I can be your new addiction

***

— Господи, блять, мы едем на грёбаный «Олений Остров». Вы хоть понимаете, что отдых в вашей российской глубинке я могла променять на что-нибудь другое? Вы должны быть благодарны, что я решила разбавить ваше унылое общество своим присутствием! — Джесс возмущалась очень натурально, но вся их компания знала, что это не больше, чем способ привлечения внимания к своей излишне шумной персоне. — И все-таки ты оказалась здесь. — Настя, чье лицо было скрыто наполовину тенью от соломенной шляпы, тихо усмехнулась. Вибрация от прыжков по колдобинам под задницей была весьма ощутимой. — Да, chika, потому что меня зазвал сюда Шура, и я оказалась свободна. При ином раскладе духу бы моего здесь не было б. — Джесс на неё посмотрела так, словно Твердынская и сама прекрасно должна была это понимать. Однако для Джессики Родригез иногда становилось вопросом необходимости променять комфортное времяпрепровождение на приключения и залезть куда-нибудь с кем-нибудь в самую богом весть забытую задницу. — Как там у вас бывает? Сбор одноклассников после десяти, двадцати лет учёбы? У нас даже полгода с операции не прошло, а мы уже вновь собрались вместе. И я, если быть честной, по вам всем не соскучилась. Смешок послышался уже от Олега. Вся эта идея с поездкой оказалась спонтанной. Настолько, что никто из них не ожидал оказаться в этой машине. И всё же они были здесь — ехали с перегруженным багажником, забитым удочками, сумками с одеждой, принадлежностями для отдыха на берегу, одной старой гитарой и захваченным переносным мангалом. Мясом занимался, конечно же, Олег, и запах маринада невольно щекотал ноздри тем, кто сидел на заднем сиденье. Джесс ныла, что была готова уже начать терзать сырое мясо зубами, если они в ближайшее время не доедут до нужного места. Насте было неловко и странно ехать с Вадимом спереди. Он вызвался всех довезти, явно страдая от недостатка возможности лишний раз погонять на своей машине без ограничений. По извилистым дорогам, ухабам и кочкам он умудрялся везти их без лишних остановок, разве что по естественным нуждам, когда уже становилось совсем невмоготу терпеть. Из радио приглушенно надрывно пела Монсеррат Кабалье, чей диапазон голоса запускал порой своих слушателей в космос. Вадим сменил её потом на динамичную песню Love Runs Out группы One Republic. Заявки по смене музыки после Олега явно больше не принимались. — А я говорил, сходите все заранее. — Вадим с ухмылкой едко сверкнул глазами. — Блонди, ты единственный здесь, как танк, до победного можешь терпеть. Если тебе хоть немного жалко салон своей тачки, будешь останавливаться, когда скажем. — Джесс с ним совсем не нежничала, говорила прямо и по факту, как и всегда, когда ей было что-то нужно; Вадиму в ней это нравилось, впрочем, на этом достоинства Родригез перед ним и выгорали, останавливаясь лишь только на одном. Они больше бодались, чем мирно общались, и Вадим сразу видел, когда он женщине не нравился. Другой вопрос, когда речь заходила о субъекте, сидящем рядом. Его взгляд вновь скользнул по молочной питерской белизне бёдер, прикрытых лёгкой цветочной тканью сарафана, и Настя, как и всегда, это почувствовала. Вскинув на него светлые глазки, она поймала Вадима практически на преступлении — он откровенно на неё глазел, и даже не собирался этого скрывать. Только переводил взгляд на дорогу, когда это было нужно, давая Твердынской фору, чтобы одернуться и прикрыться. Озеро Вуокса было мелководным, находилось чуть более, чем в ста километрах от города. Дно илистое и каменистое. Примечательно оно было тем, что на нём множество островов, самый крупный из них — Олений. Он покрыт лесом, но кое-где есть полянки со скошенной