сдерживала кончик языка за зубами, чтобы Твердынскую не окликнуть и не попросить остаться ещё совсем хотя бы ненадолго. — Мне к вам ещё чуть позже зайти? Она трет активно переносицу и старается траекторию взгляда сместить в компьютер, лишь бы не смотреть, лишь бы не выдавать себя с головой, что ей уже давно перестали быть интересны диаграммы изменчивости тенденций пребывания в «Вместе», чтение поступающих жалоб и просьб к открытию доступа к данным серверов от спецслужб. Свобода слова была превыше всего, и потопить своё детище на ранних стадиях процветания Света никому ни за что не позволит. Она ревностно защищала всё, что касалось лично её самой, наученная горьким опытом из детства, что вещи, порожденные кропотливым трудом, — в особенности твоим, — с лёгкой руки разрушались другими. — Нет, можешь идти. Поэтому натиск противника, поступающий из самых «верхов», ей приходилось выдерживать все равно в одиночку. — «Ты опять пялишься». — Что? Нет, не пялюсь. — Светлана раздражённо фыркает и закусывает недовольно нижнюю, подведенную красной помадой губу, молясь, чтобы её внутренние перебранки с самой собой перестали выходить на свет под красной горящей лампочкой камеры и не оказались слышны в закутке за прозрачной тонкой стеклянной дверью, где сейчас стояла Анастасия. Подарил бы Бог ей достаточно терпения, она бы и то всё угрохала на попытки сдерживания её неуемной нахальной второй личности. Просто потому что Птица, в отличие от неё, никогда не скрывала, что хотела эту девчонку на столе, под столом, да где угодно, место не имело значения. Но больше всего эту пернатую нахалку всегда привлекал лифт. — «Нет, пялишься». Птица, лишённая каких-либо норм моральной этики, гаденько усмехается. Светлана перед глазами обрисовывает отчётливо её образ с кривой улыбкой и считывающим медно-золотистым взглядом, наводящим в обычно отлаженных мыслях Разумовской полнейший бардак. Вскрывающая их двойное дно столь же немилосердно, сколько можно вскрывать ржавую банку швейцарским ножом c громким, режущим слух звуком. Птица, лишённая каких-либо норм социальной и трудовой этики, — да и не признававшая их никогда, — считает поведение Светы глупым и недальновидным. Потому что девочка им определённо нравится. И задница у неё в обтягивающей чёрной ткани юбки-карандаш смотрелась, стоило признать, и вправду притягательно, невольно наталкивая Разумовскую то и дело на преобразование фантазий из статуса: «каково было бы эти упругие ягодицы в своих ладонях сжимать» в «если». Светлана чувствует, что её лицо в обрамлении рыжих, слегка растрепанных за время рабочего дня завитых волос вновь загорается. — Господи, да заткнись ты. — она шипит, закрывая лицо ладонями, и устало откидывается спиной на спинку кресла. — «Почему ты так отчаянно отпираешься? Неужели тебе самой не хочется?» Хочется. Светлана нехотя признает, что хочется. Но она не привыкла крутить романы на рабочем месте, она не хотела, чтобы эта хрупкая странная эфемерная связь, протянувшаяся между ней и Твердынской за её относительно недолгое пребывание на посту её личного секретаря, омрачилась возможностями той начать использовать свою начальницу в качестве ступени в продвижении по социальной лестнице. Свете хотелось верить, что её можно было любить не только потому, что она богата. Что её невыносимый характер можно было принимать не потому, что она здесь главная. А с Настей все эти аспекты будут вечно висеть в статусе «Q» лишь по той причине, что не она плохая, — о нет, в её глазах эта девчонка была практически святой, терпилой, которая могла достаться не в те руки, если её не забрать в свои, — а что её начальница страдает паранойей в больших, сменяющихся лишь время от времени «излишках». Но если она всегда бы шла на поводу у своих желаний, она бы не сидела сейчас здесь. В своём личном разработанном по её дизайну