Катарсис

Погода к обеду совсем испортилась, небо над Нью-Хейвеном затянуло грозовыми тучами, то и дело разрывало вспышками молний, пугая вспархивающих с карнизов птиц. Дино сидел в центральной библиотеке, народу во время пары почти не было, и он позволил себе немного отвлечься. Кофе в картонном стаканчике уже давно остыл, в библиотеке стояла идеальная тишина, будто весь мир, здесь и сейчас, замер — выйди на улицу и сможешь пройтись между застывшими каплями дождя, дотрагиваясь до этих эфемерных шариков воды подушечками пальцев. Ему давно не было так спокойно и хорошо. Порой оставаться наедине с самим с собой — это подарок. Особенно тогда, когда всю последнюю неделю твоё личное пространство начиналось с Люцифера и им же заканчивалось. Дино не был ханжой в белом плаще. И, наверное, это было глупо — вести себя так. Отгораживаться, сверлить друг друга злыми взглядами, наращивать напряжение, которое вскоре можно было бы резать хлебным ножом. Но что ещё ему оставалось делать, если всё давным-давно пошло не по плану? Если одна единственная ночь, не предполагающая ничего серьезного, перевернула с ног на голову всю привычную жизнь, распланированную едва ли не на десять, а то и больше, лет вперёд? Это было нормально. Людям свойственно до последнего держаться за то, что так упрямо утекает сквозь пальцы, и бояться сделать шаг вперёд, потому что неизвестность всегда пугающая и тёмная. Кто знает, подхватят тебя с той стороны или дадут окончательно провалиться вниз, в самое адское пекло, выбраться из которого ты уже не сможешь? Рядом раздался скрип металлических ножек стула и Дино повернул голову, не видя, но уже зная, чью наглую физиономию увидит через пару секунд. — Разве ты не должен быть на паре? — устало спросил он, подпирая щеку ладонью и опуская взгляд на выцветшие, пахнущие старостью страницы книги. Люцифер развернул стул другой стороной, поправил пиджак и уселся, складывая руки на спинке. — А ты? Дино поднял на него взгляд, буквы всё равно не складывались в слова, а просто протекали мимо. Как всегда одно и то же — наглая усмешка, идеально сидящий костюм, аккуратно уложенные волосы, будто тот каждый день вставал с мыслью, что в любой момент приедет фотограф из Форбс и попросит его стать лицом месяца. Самодовольным, наглым, заносчивым и… Уставшим. Дино пожал плечом: — У нашей группы окно. — Считай, что у меня тоже, — Люцифер спокойно кивнул, протянул руку и дёрнул книгу от Дино за корешок к себе, небрежно крутанул, прочитал пару слов, пролистнул до форзаца. — Ску-ка. — Скажи мне правду, Люцифер, — Дино шумно выдохнул и аккуратно потянул книгу назад. — Тебя воспитывали бедуины? Этой книге больше пятисот лет, второй экземпляр есть едва ли в библиотеке Конгресса, а ты обращаешься с ней так, будто это прошлогодний выпуск Плэйбоя. — Няни, гувернантки, дворецкий… — он сделал задумчивое лицо и усмехнулся. — Нет, бедуинов не было. Хотя было бы забавно. Личное фрик-шоу на заднем дворе. Дино странно посмотрел на него, и Люцифер поддёрнул бровь в немом вопросе. Дино отрицательно мотнул головой и пригладил ладонью потертую обложку книги. Ему стало даже как-то жаль его. Люцифер в момент из заносчивого сукина сына показался просто мальчишкой, от которого всю жизнь откупались деньгами, когда всё, что ему нужно было — это всего лишь крупица родительского тепла. Так и бывает в жизни. Не мы делаем нас теми, кто мы есть, это делают люди и обстоятельства. Если самую преданную собаку каждый день бить палкой по загривку — рано или поздно она вцепится в руку. Если считать, что воспитание — это такие же товарно-денежные отношения, рано или поздно ребёнок начнёт считать, что всё в этом мире продается и покупается, что чувства — это для бедных, а привязанность и искренность — всего лишь слабость. Люцифер вдруг хмыкнул и проницательно посмотрел на Дино, постукивая костяшками пальцев по спинке в каком-то незатейливом ритме. — Не нужно жалеть меня, Дино. Я не тот, кто нуждается в жалости. У меня есть всё. И я не променял бы это ни на что другое, чего бы ты там себе не напридумывал. — Я не… — вскинулся Дино, но Люцифер прервал его жестом: — У тебя на лице всё написано, ангел, твои мысли настолько громкие, что их услышал бы даже Фрэнк Борман, справляя нужду в Аполлоне-8 за пределами орбиты. — Не веди себя, как мудак. — Не строй из себя святого, — Люцифер поднялся, одной рукой подхватывая стул и задвигая тот назад. Он упёрся ладонями в гладкую поверхность, склоняясь, и закончил уже тише: — Рано или поздно зацепишься нимбом о притолок. Он выпрямился, всё также кривя губы в усмешке, но Дино видел, что явно задел того за живое. Люцифер салютнул от виска и развернулся. Шаги раздавались в тишине библиотеки, как в склепе. Какой-то парень зло посмотрел на него и шикнул. Люцифер вдруг остановился, тяжело уложил ладонь ему на плечо и угрожающе низко припечатал. — Ещё раз шикнешь, — он крепче сжал пальцы на плече опешившего парнишки, так явно выгнувшегося от давления цепкой хватки на ключицу. — Кадык вырву. Доступно? — Д-да, — кое-как выдавил тот. И Люцифер отпустил его, отряхивая руки с такой неприязнью, будто только что дотронулся до чего-то невозможно омерзительного. Дино качнул головой и снова уставился в книгу, открывая ту на нужной странице. Какими бы сильными мы не казались снаружи — у каждого своя ахиллесова пята. И каждый по-своему старается укрыть её, эту самую мягкую изнанку, от чужаков. Спрятать, закопать так, чтобы не нашёл ни один корнет затонувшей Атлантиды. Чтобы ничто и никогда не сумело ранить настолько, что подняться окажется невыносимо сложно.

