I can be your new addiction

***

— Ты в норме? Его вопрос долетает до неё как будто из-под толщи воды. Мисс Джаджмент смотрит прямо перед собой, смотрит на свои руки И чувствует, что её трясет. От осознания, что все те люди погибли из-за её выбора. Из-за того, что она решила спасти вместо сотни тысячу, выбирая из двух разных зол меньшее, по своей сути, хотя должна была не выбирать ни одно из них. Так было заведено в их корпусе. Её пытались выстрогать под этим правилом, как подающую больше всего надежд супергероиню, словно она была безжизненным бесчувственным белым камнем, а не человеком с огромным, иногда абсолютно спутанным комком эмоций. Шаг влево, шаг вправо и расстрел — почти как у наёмников, только с важным отличием: «Герои не убивают». У них так не заведено. Расстрел происходит только метафорически, прицельно множеством осуждающих глаз. Мисс Джаджмент, несмотря на все белые, сокрытые белым пустым маревом глаза других суперов, чувствовала, что её маска ей жала, ей не хватало воздуха, и при всех попытках следовать правилам она всё равно проваливалась с треском. Ей бы поддержкой чьей-нибудь заручиться, наставничеством, услышать, что так бывает, детка, без жертв не обойтись, но от Грома ожидать чего-то, кроме разочарования, после совершенной ею ошибки, более не стоит. Чумной Доктор смотрит на неё взглядом долгим, видит, что что-то не так, но молчит, пока больше не спрашивает. Не давит. Видит в её глазах свои глаза когда-то, когда приходилось перед Громом отчитываться о пострадавших. Мисс Джаджмент отмечает, что у него, в отличие от других суперов, вместо белого марева глаза закрывают медные толстые линзы. Живые такие, похожие на предзакатные прорези в желтеющем небе. Через которые под определенным углом можно было увидеть проблеск настоящего живого взгляда. Глядя на неё, он невольно вспоминает: «Эти люди погибли из-за тебя. Скажи хотя бы, что тебе жаль». Его вопрос звучит как вызов. Чумной и отвечает с вызовом. «Нет, мне не жаль. Я всего лишь выполнял свою работу, взяв ответственность за все риски на себя. Тебе бы этому у меня поучиться, Гром. С твоим хваленным слоганом: «выиграть войну без жертв» нам скоро совсем некого будет спасать». Едко, шипяще, почти с плевком. У них с Громом всегда отношения были по типу хозяина и только приобретенного щенка: его трясли за каждую провинность, хватая за шкирку, потому что он был другим, потому что ему пытались указать на его место. Чумной от всей этой своры «героев» отличался радикальными методами, оправданными спокойным мирным небом над головой. И он признавал, что оно того стоило. Гром же, ослепленный грузом уже полученного за время пребывания на посту главы Петербургского корпуса опыта, считает, что до преступления, совершенного не во имя правосудия, Чумному осталось совсем недолго. Чумной то и дело говорит, что он может начать делать с другими ставки, но все они знают, что злодейство проистекает не из желания навредить, а из нежелания открывать глаза на правду себе и другим. Кучка лицемеров, прячущихся за супергеройскими масками. Не люби он так свою работу, давно бы уже их всех послал ко всем чертям. Но впервые среди них он увидел нечто родное ему самому. Этот же горький осадок на дне зрачков с тяжестью принятия всех последствий своих действий. Чумной думает, что ему стоит уйти. Он и хотел бы уйти, да ноги к полу будто прикипают. Электрички проносятся мимо, а они все так и стоят, глядя кто куда: она вперёд перед собой, а он на неё. Ветер ворошит её волосы, стянутые в высокий растрепанный пучок. Его же под порывами взметнувшегося ветреного потока тянутся пламенными языками в её сторону. Её руки в копоти, грязи и крови. И кровь не её, это Чумной знает точно. — Нет, не в порядке. И, если честно, уже давно. Она шепчет сдавленно, руками себя обхватывает, пытаясь пропороть ногтями спандекс белого костюма с красными мелкими вкраплениями звёзд, И