кабинете, со своей гениальной, набирающей стремительно обороты компанией за плечами и возрастающим чувством недотраха, когда в проёме мелькала чёрная ткань её угольного пиджака. — Ты невыносима. — подавленно шепчет она, чувствуя, что её оборона начинает сдавать все свои кропотливым трудом выстроенные позиции. Не то что бы у Светы не было достаточно партнеров. Что уж что, а с сексом у неё все было хорошо, в свободное время так особенно (не её беда, что сейчас его стало катастрофически мало). Но она не могла избавиться от представлений, что было бы, усади она её, — именно её, ни кого-либо другого, — на свой стол, как бы она отреагировала, если бы она широко развела её острые коленки в разные стороны, прижавшись к ней теснее разделяющих их тканей юбок, насколько сильно она бы прогнулась в спине, когда бы Света вбивалась в неё по второй сустав быстро и резко ладонью, не позволяя растерять ни единой унции удовольствия. Оказалась бы она такой же бледной под одеждой, трепещащей и нежной, какой была в костюме, какой она всегда представлялась Свете в моменты яростной мастурбации, не снимающей, как дóлжно, спесь желания с неё, а лишь сильнее его распаляющего. — «А ты просто трусиха». Слова Птицы звучат без сладостного участия, они не скрывают едкого презрения к Свете, которое колко распространяется внутри её головы и тела, когда она сворачивает открытую презентацию с проектом, переводя компьютер в спящий режим и начинает собирать документы в сумку, забирая большую часть уже привычно домой. Она старается, правда старается Птицу изо всех сил не слушать. Но когда они с Твердынской сталкиваются у дверей лифта, — обе последние, извечно остающиеся до победного на работе, — и она мягко ей улыбается, Разумовская становится совсем не уверена, что это всё одним сплошным рядом плохая идея, куда ты на неё ни глянь. Они обмениваются быстрыми взглядами. Настоящая инверсия во всех аспектах: Настя выше её на голову, у неё губы подведены помадой на тон светлее, но все-таки красной, костюм чёрный, — траурно чёрный, но он убийственно ей идет, — редкие золотые украшения встречаются на ушах в виде маленьких сережек, парочка тонких колец нанизаны на пальцах и такая же тонкая, почти незаметно уходящая в вырез на груди золотистая цепочка, оканчивающаяся алмазной каплей где-то в бледной впадинке, скрыта учтивой тенью лифта. Когда-то давно Настя рассказывала, что оно ей досталось от матери. Если бы она была всё ещё жива, Светлана обязательно бы сказала, что у неё потрясающий вкус. — У вас завтра встреча. Я перенесла её на понедельник, чтобы вас не донимали на праздниках. — Это очень предусмотрительно с твоей стороны. Спасибо. — Светлана понимает, что инверсия заходит и дальше обычных внешних аспектов: обычно в её присутствии люди чувствовали себя неловко, начинали мяться и отчаянно пытаться избегать её цепкого взгляда. Но не в их случае. С Твердынской и здесь всё шло крахом, перекручивалось и вытягивалось в абсолютно нервозную струну, готовую при неаккуратном нажатии внутри Разумовской взорваться. — Я прекрасно понимаю, как вы устали, — и её взгляд, быстро скользнувший сверху вниз по лицу начальницы, и вправду полон участия к её состоянию. — Сама терпеть не могу, когда донимают на выходных. Как будто недостаточно нервов съедают за время рабочей недели. Светлана, удерживающая отчаянно сведенным вместе на груди белый, накинутый поверх такого же белого платья пиджак, мрачно усмехается. — В такие моменты начинаю жалеть, что не могу поставить вокруг своего дома забор с подведенным к нему током. — Почему же? — Настя вскидывает изящно бровь, и Светлана не может не заметить, каким деловитым становится в миг её лицо. — Управ нашего маленького общества не сможет подкидывать мне любовные записки по ночам. Будет очень грустно лишиться такого импозантного поклонника. Они обе