травой, куда, собственно, их компания сейчас и катила весело на всех порах. Была дана на выбор ещё турбаза «Яркое», как альтернатива дикому отдыху, но от неё все единогласно отказались. Несмотря на расположение близ водоёма, им всем хотелось уединения, спокойствия и отсутствия лишних людей. А ещё безудержного веселья в хорошо известной компании. Настя подумала, что это был хороший шанс им заодно узнать всех друг друга получше. Им с Олегом не помешал бы отдых после тяжёлых рабочих будней у Сергея, да и летом душа буквально рвалась вплавь и как можно ближе к воде. Жара обещала быть нещадная, а на острове вон и тебе деревья, и свежий воздух, и домик они даже какой-то умудрились снять. Только на два дня, но дольше в такой глуши они бы и не протянули. Джесс бы точно первой тяпнула за задницу скука и пиши пропало, никто не мог бы предсказать, чем бы это закончилось. Однако она ожидала, что спустя столько времени её заскок, её… Странная, необъяснимая (лютая и пугающе сильная) тяга к Вадиму исчезнет. Но стоило ему замаячить на горизонте в белой хлопковой футболке и джинсах, со знакомой ей улыбкой во всё лицо и ехидным блеском в серо-морозных глазах, Настя почувствовала, что сердце пустилось в пляс, а сама она пропала. Олег всё ещё напоминал, что ей стоило держаться от Вадима подальше, но как это было возможно, когда они в буквальном смысле все будут ночевать в одном доме и проводить два вечера подряд вместе? Настя понимала, что её попытки избегать Вадима могут быть восприняты неправильно — как минимум, как глупый акт неприязни, как максимум — непереносимость в самом прямом её виде. Она ведь была не слепая, сама все замечала, как он на неё смотрел и почему. Каким было его общение с Олегом из-за этого — ей буквально приходилось вбивать кол между ними, чтобы они в очередной раз не ругались (или становиться им, что было более правдиво). Как-то в одну из остановок возле магазина она и вовсе стала случайной свидетельницей диалога, заставлявшего её по сию минуту смущённо втягивать голову в плечи и пытаться спрятать лицо под складывающейся в нервно сминающих её края пальцах шляпой. — Слушай, если ты из-за своей привязанности к лучшему другу собираешься продолжать бездействовать, это не значит, что я буду делать то же самое. — Вадим в некоторых вопросах был прямолинеен и груб, а ещё ужасно бестактен. Сказывалась работа и личные причины, но Настя все равно не могла простить ему, что оно выливалось на Олега. Волков выслушивать всего этого не заслужил. — Я, в отличие от тебя, «священными обязанностями» не скован. Выплюнуты эти слова были практически Олегу в лицо вместе с зубочисткой — пренебрежительно и хлестко. Волков сжимал в попытках сдержать себя кулаки до побеления костяшек. У него с самоконтролем было всё получше, чем у Вадима, и на провокации он вёлся плохо, однако сослуживец каким-то образом умудрялся из раза в раз находить его болевые точки, выводя тем самым из себя. Тот случай мог не стать исключением. — Не лезь к ней, Вадим. — Ты ей кто, Поварешкин? Старший брат, любовник, парень? С чего вдруг я тебя должен слушать или она? — Я за неё отвечаю, — жёстко отвечал Олег, игнорируя его предыдущие высказывания. — И это даёт мне право начистить тебе лицо, если я посчитаю нужным. Я не дам тебе ею воспользоваться. — Господи, Волков, не демонизируй меня. — Вадим возвёл раздраженно глаза к небу. — Всё куда проще, мне твоя девчонка нравится очень. Да и тебе тоже, только у меня хоть есть яйца, чтобы это признать. Настя вовремя впорхнула тогда в пространство между ними, заставляя их разойтись в разные стороны. Но отголоски того разговора (и его эмоциональные волны) настигали её по сей час. Она много думала, не поступала ли