I can be your new addiction

***

Она не ревновала. Правда. Может, только совсем чуть-чуть?.. Да и было бы к кому ревновать! К кодеру из отдела основного обслуживания, на которую он даже глазом не глянул в самый первый день сбора соискателей! И всё же… Всё же, всё же. Настя хорошо её понимала. Она с самого первого дня знакомства с Сергеем смотрела на него так же. С одной поправкой на то, что со временем начала разделять с ним ещё и общие политические интересы, цели, работу (пускай и в качестве главного помощника), тайную нелицеприятную правду их общей мстительской деятельности. И внимание, в котором она купалась раньше одна. С появлением отдела кодеров это внимание стало разделяться на них и в меньшей степени на неё. Но и самой Насте некогда было об этом задумываться, она ждала весточки от Олега, когда тот вернётся обратно в Петербург, следила, чтобы за Сергеем не оставалось лишних хвостов и просто была занята основной работой: планированием расписания на день, проверкой выплат, обсуждением последних новостей, связанных с Vmeste и фигурой Сергея, как таковой, ну и… Пыталась сбить со следа Грома, что кончилось буквальной попыткой его прибить брошенной точно в голову бутылкой. На её радость, удар получился не смертельным, его просто вырубило, но Настя на волне адреналина тогда готова была метить на совершенно иной результат. Но она долго (правда, очень долго) не задумывалась над этим зудящим, переполняющим её изнутри чувством (буквально распирающим её, заставляющим раздуваться, краснеть и чувствовать себя вулканом, который при любой сейсмической активности даст взрыв), когда Сергей заходил с отделом общаться непосредственно лично. Разве что в последние несколько раз, до громкого скандала, когда он сделал громкое заявление, кем является на самом деле, она наконец взглянула своему внутреннему «зверю» в лицо. Настя хорошо помнила, как её вновь начало переполнять чем-то ей незнакомым, когда босс общался с Надей и Адамом возле аппарата с газировкой и прочими снеками. Он откровенно с ними обоими кокетничал, любезничал, буквально весь аж светился, и Настя наблюдала за этим так напряжённо, что в один момент ручка, вставленная в пружину её планшета с ежедневным расписанием, треснула от давления сжимающихся пальцев. Господи. Быть того не могло, что она его ревновала. Эта мысль была настолько же абсурдной, насколько и глупой. Он ведь не был её в общепринятом значении, он был её боссом. Её начальником. Человеком, которым она восхищалась и которому хотела помочь изменить страну. И он не мог безраздельно принадлежать лишь ей одной! Однако даже эти вразумительные мысли не помогли избавиться от злорадного удовлетворения, когда Надя и остальная команда кодеров была поймана с поличным. Они сразу всем отделом решили после последнего заявления про Гражданина свалить, и Настя их встретила с ледяным спокойствием человека, оставшегося на судне, с которого бежали крысы. Как говорится, капитан и его ближайшие верные подчинённые идут на дно вместе с кораблём. И она, в отличие от этих ребят, являлась таковым. Они сбежали, а она осталась. Они испугались, а она — нет. Она смогла разобраться потом с наплывом звонков журналистов и приструнить эту же компашку, сообщив им, что их последние выплаты поступят вовремя, потому что Сергей честный начальник и не такой уж ужасный человек, как они успели уже все себе надумать. Настя и сама не заметила, как её эти мысли приободряли, и она ими упивалась. А потом ей стало резко стыдно, когда она сама себя поймала на этом. Это было ведь… Нехорошо! «Господи, это всё влияние Сергея…» — подумала тогда она испуганно, прижимая к себе планшет так, словно он мог унять быстрое компрометирующее биение сердца. Последним добивающим её «безгрешность» событием стал момент, когда Сергей ещё и сам это заметил. Обнаружение случилось во время обсуждения распада их лучшего отдела, на специалистов которых он имел большие планы. И потратил колоссальные деньги. По реакции ли Насти он это определил или при перемывании костей конкретным личностям, но когда дело дошло до Нади, она фыркнула, перестала перебирать документы и сделалась более суровой, чем до этого была. — О Боже, Твердынская, ты что… Ревнуешь меня к Наде? — Для Сергея это была такая дикая и неожиданная новость, что было непонятно, кто из них двоих сильнее ей смутился: он или сама Настя. — Вам показалось. — Она постаралась отмахнуться. — Нет-нет-нет-нет, — движением по типу «оставь свои бумажки» он заставил её прекратить перебирать документы и поднять на себя взгляд, — я видел твою реакцию, когда я про неё заговорил. И когда я к ребятам заходил, ты никогда не заходила вместе со мной… — Да, потому что они всецело упивались вашим присутствием и я там была не нужна. — Настя неожиданно начала чеканить слова и понизила голос. — И, говорю ещё раз, вам показалось. Но Разумовский не унимался. Он светился ярче красна солнышка, и его свет буквально слепил ей глаза. А настойчивая широкая лукавая лисья улыбка заставляла жалеть, что она не умела нацеплять так же умело маску нечитаемости на лицо, как это делал Олег. У него это выходило временами просто отлично. — Господи, да ты и правда ревнуешь! Нашла к кому, я тебя умоляю, но… — Его тон сделался сладким, из-за него внутри груди стало горячо, на лице — тоже, и захотелось почему-то спрятаться под стол, — сама мысль, что ты можешь ревновать и ревновать меня… Приятна. Сергей загадочно на неё посмотрел с провоцирующей ухмылкой, и Настя буквально не выдержала. Взорвалась. — Это я вас защищала от нападков СМИ и разгоняла под дверями офиса осаду из журналистов, я потом упрекала в неверности эту же команду ребят, с которыми вы так возились, когда они начали называть грязными ваши деньги и поливать грязью вас, как человека! — Боже, ну и её и прорвало на откровения. Сергей её слушал молча и буквально хлопал изумлённо глазами. Прерывать словесный поток сейчас было опасно. — Это я первая оказалась к вам ближе, как помощник, и вы мой босс, Сергей, мой! А не чей-то ещё. Настя так вошла в кураж, что в один момент перестала фильтровать то, что она говорит. После этого Твердынская застыла, как вкопанная, мелкая дрожь смущения охватила её тело, а лицо стало таким пунцовым, что, казалось, дунь на неё Сергей, она свалится к чёрту в обморок. Однако Разумовский не стал ни смеяться, ни порицать. Он растянул губы в широкой белозубой улыбке (по-детски очаровывающей), схватил её лицо своими ладонями и во всеуслышанье заявил: — Твердынская, ты такая милая. Сказано это было с искренним неподдельным восторгом. И пускай она не знала, но было внутренним облегчением это признание услышать. Потому что он нередко ревновал её тоже. К инвесторам на вечерах, к отделу кадров, которые готовы были шеи посворачивать, лишь бы подольше поглядеть ей вслед. К охранникам, да даже к Олегу! За что Сергею было вдвойне стыдно, поскольку друг детства не давал ему для этого поводов, кроме…долгих непонятных взглядов, которыми он Твердынскую иногда награждал. Однако ревность, как говорят, сестра любви, подобно тому как дьявол — брат ангелов… И с этим афоризмом было трудно поспорить.