заходятся тихим смехом. Плюсы и минусы загородного дома на лицо: можешь делать практически все, что хочешь, но спокойно без привлечения пристального внимания управления к дому поставить тот же забор, отпугивавший бы всех вокруг, не можешь никак. А Свете не хотелось лишаться её приятно важной позиции, позволявшей не приходить на дурацкие собрания по типу: «что будем делать с тем зацветшим прудом и да, все ли перевели уже деньги на счёт охраны?» — На месте вашего управа я бы, как минимум, попытала счастье иным способом. — неожиданно добавляет чуть позже Твердынская, не теряя веселости в лице. — Это каким же, позволь узнать? — Светлана не без удивления округляет глаза. Настя одаривает её пристальным, очень долгим взглядом, из-за которого у Разумовской невольно дрогнуло сердце. Неужели это была попытка уйти в невинный флирт? Боже, если это и вправду были намеки на ответность, ей будет ещё тяжелее покидать пределы лифта, когда они доедут вниз. — Если бы вы мне не открыли, я бы просто кинула в ваше окно камень с всё той же романтичной запиской. А для того, чтобы затушить ваш праведно вспыхнувший гнев, кинула бы следом за ним ещё и букет пионов с вставленными билетами в театр на грядущую премьеру. — Боже, ты — вандалка. — Светлана заходится громким смехом. — Ужас, кого я только на работу взяла. — Действительно, кого? — Твердынская подхватывает вновь её смех, глядя на неё хитро-хитро. Светлана несколько мгновений молчит, по привычке захватив нижнюю губу зубами, и с улыбкой отвечает: — Это был бы очень оригинальный способ пригласить меня на свидание. Думаю, после первой мысли вызвать полицию я бы подумала следом, что всё-таки стоит сходить. Всё же столько стараний было бы приложено… Она замечает, что начинает говорить с придыханием. И думает в контексте всего происходящего совершенно не о Федоре Ивановиче с его огромным пивным пузом. — Думаю, вашему управу тогда бы было чем гордиться. — она неожиданно отвечает ей в схожей благоговейной манере. — Он бы своей напористостью добился своего. — несколько более отстраненно продолжила Настя, внимательно следя за тем, как нижняя губа её начальницы наливалась неспешно кровью. — Управу ли? — Разумовская не удерживается от лёгкой шпильки. Настя загадочно улыбается, но ей не отвечает. Светлана всё ещё крутит на кончике языка подмывающий сорваться в сию же секунду вопрос. — Почему пионы? — задаёт она его уже более ровным голосом. Твердынская смотрит на неё с нескрываемой нежностью и лёгкой долей насмешливости. Так, как обычно Светлана смотрела на всех. — Потому что я давно уже запомнила, что это ваши любимые цветы. Её голос нежным хриплым шепотом распространяется внутри обнесенной золотым покрытием тесной коробки лифта. Он выбивает из-под ног Светланы почву в буквальном смысле слова, заставляя всем телом податься резко в её сторону. Намного было бы легче, если бы у Анастасии оказался молодой человек. Или хотя бы отсутствовали намеки на какую-либо ответную симпатию. Но всего этого не было: ни нейтральности, ни молодого человека, которые могли бы отрезвить Свету и удержать её от того, чтобы она ни прижалась всем телом к поджарому телу своей помощницы, прижав поперек её горла локоть, лишь бы мягких, приоткрывшихся в громком выдохе губ своими коснуться. Глухой отзвук поцелуя оглушил её. Губы Насти оказались ещё мягче, чем ей представлялось. Её руки на талии, притягивающие Светлану ближе, заставили Разумовскую окончательно растерять все здравые предупреждения внутри головы, отделявшие её раньше от этого момента. Она не сдерживается. Целует её с широко раскрытым ртом, шарит в застежках и резко меняется с Твердынской местами. Её руки наконец-то находят округлые женские ягодицы, попеременно их сжимая и не стараясь сохранить прежнее молчание, позволяя вырваться стону неподдельного искушенного удовольствия. Настя