Чумной впервые думает о том, что костюмы создавались не только, чтоб защищать героев от угрозы извне. Иногда им нужна была защита и от самих себя, вот как в такие моменты. Моменты неприятно накрывающей рефлексии и взахлёб душащего отчаяния. Зрелище жалкое, но не похожее на назревающую истерику. Несмотря на то, что её трясёт, мисс Джаджмент остаётся крепким орешком — стойко не даёт слезам пролиться, выглядя больше растерянной, чем подавленной. Возможно, именно это заставляет его остаться. Сколько истерик и слёз он видел за время службы, не сосчитать. Но эта реакция, это нечто новое. — Хочешь поговорить? Он обычно не задает таких вопросов. Обычно он сливается с тенью и старается уйти поскорее прочь, не попадаясь лишний раз никому на глаза. Ему его уединение было дорого, как ничто другое, но едва Чумной заметил её сгорбленную усталую фигуру на станции, внутри надломленным шепотом пронеслось: «нужно остаться, понаблюдать. Уйти всегда успеется». — Если честно, очень хочу. Спандекс выдерживает натиск ногтей, её руки безвольно опадают рядом. Она смотрит теперь на него и даже сквозь белое марево маски, перекрывающее истинный цвет её глаз, он чувствует, что она ищет понимания, поддержки. Что ей страшно, как и когда-то давно было ему. И она его знает. Знает о его дурной славе, о том, что среди других героев его не жалуют, потому что он и не герой вовсе. Так, нечто застрявшее в непонятном «между»: недостаточно плохой для злодея, но и геройское знамя носится с натяжкой. Антигерой, как это привыкли называть современники. Само воплощение противоречий, обретших плоть, кровь, дым, копоть и маску. Но мисс Джаджмент не отворачивается, чувствует нутром, что, почему-то, среди всех них он, самый неправильный, смурной и нелюдимый, поймет её лучше всех. И вся его «слава» не мешает ей продолжать к нему тянуться. Рисковать для неё не в новинку, в общении открываясь кому-либо она привыкла мысленно держать близко к себе принятие отказа, чтобы не было так больно. Чтобы не разочаровываться после. — Ты их убила, да? В таких вопросах нельзя быть деликатным. — Да. — Без запинки в голосе. — Там был торговый центр… Не было времени думать, иначе бы я его упустила. Пришлось выбирать: либо будет взорван целый город со всеми жителями, либо один торговый центр. Я выбрала меньшее из двух зол. Он крупно сглатывает. Взгляд на ней задерживает пристальный и чувствует ощущение дежавю. Чувствует уважение к хрупкому новичку, выглядящему более матерым на фоне всех его коллег, с которыми он работает уже на протяжении 10 лет. Половина от её жизни, если так подумать. Ей ведь всего 19. — И тебе теперь страшно, да? — Он спрашивает её спокойно и ровно, перестает спешить домой и бояться, что упустит свою электричку. Ночное расписание предполагало наперед ещё много пустых вагонов, где можно будет затеряться и привести себя после патрулирования в порядок. — Нет. Я понимаю, что сделала и осознаю, насколько это ужасно. Боюсь только, что Гром теперь узнает. «А он узнает…» - незаконченно звучит её мысль, прячась в понуро опущенных плечах и отвернувшейся с глазами в пол голове. — Почему-то среди героев не принято говорить о страхе. О рисках, о том, насколько дорого может стоить мирное небо над головой. И знаешь, что самое ужасное? «Неужели…» — думает он, не веря тому, что вот-вот услышит. — Что мне не жаль. Чумной с той самой встречи начинает следить за мисс Джаджмент куда более пристально, чем до этого, да и нельзя сказать, что он вообще следил до этой странной встречи за ней раньше (не в его правилах было приударять за малолетками, как это делал Дракон). Следит за её успехами, за тем, как быстро она растет среди других новичков. Не удивляется, что в табеле с рейтингами она висит в десятки лучших, стараниями выгрызая себе путь по службе. В чём-то они с ней и вправду похожи, и это сходство не даёт Сергею покоя, когда в тени тренировочного центра он