I can be your new addiction

***

— Я тебя уже давно простила, несмотря на то, что ты в буквальном смысле похитил моё сердце. — Вхету спокойно на него смотрела, величественно проходясь ладонью по растущим под её пальцами цветам. — Но расплата тебя ещё настигнет. Помяни моё слово, эта смертная станет твоим наказанием. Дракон частично признавал, что Вхету была права. Жизнь смертных недолговечна. Она успеет взойти яркой вспышкой, разгореться, засиять ярче всех собранных им для людей звёзд на небосводе, а потом упадёт, погаснув, как и положено по итогу окончания любого цикла человеческой жизни. И всё же он упрямо на большую свою часть правоту её слов пропускал мимо себя. Нужно было просто ценить каждый миг, каждое мгновение рядом с ней, ну а потом… А что же будет тогда за этим ужасно пугающим «потом»? — Ну, может, проживете вы бок о бок лет пятьдесят. Может, восемьдесят. А дальше она состарится, а ты останешься в одиночестве. — Цветок под её рукой тлеет, иссыхает, обугливается и рассыпается в прах. — Опять. Вхету никогда не понимала его этой странной оголтелой тяги к людям. Ведь к ним, Богам, он явно был ближе по крови, чем к тем, кто находился ниже ступени их почитания. Но Дракон, помня ещё времена, когда людская жизнь успела его наградить предательством со стороны родной семьи, всё равно ценил моменты, проведённые рядом со смертными, куда больше, чем когда он находился в отягощающей вечности на небесах с Богами. Эфемерными, величественными, прекрасными и такими далёкими, словно он никогда им ровней и не был. Ради чего всё это было? Чтобы оправдать любовь людей к себе? Чтобы ею заручиться и почувствовать себя героем? Или чтобы закрыть эту дыру внутри груди, не способную зарасти даже с прошедшими столетиями? Нещадно напоминающую, что он с самого рождения был чужим и ненужным, и выжил только по воле чистой случайности. Потому что море и Боги так распорядились. Смертная считала, что в нём просто разглядели достойного. Было бы хорошо, чтобы и он сам в себе смог его когда-нибудь увидеть тоже. Вирему не знал ответов на эти вопросы, да и не хотел он в этом разбираться. Что он понимал точно, за последние несколько столетий, проведённых на суше в дали от моря, он впервые чувствовал, что его сердце звало его обратно. Туда, где за гребнем волны скрывался маленький остров и его новоиспечённый вождь, который так рьяно сподвигала его совершить новый подвиг, не побоялась рискнуть собственной жизнью ради своего народа, а потом ушла, когда пришёл нужный час, ни о чем его больше не прося. И его эта самоотверженность безмерно восхищала в ней. — Мне всё равно, сколько ей отмерено проведением, — жёстко процедил он сквозь зубы и кинул горький тоскливый взгляд на разворот спины богини-матери. — Я хочу прожить каждую эту минуту с ней. — Тогда иди. — Она с едва заметным проблеском сочувствия и понимания ему улыбается даже более искренне и светло, чем когда-то, и головой качает в сторону рифа. — Уверена, она ждёт тебя. Он помнил их разговоры во время путешествия к богине. Помнил, что озвучивал при ней мысли, которые не мог, порой, озвучить даже самому себе. «Я завидую вам, смертным. Отмеренная годами жизнь становится более осмысленной и ценной, когда ты знаешь, что когда-нибудь тебя ждёт в конце забвение». «Разве вечность — это так плохо? Можно же сделать столько массу полезного, стольким помочь! Да и потом, не ты ли недавно мне хвалился, что это добавляет тебе невосполнимого опыта, позволяет повидать и создать много новых земель? Покорять океаны, следовать смело за горизонт, когда другим отмерен лишь короткий век, не дающий возможности увидеть белый свет толком…» Он с добродушной усмешкой щурился и смотрел на эти воодушевленные синие глазки на смуглом, загоревшем лице, среди выбеленных солнцем волос, отвечая: «Ты ещё совсем зелёная. И ничего пока не понимаешь. Без цели вечность становится заточением». И было что-то ещё в его словах. Что она не