стонет глухо в её плечо, а потом отклоняется корпусом тела назад, придерживаемая обернутой вокруг талии рукой Светланы, чтобы нашарить пальцами на панели красную горящую кнопку: «Стоп». Их тряхнуло из-за резкой остановки. Но Разумовская, развеселенная и слишком увлеченная исследованием чужого тела, на это практически не обратила внимания, лишь тихо добавила со смешком: — Ты находчивая. Настя взглянула на неё с ответной залёгшей на дне синих глаз искрой. — Просто не хочу, чтобы вы останавливались. У Насти глаза горят таким же жадным голодным блеском, как у самой Светы; она нащупывает её свободную руку и ведёт ею изученно по своему животу вниз, — так, как ей нравится и так, как Светлане этого сейчас хочется, — пока ни достигает плотной резинки обтягивающих чёрных хлопковых трусиков, направляя пальцы Разумовской в горячее выжидающе пульсирующее лоно. У Светы вырывается вздох восхищения, когда она легко толкается по самую вторую фалангу двумя пальцами, ощущая, насколько она восхитительно тесная, влажная, мягкая и горячая. Стало быть, она завелась уже давно. И причиной этого томленного невыразимого желания оставалась всё это время Света. Как давно, для Разумовской оставалось загадкой. Но то, что она и вправду нравилась Твердынской в ответ, заставило её сильнее завестись и закрыть глаза на то, что придётся после залезть в базу хранения записанных видео с камер безопасности, чтобы удалить парочку из них. — Босс… Хныкающие интонации в её голосе, впивающиеся ощутимо ноготки даже сквозь плотную ткань пиджака; Разумовская чувствует плескающееся садистское ликование внутри себя, когда она в довольной резкой манере сжимает одной рукой Твердынскую за ягодицы, а второй продолжает её настойчиво трахать с едва приспущенными трусиками, бесхозно болтающимися на бледных бедрах, скрытых за тканью капроновых чёрных чулок. — О да… Вот так… Хорошая девочка. Она шепчет ей исступленно в висок, скользит влажным кусачим поцелуем вдоль линии подбородка, а сама ощущает, как между ног разверзлось настоящее горячее пламя; пульсация из-за возбуждения была настолько отчётливой и сильной, что Света испытывала практически боль от отсутствия ответных прикосновений. Но она слишком наслаждалась покорностью Твердынской, она слишком была увлечена скольжением пальцев внутри неё и её красным лицом, чтобы как-либо прерываться и менять их позиции. Это было необходимостью, сделать всё именно так, как она делала сейчас. Может, ей и самой это было нужно. Даже больше, чем Насте, насаживающейся на её пальцы в интенсивном ответном раскачивании. Света ощущала, как рука начинала неметь из-за не самого удобного положения, но она продолжала. Больно назойливо крутящиеся вокруг её помощницы мысли не давали ей долго покоя, чтобы во время их реализации пассовать перед мелкими трудностями. Может, если они хотя бы раз потрахаются в этом лифте, у Светы наконец-то отляжет и погаснет это странное ноющее чувство между ребер, которое приходит к ней всё новыми и новыми приливами от одного взгляда на это красивое бледное, — сейчас прелестно натужно красное из-за активного движения, — точеное лицо. — Свет…ох, чёрт… Но Светлана понимает, что всё это брехня и не более, чем попытка удариться в сладкий самообман, потому что когда она находит губы Насти вновь своими, целуя её, — а она практически никогда не целуется с партнерами во время секса, — то у неё спирает дыхание, она тонет в сладостности, мягкости и горячо приливающей крови: как к губам, так и сильнее между разведенных для более устойчивой позиции ног. На одном из её бёдер по-хозяйски оказывается закинута тонкая ножка, перенося ещё больше вес тела в руки Разумовской, и она понимает, что так, упираясь носком туфли в стену, Твердынская находит способ насаживаться сильнее, зажимая и её саму у стены без возможности оказаться отстранённой в самый