плохо с Олегом (не предавала ли она его?) своими вспыхнувшими чувствами и тем, что её безотчетно тянуло к Вадиму? Тянуло к риску, к бездумному порыву, в котором бы фигурировали его заскорузлые ладони под её юбкой, горячее дыхание на шее и съедающие в лёгких последний кислород поцелуи? По долгим взглядам Вадима (прищуренным, внимательным, застывшим, словно у ящерицы, следящей за кем-то) она чувствовала, что он её отзывчивость ощущал. Вода в озере была прохладная, не успела ещё до конца прогреться, но, в целом, терпела вмешательство человеческое в своё спокойствие. Солнце закатывалось за его плоский блестящий диск, теряясь в ветвях деревьев и отражаясь оранжевыми бликами в расходящихся кругах на поверхности. Пальцы после озера горчили, были солёными, в волосах застревали камушки и непонятная трава. Они отправились купаться буквально сразу же как припарковали машину, отнесли вещи в дом и разложили ветки для костра. Девчонки первые полезли и Шурика за собой утянули. Вадик с Олегом пытались разобраться со снастью и запутавшимися в дороге загадочным образом лесками — копались, копались, а потом плюнули и решили, что порыбачить могут и завтра. Стянув футболки, они один за другим сиганули в итоге бомбочками к плавающим, окатив их расплескавшимися в разные стороны волнами, словно от упавшего в воду снаряда. Настя громко, совершенно по-девчачьи взвизгнула, Джессика, сидевшая на плечах Шурика, с этих же плеч в итоге и упала, матеря что есть мочи **аных русских. Вскоре в воде началась натуральная борьба, и если бы их кто и увидел со стороны, не обмолвился бы и словом, что это — наёмные убийцы, а не сорвавшиеся на преждевременный отдых студенты. Джесс всех их называла ссыкунами и единственная из всех прыгала не только с помоста, но и с нависающего над водой дерева. Из её волос Насте пришлось потом вытаскивать как можно больше травы и листьев, потому что буйная тёмная копна кудряшек Родригез будто была настоящим магнитом для них. Шура, к слову, всё порывался помочь и заменить Настю собой, но Джесс, к всеобщей неожиданности, проявила больше женской солидарности и тяги к компании бывшей союзницы. На последнем задании между ними прослеживалась отлаженная работа, несмотря на дразнящие попытки Джесс Настю задеть и то и дело вывести из душевного равновесия. Из чего проистекало такое отношение, у каждого были свои теории, но все сходились на том, что Родригез не нравилось прикованное всеобщее мужское внимание к Твердынской. Завидует, так заключили, потом сменили догадку на то, что Джесс вообще с женщинами плохо сходилась, видя в них по всем фронтам потенциальных соперниц. Итог же оказался до смешного прост и прозаичен: нравилось ей так с Твердынской общаться, и сама Твердынская ей тоже нравилась, но проявить как-то иначе дружескую симпатию Джессика не могла (и не умела, даже если ей того хотелось). — Хэй, белоручка, поди сюда. — Настя же старалась оставаться к Джессике нейтрально настроенной и осаждала ту, когда находила это нужным. В негрубой, спокойной форме, считая, что человек, который спас тебе жизнь (и которому ты прикрывала спину) уже был к тебе больше расположен, чем враг или незнакомец. Джесс загребла её буквально к себе, заключив шею в локтевой захват, и склонила ближе к своему лицу — глаза у Родригез мерцали бесовщинкой и горели демоническими искорками. — У вас с блонди какая-то неразбериха в отношениях творится, как я вижу, и это портит и вам двоим отдых, и на нас отражается тоже. От вас негативом переть начинается, когда ты его дичишься. — Джессика прямо уставилась в её лицо, и Настя смущённо запыхтела, спрятав взгляд в коленях. Разговор этот имел место быть после того, как она под благородным предлогом вывернулась