наблюдает за тем, как она отправляет на лопатки ученицу Волка, перекидывая её через колено прямо на маты. Док не злится, более того, просит помочь изучить новый приём, ловко вскакивая следом, а на бледном лице Джадж расцветают красные усталые пятна и эта неловкая, но такая прекрасная и запоминающаяся улыбка. Было вопросом времени, когда Гром получит последний отчёт о её задании. И вот тогда Чумной, несмотря на все запреты приближаться как бы то ни было к новичкам, вступается за неё во время запустившей себя моральной головомойки от Грома, хотя избытком лишнего героизма он раньше не страдал. Всё происходящее отдаёт оттенками неизвестной ему раньше новизны. Желание защитить её кажется ему понятным. Они оба из их отдела выбиваются красно-черным цветом, бурыми оттенками, о которых память всегда помнит. Которые видит даже без костюма по ночам. «Прекращай забивать ей голову своей дурью. Так ты её никогда не подготовишь к реалиям нашей работы. Да она лучше тебя понимает, что жертвы иногда просто необходимы! » «Кто еще её голову дурью забивает. Сразу было понятно, что твое общество для неё выступит пагубным примером перед глазами. Вот поэтому я тебе учеников и не даю. Ты бы не смог выдержать ответственности за их промахи. Тебе бы просто не хватило сил их направлять в нужную сторону». Голос у Грома спокойный, величественный, гремящий. Словно он и вправду настоящий Бог Грома, а они все его нерадивые (нежеланные) дети, не заслуживающие ни любви, ни уважения. И его слова как нож по сердцу вызывают выброс ещё большей агрессии и яда, потому что он не прав, ревностно думается Сергею, и если бы ему выдали ученика, он бы смог поручиться за свои методы преподавания и их действенность. Чумной скрипит зубами, чувствует, что резкость вот-вот слетит с языка вместо здравой мысли, а потом видит её, встающую между ними; Джадж меньше его на голову, но силы в ней, кажется, больше, чем в них всех вместе взятых, — и замолкает. Она чувствуется без громких обидных, но таких правдивых слов. «Хватит. Я не ребенок, чтобы мне указывать, с кем общаться, а с кем нет. И ты мне не отец». Для Грома, как можно судить по его выражению лица, её слова выступают, как болезненная пощечина. Выражение на нем не меняется, но оно дрожит, дергается, как от удара. Становится вытянутым и расстроенным, как у реального родителя, упускающего своего ребёнка. И, конечно же, он считает виноватым его. Что это он дурно на неё влияет. Не хочет видеть первопричины в её источнике. Но Чумной не чувствует гнева и разочарования, как Гром. Напротив, он находит повод ею восхититься. Во время очередного патрулирования они сталкиваются на крыше случайно. Она сидела возле разводных мостов, следила за местным спокойствием, трогательно подобрав к себе ноги и обняв их. Маска, может, и скрывала многое, но такие детали она скрыть не могла. Волей-неволей он подумывал о том, что она кажется ему… Родной. Милой такой, что против воли его к ней тянуло, хотя он компании других суперов нарочито избегал. — Привет. Она вздрагивает и голову поворачивает. Улыбается. Деталь номер два: у неё возле рта появляются ямочки. И, кажется, из-под маски можно было заметить легкую россыпь веснушек на носу. И запоминал он все это безотчетно, словно пытался сложиться единый пазл, открывший бы ему тайну, как она выглядит без этого «лица». — Привет. И смотрит она так, будто рада его видеть, будто его компания для неё была самой желанной на свете. Обманчивое впечатление, но Чумной ничего не мог поделать с тем, что оно казалось ему искренним (что ему хотелось бы, чтобы оно было искренним). — Следил за мной? — Нет. Расписание патрулирования совпало. Я не искал специально твоей компании. Ему кажется, что она расстраивается, но она лишь шутливо кривит печальную мину, выпятив по-детски нижнюю губу. Он усмехается. Тепло и не натужно. — Как жаль. А я-то думала, что искал. Джадж устремляет задумчивый