неподходящий момент. Светлана переносит одну из рук с ягодицы на её бедро, наконец-то сжимая его до красных отметин сквозь тонкий капрон, и из её горла вырывается гортанный стон, теряющийся где-то вместе с целой серией стонов со стороны Насти. Оргазм феерично прошивает тело в её руках, сжимаясь горячими стенками вокруг быстро двигающихся пальцев. Женское тело выгибается, и Света едва успевает обхватить Твердынскую поперёк талии сильнее, чтобы она не свалилась на пол. Появляется повод в очередной раз гордиться, что, несмотря на сидячую работу, Света никогда не запускала себя, оставаясь всегда в форме. Как показала практика, это могло пригодиться в самых неожиданных ситуациях. — Твою ж мать… — Настя, запыхавшись, слегка подрагивающей ладонью отводит пряди растрепанных светлых волос от своего лица. — Никогда раньше не подумала бы, что ты способна так много ругаться. — Светлана не журит её, но из-за своей колкости улыбается, пытаясь выровнять своё дыхание. И задыхается тотчас же после следующей полученной фразы, брошенной с таким же тяжёлым, какой бывал только у неё самой, алчным взглядом: — Вы не представляете, насколько грязным мой рот может быть. Заплывшими от возбуждения мутной дымкой глазами Твердынская смотрит следом в самый низ, где заканчивается рука её начальницы, медленно обводящая пульсирующий комок клитора большим пальцем в последних дожимающих её манипуляциях, и начинается вздернутая ткань её сложившейся гармошкой и, кажется, где-то треснувшей по швам чёрной юбки. — Господи боже… Блять… Она тяжело дышит, посмеивается голосом хриплым, и в мгновение ока очаровательно обнажает зубы в широкой улыбке. На бледной коже её шеи тянется цветастая вереница из засосов и красной помады Светланы. Настя зарывается пальцами в её волосы, смотрит всё ещё тем же шальным лисьим взглядом и приникает к её губам в долгом благодарном горячем поцелуе. И для Светы он выступает наивысшей точкой интимности всего происходящего. Потому что, обнимая Твердынскую за шею ладонью и притягивая её в ответ, она чувствует, что она снова хочет её, она снова хочет оказаться между этих плавно спускающихся на пол ног, словно не было ничего между ними буквально пару мгновений назад. Своё возбуждение её перестает волновать, но всё же оно довольно отчётливо напоминает о себе, когда физически тяжесть чужого тела с её пропадает, даря нежеланное освобождение и ощущение небывалой пустоты. Когда Настя отходит от неё на несколько шагов, преследуемая взглядом Разумовской, поправляет пиджак, юбку и показательно натягивает нижнее белье медленно на прежнее место, — Светлана клянётся, что звуки застегивающихся крючков, соединяющих трусики и чулки, ещё никогда так не волновали ей кровь, — она серьёзно смотрит на неё, словно они попали впросак, и у них возникли проблемы с финансовой отчетностью. — Мы на 10-м сейчас. Здесь обычно никого нет. А еще сейчас поздно. — Что ты хочешь сказ… Настя буквально бьет кулаком по кнопке, предназначавшейся для аварийного открытия дверей, хватает начальницу за запястье и, выводя из дорого отделанной кабины лифта, толкает её к стенке, в похожей манере зажимая локтем к горлу возле стены. — Неужели вы думаете, что я останусь перед вами в долгу? У Светланы перехватывает дыхание под жгучим горячим взглядом синих глаз, алчно осматривающих её тело. Она с большим усилием проталкивает слова из ставшего в миг сухим горла. — Если что, ты мне ничего не должна. Я это сделала, потому что… — Потому что давно хотели, я знаю. — уверенно прерывает её она. — Но и я давно уже хотела вас. Для нас обеих сегодняшний вечер стал большой удачей. — она приподняла уголки губ в ласковой улыбке. И даже смазанная помада не делала её некрасивой в этот момент; Светлана смотрела на неё восхищенно, уже даже не скрывая, как сильно ей хочется, чтобы Настя в ответ к ней прикоснулась. Когда