и свалила от Вадима, поймавшего её одну возле воды, любующуюся мечтательно видом. — Расставь для себя приоритеты, chika. Моментом нужно уметь наслаждаться, а не портить его. Твоего рыжего здесь нет, а блонди ходит сохнет по тебе ещё с той операции. Да, он припизднутый слегка, но для нашей рабочей среды это ещё не самый страшный вариант. — Джессика резко повернула голову и выразительно посмотрела на Вадима, после чего вновь повернула её обратно. — Пользуйся, пока можешь. Он с тобой, кажется, даже мягчает слегка. Да и никогда не знаешь, когда помрёшь. Так что просто расслабься и не метайся. — Заметив, что Твердынская окончательно зарделась и погрузилась в себя, Родригез покинула её и отправилась к Шуре. Почему-то, когда Джесс озвучила её чувства и чувства Вадима вслух, отвертеться от них стало совсем невозможно. Как и продолжать делать вид, что этого нет, тоже. Он был настоящим балагуром. Неуправляемым, диким, опасным. И Настя прекрасно понимала, что его интерес мог быть лишь краткой вспышкой, которая после взрыва и получения желаемого затухнет. Другой вопрос, что было у неё к нему? Она понимала, что не умела так, как этого хотел он — на один раз, забыв на следующий день, что случилось. Если она привязывалась, то в долгосрочной перспективе. В то же время ей хотелось этого. Бездумно поддаться порыву, позволить себе что-то запретное, но кажущееся в моменте правильным. Сорвать лепестки розы и насладиться ею, пока она не увяла. Они — наемники, в их природе пытаться брать от жизни все. Настя пока делала это неуверенно и робко, словно первые шаги ребенка, но направление было уже задано и выбрано. Не потому, что она хотела быть, как все они и влиться в этот безумный бурный поток, жаждущий жизни, вовсе нет. А потому что Вадим ей нравился. Он высок и дьявольски красив. Он плохой, но так хорошо всё обставляет. Это только начало, но я уже вижу конец, И у меня только одно условие… Возле костра они отогревают озябшие конечности, поедают первые порции приготовленного в мангале мяса и много болтают. О повседневной жизни, о новых необычных заданиях, о боссах, которые их успели чем-то взбесить и чем они успели им насолить в ответ. Потом вокруг костра воцаряется комфортная тишина, нарушаемая лишь треском сгорающих веток да шмыганьем носов. Каждый сидит к кому-то жмётся: Джесс, устроив влажную голову поверх плеча Шурика, залипает сонно на огонь, Вадим шутливо задевает коленом колено Насти, а потом полноценно прижимается бедром к бедру. Плечо поглаживают неторопливо его пальцы, и под мягким весёлым прищуром Твердынская ощущает, что испуганное стаккато становится быстро возбуждённым. Изнутри будто кишки начинают выкручивать, когда с другой стороны в похожей манере прижимается Олег, разморенный после купания и выпитого пива. Противостояние Джессики со сном было на лицо — она в буквальном смысле уже засыпала в руках Саши, как вдруг подхватила банку будвайзера, вскинув сначала её, а потом уже вскочив самостоятельно на ноги. — А ну, хватит спать и зажимать блондиночку, парни! Успеете ещё пообжиматься, а пока тащите гитару! Первым вспыхнул и встал, конечно, Олег — они с Вадимом наравне умели играть, однако гитара была его, поэтому за ней пошёл он. Настя заметила, что на ней было много зазубрин, внутри резонаторного отверстия и вовсе вырезаны чьи-то имена, словно напоминание о чём-то давнем, но очень важном для него. — Давай только не про вечное, пожалуйста. — Вадим сразу же вскинул брови и попытался перетянуть гитару себе. Олег остановил его одним взглядом, Настя — тычком локтя под рёбра. — А то лирикой ещё в машине успел утомить. — Про бухло петь тоже не будем, — отвертелся заранее Волков. — А про что тогда остается? Про