взгляд обратно в сторону спящего города, и Чумной знает по неведомому совпадающему течению мыслей, что она всё думает о том случае. Переваривает. Пытается понять, делает ли её поступок достаточно плохой и злой, даже если она прикрывается личиной супергероя или же все-таки нет? Когда он и сам терзался мыслями подобного рода. И, не найдя ни в ком поддержки, просто принял факт: супергерои тоже могут убивать, если того требует ситуация. — Просто никто не осмеливается говорить об этом вслух. Видимо, он слишком громко думал. Видимо, он слишком близко к ней подошел, раз она все слышала. — Грому претит моя точка зрения. — Он боится, что в один момент грань нужного убийства слишком близко подойдет до убийства по личной причине, — мягко замечает она. — Нельзя осуждать. — Так ты все-таки прониклась его моральными догмами? — Он смотрит насмешливо на неё сверху вниз, а после переводит взгляд золотисто-медных глаз на мерцающие огни. Словно висящие над болотом шары газа, они горели гипнотическим завораживающим светом в нависшем плотным куполом тумане, привычно окутывавшем Санкт-Петербург ближе к ночи. Прекрасный и ужасный город, который он любил всем своим сердцем и готов был умереть за него. — Не совсем. Но и говорить, что он полностью не прав, я тоже не могу. Он молчит. И молчанием своим не выражает ни согласие, ни полное отрицание. — Скажи… Ты ведь тоже с подобным встречался. — Джадж поворачивает голову, и взгляд скользит доверительно вверх. — Каково тебе было? Его ни разу ещё не спрашивали об этом. Да и сам он сочувствия перестал искать с тех самых пор, как Гром ужаснулся результатами его первых завершившихся успехом миссий. Его методы стали принимать как данность, но похвалы, как другим суперам, никогда не выражали. Иной раз это казалось актом затаенной глубоко внутри ненависти, если не зависти нахождению его имени в верхних рядах табеля: «Лучший герой месяца». — Страшно, как и тебе. А потом я смирился. Она молчит недолго, кивая на его слова, а потом добавляет: — Мне всегда нравилась твоя маска. У тебя, в отличие от остальных, за ней можно увидеть глаза. — О, так ты их высматривала? — Мурлыкающие нотки по воле неведомой ему силы сами вплетаются в голос. Неужели он с ней флиртует? — Я польщён. Кончики её ушей вспыхивают. Джадж с вызывающей шутливой улыбкой бросает: — А если да? — Тогда я вынужден признаться, что следил за тобой последние две недели. Раскрываться суперам друг другу было запрещено законом. Но с ней это происходило само собой. Так… Естественно. Так нормально. Когда он коснулся её пальцев твердой механической частью перчаток, Чумной ощутил даже сквозь спандекс тепло её тела. Её ладонь, прижатая вплотную к его ладони, показывала, что её длинные пальцы все равно были короче, чем его собственные. Ему ничего не стоило, чтобы накрыть их сверху плотным коконом из своих, стальной клеткой подогнутых верхних фаланг, из которой не выбраться. Мягко и осторожно, как он и делает потом, чтобы она этого не заметила. Чумной приглашает мисс Джаджмент увидеться в кафе, хотя прекрасно понимает, что им нельзя встречаться. Нельзя раскрывать друг перед другом свои личности для безопасности, которая настолько мнимая, что Чумному становилось из-за жёстких законов Грома смешно. Бдить-то он, может, и бдел, но чем запретнее был плод, тем слаще его было по итогу срывать. У людей эта закономерность не изживёт себя никогда. Никто из них никогда уже не будет в безопасности. Им всем всегда нужно быть начеку. Такова грустная судьба всех суперов. Поэтому он плюёт на безопасность, снимает маску, надевает один из своих лучших любимых джинсовых костюмов и отправляется в «Буше» на Невском с чуть быстрее обычного бьющимся сердцем. — Я думала, ты выше. И что глаза другого цвета. Когда она появляется перед ним без маски, он не может отвести взгляда от её лица. От её синих глаз, нежной линии скул и подбородка. Красная линия