смогла услышать, но уловила внутренним чутьём. Что-то, что его тяготило от одного столетия к другому, отравляя жизнь, словно иглы морского ежа, впившиеся в стопу ступившего на него по неосмотрительности бедолаге. «Дело ведь не в поступках и подвигах, я права?» Её ладонь, горячая, пахнущая морской солью, водорослями и цветами, на его спине словно бы до сих пор чувствовалась. Обжигающим теплом и согревающим пониманием. Рядом с ней его дыра затягивалась. «На что человеку вечность, если у него нет того, с кем можно было бы пересекать океан? Или к кому можно было потом вернуться?» Для столь юного прекрасного создания она была слишком умна. Умнее в чём-то и находчивее даже полубога с перевалившим за четвёртое столетие послужным списком из совершенных геройств и смертных любовниц, в руках которых хотелось забыться. Вхету с её чистокровным божественным происхождением считала, что это было жалко. А теперь, пройдя через предательство, боль и огонь, она стала смотреть на вещи несколько под иным углом. Он, кажется, тоже. Он никогда не был рядом с ней своим. Не чувствовал, что его ждут. И потому в нуждающихся руках смертных искал то, чего ему не доставало там, среди других Богов. Ему хотелось, чтобы в нём нуждались. Чтобы он был нужен. Теперь же он впервые ощутил, что хочет нуждаться в ком-то сам. «Хэй, научи меня основным навыкам мореплавания!» Её улыбка была похожа на ослепительные лучи лассированного им солнца. На щеках проступали очаровательные ямочки, и её против воли хотелось назвать «принцессой» или хотя бы «крошкой». Он стоически этого не делал. Она ведь просила. «Это явно не для девчонок в юбке вроде тебя». Она перехватывала у него снасть и смотрела взглядом испытывающим снизу вверх, уперев свободную руку в округлое бедро. «Что ты имеешь против женщин или юбок? Или женщин в юбках???» С неё постоянно в недрах груди зарождался и прорывался громогласный смех. «Не имею ничего против ни того, ни другого. Более того, подобное сочетание я просто обожаю». Он ухмыльнулся, приближая непозволительно близко своё лицо к её лицу, и почувствовал, как кровь ударила в него от волнения, сделав в мгновение ока красным. «Просто не хочется заставлять эти прекрасные ручки выполнять мужскую работу, вот и всё». Она пахнет морем, она сама будто подсвечиваемый лучом солнца кусочек вынесенного морскими волнами на берег стекла — слепящий, треугольный, на который заглядываешь и шало зажмуриваешь один глаз. Такой хочется припрятать в толстых пластинах пальмовых листов и никому более не показывать, как своё единоличное сокровище. Прекрасный застывший ярким блеском найденного в песке стеклышка луч солнца, такой яркий, что от него при одном прямом взгляде слепит глаза. Когда он под раскинувшимся ночным звёздным небом водил грубым теплом, засевшим у него на кончиках пальцев по краю её мизинца, предплечью, плечу и выше, она тоже светилась. Вздрагивала, следила за ним своими невозможными синими внимательными глазами и заставляла сердце в груди тесниться, принося ему настоящий в его полубожественном понимании дискомфорт. Полубоги людей любить не должны, это чревато. Вхету об этом ему говорила. Но поделать с собой он уже ничего не мог. «Вяжи узлы крепче! Да, вот так. И про рулевое перо не забывай. И парус установи так, чтобы обзор не закрывал!» Она выполняла его указания рьяно, прикладывая все имевшиеся в её молодом теле силы и старания. Пыхтела, краснела от усталости и нередко засыпала под мерное покачивание волн и спокойную песнь обманчиво мирного океана, когда они заканчивали. По вечерам он рассказывал ей многочисленные истории о своих подвигах: о поднятии неба, воровстве огня, вытягивания островов из глубин морских и опасного сражения со смертоносным угрём, захронение которого принесло им, людям, в будущем проросшие из его истлевшего трупа деревья, — и видел то, чего ему так давно не хватало среди других. Искреннего, настоящего. Признания. Оно из её глаз не