любовь? — протянула скучающе Джессика. — Чем плохо про любовь? — Настя склонила вопросительно голову к плечу. — Действительно, чем плохи могут быть песни про любовь для той, кого клеят сразу два мужика? — Джесс пренебрежительно фыркнула. Они с Настей столкнулись взглядами: насмешливым и смущённым. Твердынская от её слов отмахнулась, дернув уголком губ. — Значит, не про любовь тоже. Про что же тогда остается петь? — как можно более беззаботно поинтересовалась она. — Любовь, смерть, бухло… Нужно что-то среднее… — Вадим, закинув удобнее руки за голову, звучно цыкнул. — Мне лично ничего в голову больше не приходит, — вставил Шура. — Потому что ты свою башку химикатами промыл. — Джесс ощутимо взъерошила его синие волосы и захохотала. — Ладно, давайте хоть про что. Глотку подрать охота. Ваше благородие, госпожа разлука, Мне с тобою холодно, вот какая штука. Письмецо в конверте погоди, не рви Не везет мне в смерти, повезет в любви. Зазвучавшие знакомые слова старого романса с лукавым прищуром Вадима заставили Настю вспыхнуть, потом тихо рассмеяться. Джесс заныла, что это опять что-то, блять, на их дурацком русском языке, однако постаралась подхватить, когда слова начали повторяться. Она от Волкова не один раз её слышала на совместных операциях, и в итоге одинокое звучание запевшего Вадика стало разбавлять многоголосое пение со всех сторон. Олег подключился последним, кидая Насте похожий взгляд, как и Вадим, но только мягче. Одна она молчала, слушала их всех, пока Джесс её не дёрнула. — Эй, белоручка, ты петь умеешь, я знаю. Чего с нами не поёшь? — Я вас слушаю. — Она смущённо сморгнула. — И я просто не привыкла петь в компаниях. — Ой, пой с нами. — Джесс не поверила, что дело было в этом. — Я тоже слова не знаю, но пою же! Все замолкли и уставились на неё. Настя под давлением такого внимания чуть ли не осела. — Окажи нам честь, ласточка, а то нехорошо, что ты в стороне остаёшься. С выражением лица «Вадик, твою мать» Настя вздохнула и тихо подхватила пение следом. Её голос заметно звучал чище, мягче и выше, чем у остальных. Джесс даже потом тихо пошутила, что, будь она мужиком и не будь за Твердынской такой очереди, она бы за ней приударила. Ваше благородие, госпожа удача, Для кого ты добрая, а кому иначе. Девять граммов в сердце постой, не зови Не везет мне в смерти, повезет в любви. Ваше благородие, госпожа чужбина, Жарко обнимала ты, да только не любила. В шелковые сети постой, не лови Не везет мне в смерти, повезет в любви Ваше благородие, госпожа победа, Значит, моя песенка до конца не спета. Перестаньте, черти, клясться на крови Не везет мне в смерти повезет в любви. Под конец они начали легонько покачиваться. Дух особой сплочённости пронзил воздух, навевая ностальгические воспоминания о посиделках с родителями и дедом. Её мама любила петь эту песню. Отсюда она знала слова. И, несмотря на абсурдность того, что люди, вечно не доверяющие никому и стремящиеся расчистить свой путь от лишнего, нашли временную отраду друг в друге, спорить с этим никто из них не решался. Когда последний куплет оказался пропет, они начали сворачиваться. Джесс, раззадоренная после воды и такой романтичной песни, потащила Шуру первым в дом. Олег, убрав остатки еды в контейнеры на следующий день и просто прибрав бардак за ними, думал, что Настя пойдёт с ним, но она решила посидеть ещё. Как ни странно, спать ей ещё не хотелось, и Волков, скрепя сердце, решил не мешать. Главное, чтобы она о своём выборе потом не пожалела. Они остались с Вадимом одни. Костёр уже к тому моменту практически догорел. — Хэй, Твердынская. — От рычащего шёпота на ухо у неё побежали мурашки по коже. От жадного, бродящего по её открытым бёдрам взгляда всё внутри