Твердынская опускается перед ней на колени, у неё внутри всё натягивается и скручивается в единый тугой узел от волнения. Она следит неотрывно за тем, как та любовно обводит губами сначала сначала кожу на внутренней стороне бедер, потом ныряет ладонями под белую ткань рабочего костюма, стремительно поднимая юбку Светланы вверх. В её прикосновениях отчётливо чувствуется желание. И пускай она не столь действует поспешно, как сама Света, у которой часто не хватало терпения в таких делах, Разумовская наслаждается каждым мгновением соприкосновения её кожи с горячими женскими губами, с её нежными ладонями, едва ощутимо сжимающимися в царапающих движениях на ягодицах, помогая начальнице избавиться от нижнего белья. Твердынская будто её читает, как открытую книгу, и потому Светлана впивается в её волосы уже совсем скоро: обводя вульву большим пальцем, она припадает к её горячей пульсирующей щели, заставляя Светлану начать сползать по стенке. — Твою мать… Ругательство вырывается против воли, дребезжаще и несколько надрывно, но именно её искренность в проявлении своего удовольствия вызывает мазок ухмылки Твердынской на её лоне. Дрожащей рукой Светлана тянется второй рукой к её волосам на затылке, не требует, но чувствует, что нуждается в более быстром движении, и его получает; Настя буквально поедает её, двигая активно языком и позволяя своим пальцам параллельно двигаться с поспешным опасным проникновением сразу на три. Разумовская чувствует себя ужом, бьющимся на углях; она то и дело скользит по стенке, прикладывает кучу сил, чтобы не окончательно усесться на лице своей подчиненной, а сама мысленно сосредотачивается на беспощадных движениях Насти, не способная переключить внимание на что-нибудь другое. Она никогда не думала, что Твердынская окажется такой… Прыткой. Такой умелой, такой жадной и страстной. Света представляла её более изнеженной, — и чаще всего зажатой в её фантазиях у стенки ею, а не наоборот, — и покорней, чем она показывала себя сейчас. Но ей нравится, что она не оправдала её ожиданий именно в эту самую минуту и именно в этом плане, разрушив все возможные предубеждения вокруг своего образа умело двигающимися пальцами, нежно, но быстро истезающими её самыми кончиками с подпиленными ноготками на отыщенной точке наибольшего отклика вместе с мокрым горячим скольжением языка. — Боже, Настя… — когда Светлана подаётся бёдрами вперёд, требовательнее начиная тереться клитором о шершавый зернистый женский язык, её тело сдаётся под напором ладоней, сжавшихся на её ягодицах и притягивающих её саму лишь теснее; холод колец впивается вместе с ногтями Твердынской и та, не обходясь без новой порции царапин на коже начальницы, смотрит на неё блестящим взглядом снизу вверх. Для Светы, у которой давно не было за последние загруженные недели никого, кроме своей ладони, бутылки вина и купленного по премиумной подписке порно, этого хватает в избытке: она вся выгибается в охватившей тело дрожи, вцепляется в светлые волосы сильнее, наматывая их на пальцы для более устойчивой позиции, — и попытке удержать рот Твердынской дольше в месте, где его нужно было сейчас удержать, — и готовится сползти по стенке вниз, преданная своей хвалённой выдержкой в самый последний момент. Настя вовремя отклоняется назад всем телом, неожиданно позволяя беспрепятственно усесться себе на лицо. Светлана с горящим лицом, — не без вырвавшегося против воли громкого испуганного вздоха от неожиданной смены позиции, — наблюдает за этими безмолвно смеющимися глазами, глядящими на неё с прищуром из-под небольшого намёка на рыжие лобковые волосы снизу вверх. — А я-то думала, что из нас двоих я ещё извращенка… — шепчет она, тяжело дыша через нос. Твердынская некоторое время молчит, потому что её рот всё ещё занят, но вскоре отвечает на её слова, растягивая влажные, блестящие