ушло даже тогда, когда он малодушно от неё сбежал. Когда не поверил, что справится с новой опасностью в лице лавовой разъярённой богини, способного его, морского Дракона, удушить в две руки запросто. Испепелить и поминай как звали. Но они победили. Вернули сердце той, у кого он беспринципно его украл, отдав слишком высокой платой за любовь людям. Им всегда будет мало. И по этой страстной жаждущей жадности Вирему был на них сильно похож. Сейчас он жаждал оказаться в её бунгало, как нигде ещё, заключить в свои объятья и оправдать для себя одну простую человеческую истину. У людей всё сделано чуть проще. Наверно, поэтому его так ещё к ним тянуло. Ведь именно они придумали то, что нужно было нуждаться в том, кто одинаково сильно нуждался в тебе. — Ей, вождь, пустишь к себе на огонёк? — Он стоял, уперевшись своей высоченной фигурой под потолок, глядел на неё сверху вниз и улыбался. На её выбеленных солнцем волосах покоился венок из розовых сладко пахнущих цветов. В полутени от попоны и свирепствовавшего за пределами бунгало дождя глаза её всё ещё ярко блестели, озоримые тем говорящим блеском, который Дракона сюда и привёл. Безраздумно отдающим желанием схватить его за руку, сорваться на оставшееся после пройденных вместе препятствий каноэ и уплыть далеко за риф, где никто им мешать не будет. Будет лишь одно море, и кругом одна вода. И они рядом друг с другом. — Плохая примета, что в день становления нового вождя идёт дождь. — Она не отказывает ему в гостеприимстве, улыбается в ответ и чувствует ровно то же самое, что и он сейчас. В бунгало становится резко негде ютиться, как и некуда отступать, и Арону странным образом это волнует. Словно, пригласив его в свой дом, она отрезала всевозможные пути к побегу и отбросила жалкие горстки теплившегося в ней ядовитыми парами отрицания. Да и нужно ли оно было ей? Дракон подходит к ней ближе, вымокший и блестящий от воды, словно дикий мокрый зверь, и склоняется ниже, подцепляя грубыми кончиками пальцев клык, оставленный ей в подарок. Тот ещё, добытый у самого первого морского Дракона, бороздившего бескрайние моря задолго до него. — Ты сохранила его. — Он констатировал факт с улыбкой, и их лица задержались на одном уровне. — Такими подарками не разбрасываются, знаешь ли, — серьёзно произнесла она, забирая его обратно и ревностно прижимая к себе. Словно он вот-вот должен был снова исчезнуть, а это единственный кусочек, который ей от него останется. Да вот только Вирему уходить никуда не хотел. Больше не хотел. — А сделаешь подарок для меня в честь нашей грандиозной победы? Я тебя вот одарил, а ты меня — нет. Непорядок. Она с замершим сердцем вглядывалась в его переливающиеся зеленью хитрые глаза, и буря за пределами бунгало будто стихла. Может, Арона просто перестала её слышать. — И что же мне тебе подарить? Здесь ничего, кроме меня, считай, ценного и нет. — Она рассмеялась, чувствуя, что в каждой шутке есть доля шутки, а потом, увидев, что он не отодвинулся, и что ухмылка с его лица никуда не пропала, выдохнула неверяще: — Ты серьёзно? — Мне больше ничего не нужно, — ответил Дракон, и его последние слова она уже прочувствовала не лицом, а губами, — единственное, о чем я прошу тебя, вождь, это подарить мне себя. До скончания твоих дней, пока я могу быть с тобой рядом. И он позволяет ей сделать этот выбор за них двоих. Прижимаясь сквозь возникшие между ними узлы из растерянности, напряжения, принятия и счастья губами к губам, когда с языка слетает одно лишь: — Я согласна. Когда соль на её загорелой коже чувствовалась под его огрубевшими за много столетий пальцами бархатной, а между телами не оставалось расстояния. Когда вкус поцелуя загорчил от набежавших на губы морских капель, перекатываемых на самом кончике на двоих, а потом опадал вместе с мощным выдохом горячего воздуха, проталкивающегося из лёгких к ней, вместе со всем его существом, душой и сердцем. А большего ему было и не нужно.