напряглось, между ног стало знакомо влажно и горячо, и Настя, едва выдерживая его взгляд, ощутила жар, переползший на её лицо. Он касается её горящей щеки ладонью. Скользит бережно, оглаживает. Она смотрит на него блестящими глазами, и в темноте те словно подсвечиваются синим светом. Вадим шумно глотает, звук отдается волнительно в ушах. Забавно, он, который делал все, чтобы привлечь её внимание, получив его, не знал до конца, как им распорядиться. Но раз они оба этого хотят, какой смысл стесняться и опровергать элементарные, заметные всем вокруг вещи? Земля возле костра теплая, он путает пальцы в её светлых распущенных волосах. Целует нетерпеливо, но бережно в шею, прижимаясь любовно меж разведенных бедер, двигаясь неспешно, смакуя каждый момент близости. Она под ним вьется, извивается с тихим, мягко оседающим на щеке стоном, а потом обнимает за голову — Вадиму жест нежности непривычен и приятен, и он невольно срывается на бессвязные глупости, которые по неведомой ему причине хотелось говорить только ей одной. Он девчонку заметил ещё на последней операции, и надеялся, что опыт его предательства многому её научит. Что она вырастет и станет осторожнее, не подставляясь с душой нараспашку первому встречному. Только потом он сделал для себя любопытное открытие, что рассмотрел в ней не наивность, а интерес — Твердынская не открывалась всем и каждому, её всего-навсего потянуло к нему. И это произошло само собой. Толчок. Еще один. Она жмурится, обнимает его ногами и старается оставаться тихой, в то время как он делает все для того, чтобы она звучала громче. Вокруг стрекочут сверчки, деревья и трава поют под давлением ветра, тьма укутывает, как учтивый заговорщик. Вадим пробегается пальцами по её губам, и ладонь обжигает новый тихий выдох со стоном. Сосредоточение жара концентрируется между ними, горячий гулкий волнительный перестук сердца слышен под рёбрами. Его грубость невольно разбивается о её нежность, и Вадим действует осторожнее, не желая причинять боль. Только жгучее явственное наслаждение, за следами которого он с утра будет с довольным щелчком зубов наблюдать. Он прижимает её крепко к себе, обвив одной рукой за талию. Прикрывает горячим огромным телом со спины, устроив подбородок на макушке, словно защищает. Настя поворачивается к нему назад, чтобы оставить лёгкий поцелуй поверх губ — просто так, перед сном, чтобы лучше спалось. Разомлевшая, с покрасневшими губами и розовыми щеками — Вадим от одного робкого прикосновения чувствует, что хочет ещё. И целует её снова, жадно, порывисто, заталкивая язык меж мягких губ в небольшой, открывающийся в тихом стоне рот. Проходится кончиком по зубам, сплетает язык с её языком, сталкивается пыхтящим носом с её таким же, со смехом фыркая. Настя закидывает на него ножку, прижимается ближе, и он загребает её в руки. От толчка языка в её рот и пробегающейся по телу обжигающей пульсации член вновь напрягается, между ними устанавливается трение. Она льнет к нему, прогибается с дрожью в спине, и каждый стон Вадимом проглатывается, когда он вжимается твёрдым стояком в её влажное бельё. Если они и думали, что после одного раза у них отрежет, то этого не случилось. После второго раза и заставляющего вытянуться по струнке нового оргазма они засыпают лицом к лицу, в обнимку, и Вадим безотчетно (нежно даже) целует её напоследок в лоб, прежде чем прижимается к нему щекой. Утром она находит его в воде первым. Потирает активно шею, понимая, что замазать засосы будет нечем (сумку с косметикой она забыла, захватив только щетку, дезодорант и гель для душа в спешке), встаёт на помосте и наблюдает с лёгкой улыбкой и склоненной головой к плечу. Вадим стоит по пояс в воде, в этот раз