от соков губы в ухмылке, когда, пройдясь напоследок, — показательно больше, — языком по влажным розовым складкам, говорит: — Здоровый сексуальный аппетит — это не извращение. И потом, у вас всегда есть шанс узнать меня получше. Светлана не без проснувшейся дикой неуёмной, — но не неуместной теперь, — нежности тянется к светлым всклокоченным волосам, приглаживая их тяжёлой ладонью. — После такого я, как минимум, обязана пригласить тебя выпить. — И продолжить у вас? — не стесняется спросить она, всё ещё улыбаясь. — Давно ты стала такой наглой? Или я просто в течение рабочих дней этого попросту не замечала? — Разумовская смущённо фыркнула, стирая большим пальцем остатки от своих же соков с пухлей женской губы. Настя следила за каждым её действием. Её рот в один момент приоткрылся, игриво захватывая большой палец Светланы и вновь заставляя её начать задыхаться. Выпуская его с глухим хлюпающим звуком, она ответила: — Я полна сюрпризов, босс. Думаю, именно осознание этого привлекло в один момент вас ко мне. И Светлана мысленно с ней соглашается. За время работы вместе Разумовская то и дело ловила себя на мысли, что Твердынскую до конца не знала. Девчонка раскрывалась с новой стороны, стоило им задержаться чуть дольше на рабочем месте вместе, когда Света тонула в огромном количестве отчётности, но быть одной совершенно не хотела, а на Настю переставала быть направленна огромная куча глаз со стороны коллег. Светлана с детского дома ещё ненавидела длительное одиночество, если оно не касалось периода захватывающего её с головой на долгий срок творческого рабочего процесса. Но бумажная волокита под это определение никак не попадала. Но если она заранее знала о заинтересованности своей начальницы в ней, говорило ли это о том, что всё, что между ними происходило, было…много раз обдуманно, выдрессировано и вышколенно? Настя, будто прочитав по её задумчивому лицу все её мысли, мягко оставила поцелуй поверх женского бедра. — Если вы думаете, что я переспала с вами ради каких-либо перспектив, то нет. Это не так. — А ты… — она не до конца понимает, как об этом спросить, поэтому задаёт вопрос прямо в лоб: — Ты спала когда-нибудь раньше со своими начальниками? — Нет. — без единой тени сомнения. — Никогда. Вы у меня первая. Видя, что её губы вновь изогнулись в весёлой улыбке, — достаточно невинной для той, кто так мастерски сейчас ей отлизал, — Светлана клянёт себя за свою мнительность. Наверняка её вопрос Твердынской был неприятен, но она тактично это скрыла. Но Светлане нужно было его задать. Иначе бы она вся извелась. — Ха-ха, очень смешно. Сомнительная позиция, быть первой начальницей, которую ты трахнула. — скептично закатывая глаза, Светлана тихо рассмеялась. — Но всё же привлекательная, согласитесь. — добавляет она мурлыкающим голосом, натягивая насквозь промокшее белье Светланы обратно на его законное место. Когда Разумовская наконец-то с неё встаёт, протягивая помощнице руку в качестве поддержки, она вновь захватывает женское лицо в свои ладони, припадая к мягким губам в несколько собственническом кусачем поцелуе. — Ты понимаешь, что подписала себе всем этим приговор быть безоговорочно теперь моей? — Светлана пытливо вглядывается в её глаза, чувствуя, что ей вновь хочется к поджарому сильному телу прижаться. Но она сдерживается, прекрасно понимая, что обязана накормить свою помощницу и предварительно зайти избавиться от сомнительного рода улик, способных подпортить ей в дальнейшей перспективе репутацию. Твердынская ласково, по-кошачьи щурится, прекрасно осознавая все немыслимые границы собственничества Светланы, которые её в полной мере точно теперь коснутся, кладёт ладонь в ответ на её загривок, развивая окончательно все деструктивные мысли Разумовской на тот счёт, что она не сможет принять этого, и притягивает к себе для нового поцелуя.