Кассиопеи спадает вместе с белым скоплением звёзд, и вот она, простая девушка, которую можно встретить спокойно в толпе. Встретить и не подумать, что она является нечто большим, чем официантка, работающая на полставки днём, а ночью героиней, охраняющей чужой покой. Сергей усмехается. Он худой, вытянутый и, по мнению Насти, очень красивый. Она не может отвести от него взгляда не меньше, чем он — от неё. — Это линзы. А я думал, что веснушек у тебя больше. И что щёки меньше, но, видимо, с тортами под боком волей-неволей наедаешь их, да? Она смешливо фыркает, прядку волос с лица сдувает и впитывает все запретные детали, которые они не должны были друг про друга знать. Какой кофе он заказывает, сколько ложек сахара кладет, как часто отводит длинные пламенные пряди волос от точеного лица, на котором веснушек нет и в помине, что не делает его менее привлекательным, напротив — его лицо кажется более аристократичным и тонким, возвышенным, что ли, больше и таким одухотворённым. Настя пялится на него в открытую, и её внимание начинает его смущать. — Я Настя. — Сергей. Даже если Гром узнает и выгонит их, Сергею кажется, что он ни о чем жалеть не будет. Потому что Твердынская заказывает латте с банановым сиропом, ломает сахарную корку у десерта, как он, — совсем по-вандальски, — и во время разговора то и дело тянет свою руку к нему. Кончики её пальцев летают, вырисовывая щекочущие узоры на его тыльной стороне ладони, и Сергей клянётся, что до встречи с ней у него сердце не уходило стучать из груди в желудок ещё ни с кем. Хочется пригласить её сразу же к себе, да она, кажется ему, не оценит. Но когда они задерживаются возле её квартиры (он, как не последний джентльмен, вызывается её проводить), она прижимает его к стенке и целует сама, выбивая весь воздух из лёгких. Целует самозабвенно, путаясь пальцами в пламенных волосах, тянет за них не сильно, но ощутимо, а он поддаётся; плюёт на разницу в возрасте, на то, что Гром обязательно будет капать на мозг, что так нельзя, она ещё слишком молода, а ты малодушен и беспечен, ты не сможешь взять на себя ответственность за неё. Сможет. Ещё как сможет. И Разумовский впивается в эту мысль ревностно, как и саму Настю притягивает к себе за талию сильнее, ощущая, что сердце её пульсацией отдает тоже в нижние кубики пресса, как у него самого, совершая кульбит. — Ты мне очень-очень нравишься. — Она отстраняется, чтобы глотнуть совсем немного воздуха, и ей кажется, что сказать об этом сейчас важно. Очень-очень важно. Настя пытается отыскать понимание в глазах Сергея, и, видя, что они горят ответным мягким блеском, вздрагивает из-за того, как до интимного нежно звучит его шёпот в её ухе: — Ты мне тоже. Никто из них не думает о том, что будущее им может преподнести внутри её квартиры. Ни тогда, когда он прижимает её размашисто к двери, ни уж тем более когда её рука тянет его волосы, пока он дразнит, ласкает и доводит её до пика одним лишь только языком, встав на колени и пристроившись между бёдер видением, отпечатывающимся на внутренней стороне век; Настя клянётся, что даже с закрытыми глазами она будет вспоминать этот момент, когда её коленки слабели и подмывали сползти по стенке вниз, но пальцы Сергея, сжимающие её под ягодицами, не позволяли. Они стараются жить здесь и сейчас, потому что так правильнее. Потому что жизнь суперов подобна яркой детской книжке, полной разноцветных страниц, отданных кем-то сверху на съедение огню: горит хорошо и красиво, но недолговечно. Для растопки и вовсе подходит ужасно. А их в горящий камин борьбы за вечный_никак_не_приходящий_мир уходит каждый день с десяток в самых разных и отдаленных уголках мира. Никогда не знаешь, когда наступит твой черёд. Лёжа на её кровати и смотря ленивым расфокусированным взглядом на взмывающиеся к потолку кольца дыма, он чувствует, что нашёл человека, с которым мог бы пойти против всего отдела, если того