в рубашке — белая намокшая ткань липнет к бронзовой коже, сквозь неё топорщатся напрягшиеся соски, чёткие рельефы проступают и манят к себе, прося прикоснуться. Не успевает она открыть рот, он тянет её за руку на себя. Настя падает в воду быстрее, чем успевает закрыть глаза — она бьёт в лицо наотмашь сильным плеском, сарафан мгновенно промокает и теперь не возникнет вопросов, почему его сменят. — Дурак! — Она отплевывается и смеётся, разводя намокшие волосы, как штору, в разные стороны. Вадим ни капли не раскаивается, улыбается во весь рот и её лицо сковывает в своих ладонях, поднимая голову вверх. — А тебе так даже больше идёт. — Он искренен в своём комплименте и в своём поцелуе. Авророво-розовый рассвет прорывается сквозь ветви к воде, теряясь в ней, и вокруг до странного становится тихо. Кроме них двоих в четыре часа никто так и не проснулся. Оно и понятно, нормальные люди стараются отдыхать в положенный им выходной, а не подскакивать ни свет ни заря. Он прижал её к мостику, подхватив под бедра и оставив наполовину в воде. Она обняла его за шею, трепетно сминая губы в поцелуе. Вадим не со всеми любил целоваться, и все предыдущие разы «на одну ночь» утром заставляли его избегать излишних нежностей и дополнительных ласк. Но наблюдать за эмоциями на её лице, целовать её было самым сладким, что ему только доводилось делать за последнее время. С наступлением дня это желание не пропало. Он ловил её возле деревьев, прижимал к грубой коре и вновь целовал. Она смеялась, шутливо пыталась вывернуться, а потом целовала его сама в ответ. Видимо, в чём-то он ошибся. Видимо, не тот это был случай, когда полученное помогало порыву угаснуть. Коснувшись один раз, он словно пристрастился к ней. Как же тогда они будут расставаться, если даже сейчас оторваться от её губ приравнивалось к миссии невыполнимо? Но это всё равно должно остаться только между ними двоими. Так будет легче. Никто не должен знать о том, что здесь произошло. Половину второго дня они ленно восседают кто на раскладных стульях, кто на расстеленных полотенцах. Выглянуло по-летнему припекающее и жаркое белое солнце, и Джессика впервые за всю поездку выразила своё удовольствие от неё. Обсыхающая после воды, она отбивалась от приставаний Шуры, который то и дело норовил лечь рядом с ней или «натереть кремом от солнца» её спину. Настя в воде проводила больше времени, чем они все. Вадим из-под сени деревьев с примоста наблюдал за ней с ленивой улыбкой и ласковым внимательным прищуром — они с Олегом часа два назад начали рыбачить, клевало херово. Однако сам процесс рыбалки расслаблял и позволял порелаксировать в одиночестве. Практически как йога, только в более мужском понимании. Волков какое-то время сидел с ним, потом тоже полез к ней купаться — уже совсем скоро девчонку водрузили на плечи, и Олег молебно просил, чтобы она перестала хватать его за голову. Не уронит ведь, чего так цепляться, а вот утонуть вполне себе может. Вадим приглушённо с них смеялся. Неловкая утренняя встреча в коридоре дома уже и забылась, когда Волков с некой досадой смотрел на оставшиеся на шее Твердынской следы, а она пыталась их скрыть волосами. Не маленькие же уже, стеснение и стыд у них давно были неуместны. И пытаться вызвать его в другом, как минимум, было недостойно. Хотя ревнующий Волков, это презабавное зрелище. Когда она прощается с ним, она встаёт на носочки и целует поверх губ легко, поверхностно, почти по-детски. В Вадиме это прикосновение разжигает желание прижать к себе сильнее и сразу же его углубить. Но под пристальным взглядом Олега, от которого их отделяла только её соломенная шляпа, Вадим сдержался, мазнув лишь коротко, но горячо по её губам в ощутимом поцелуе.