потребует ситуация. Они могли бы стать чем-то вроде Бонни и Клайда в современном супергеройском мире. Такие не похожие на них всех, но похожие друг на друга. И в его голову не закрадывается ни единого тревожного предположения, что жизнь может поставить их по разные стороны баррикад. Что она, напитавшаяся идеями Грома, в один момент вырвет свою руку из его руки, потому что он даст ей повод, от которого нельзя будет отвернуться. На который нельзя будет закрыть глаза. И станет его врагом, с которым битва будет длиться длиною в вечность. До той поры, пока один из них не убьёт другого. — Почему Judgment? — тихо спрашивает её Сергей, перебирая светлые волосы едва ощутимым скользящим прикосновением по макушке. — А было бы лучше «мисс Справедливость»? Или «леди Наказание»? Быть может, «мадам Приговор?» — Она зарывается в его грудь носом и тянется к его руке, чувствуя, что у Сергея, как и у неё самой, от пафосности прозвучавшего сводит скулы от смеха. Ужасно. Господи, почему в их корпусе до сих пор разрешены на законодательном уровне спандекс и такие дурацкие супергеройские имена? — Почему не Фемида? — Переставая хохотать, он ласково щурится, обводя кончиками пальцев её щёку. — Потому что я страсть как люблю английские заимствования. Грому тоже сначала не нравилось, язык постоянно ломался моё имя выговаривать во время озвучивания списков, а потом он привык. И смирился. — И всё же Фемида подошло бы тебе больше. Настя прикрыла его глаза своей ладонью, шепча: — Фемида покинула этот город. Я тут так, на замене нахожусь. Разумовский ловит её ладонь, целуя её во внутреннюю сторону, и тянет выше, чтобы коснуться девичьих, раскрытых в хохоте губ, но Настя уворачивается и сама целует его в ухо, продолжая шептать: — Хочу набиться к тебе в ученики. С твоего позволения, конечно. — И будем развратничать на каждом углу тренировочного центра? — Его брови театрально подлетают, а рот округляется. — О, мисс Джаджмент, никогда бы не подумал, что у вас есть пунктик насчёт наставников. Сергей играет бровями, слышит, что она опять переходит почти на ультразвук из-за его шуток, но после вновь на него серьёзно смотрит: — Нет, а если серьёзно? Ты бы взял меня в ученики? На его лицо набежала задумчивость, уголки губ опустились вниз, но он не переставал ласково гладить её по щеке. — Гром убежден, что я бездарный учитель. Не думаю, что нам позволят. — А я уверена в обратном. Неужели ты даже не хочешь попытаться? Наш с тобой пример показал бы ему, насколько он не прав. — Забравшись на Сергея сверху, Настя уселась на его грудь, глядя на него хмуро сверху вниз. Разумовский ловит себя на том, что видеть её сверху ему нравится не меньше, чем снизу. — Насть, мне дышать нечем, слезай. — Нет, не слезу. — Она смешливо ухмыльнулась, внаглую начав его изводить тем, что между бедер, едва ли прикрытых огромной белой футболкой, ничего не было. — Пока не согласишься. Сергей с ответной ухмылкой попытался проскользнуть ладонью между её бедер, но получил в итоге по руке. — Ай! Больно же! — Так да или нет? — Боже, ладно. — Он простонал. — Я согласен, маленькая ты засранка. Но учти, жалеть тебя из-за того, что мы вместе, я не буду. Будешь проходить полную тренировку, как все остальные. Ты меня поняла? Он строго взглянул на неё из-под растрепанной рыжей чёлки. Настя почувствовала, что под столь воздержанным властным взглядом всё её естество встрепенулось и обмякло. — Ох, мастер, — проворковала она, стараясь не сорваться вновь на смех, чтобы не убедить, не дай Бог, Серёжу в обратном. — Конечно же, я вас поняла. Разве я могу вас ослушаться? То, как она это сказала, заставило Сергея в миг растерять всю напускную строгость. С обреченной мыслью, что ему придётся теперь справляться с приступами внезапного стояка ещё и на работе, он перевернул её резко под себя. Но её улыбки, её смех, и эта скользящая нежность во взгляде, он был уверен, того стоили.