***

— Мы нашли какие-то шаблоны отчёта у прошлого первого курса, ну и в пятницу пойдём по магазинам, потому что мой гардероб выглядит так, будто я собралась на Ибицу, а не курировать выставку, — Вики хохотнула и откусила от куска пиццы, складывая тот пополам. — Да и Лилу не помешало бы развеяться. Она посмотрела на Дино, сидящего на полу напротив и что-то черкающего красным маркером на разбросанных между ними листах. Его волосы были небрежно собраны в хвост, из которого выбивалась пара прядей и спадала на сосредоточенное лицо. — Как она? — спросил он, не поднимая взгляда и рассматривая писанину и графики. — Нормально, — Вики пожала плечом и потянулась к банке с фантой. — По крайней мере, теперь ты не… — она едва не прыснула от смеха. — Прости, милый, такое даже я вслух не произнесу, но это было очень красноречиво. Что-то между сукиным сыном, подонком и каким-то еврейским наречием, смысл которого я так и не поняла. Дино поднял на неё взгляд и слабо улыбнулся. — Я рад, что она приходит в себя. Это было не самым лёгким решением в наших жизнях. — А ты? — А что я? — он вновь сосредоточился на бумагах и Вики поняла, что сейчас он совершенно точно не настроен говорить об этом. — Я в порядке. Она кивнула и откинулась назад, распластываясь на полу и укладывая руку на живот. Было спокойно. Ей казалось, что она может пролежать в его комнате вот так вот, объевшись пиццы и напившись вредной газировки, ещё целую вечность. Как ребёнок, построивший шалаш из простыней и подушек под отцовским столом. — Как ваш проект с Люцифером? До сих пор не могу поверить, что ты так ничего и не сделал с этим. Этот сукин сын плюёт в общую кастрюлю, а ему всё и всегда сходит с рук. Ненавижу таких, как он. Зазнавшиеся папочкины мудаки, — зло выдала она. — Он не виноват в том, что он такой, — кинул Дино, так и не оторвавшись от критериев составления пособия. — Разбираться с этим себе дороже. Иногда терпение и смирение — лучший путь. — Да-да-да, — Вики приподнялась на локтях и посмотрела на него. — Когда-нибудь эта твоя философия протестантизма встанет тебе боком, когда нужно будет вгрызаться за своё место под солнцем, а ты уступишь место какой-нибудь двуличной красотке, которая потом же сама и втопчет тебя в землю, Дино. Нельзя быть таким добрым и всепрощающим, ты ж не Папа, мать его, Римский. — Папа Римский не имеет никакого отношения к протестантизму. — Зануда. Он улыбнулся, заправляя тонкий маркер за ухо, и подтянул к себе ногу, согнутую в колене. Работа совершенно не шла и за прошедшую неделю они с Люцифером успели разве что четыре раза пособачиться и выбрать тему для проекта. Геральд был прав, когда говорил, что их тандем сильный и должен дать определенные результаты. Но он не учёл одного — личные отношения порой сильнее знаний и тогда работа запрашивает в два раза больше усилий. — Знаешь, что не даёт мне покоя? — вдруг начала Вики и снова села, проницательно разглядывая лицо Дино. — Что? — Дино нахмурился. Такие разговоры никогда не предвещали ничего хорошего, особенно тогда, когда на этой мордашке застывало такое сосредоточенное выражение, так отличное от привычной веселой расслабленности. — Обещай, что будешь со мной честен. Дино промолчал, медленно поднимаясь с пола. Вики проследила за ним взглядом снизу вверх и он шумно выдохнул, поправляя завернувшуюся футболку. Рано или поздно это должно было случиться. — Обещаю, — наконец, сказал он, посмотрел на Вики и отошёл к окну, двумя пальцами раздвигая жалюзи и рассматривая умывшийся после дневного дождя двор кампуса. — Тогда, на вечеринке. Люцифер сказал, что тоже был в Афинах. Вы оба смылись, а потом ты вывалил на меня всё это… Всю эту ситуацию с Лилу. Ты сказал, что это была не женщина. Я не стала спрашивать, потому что это не моё дело, — она махнула рукой. — Сейчас это, конечно, тоже не моё дело… Но я недавно говорила с ним. И он бросил одну фразу. — Говорила? — Да. Да, я была зла и… Тогда я не поняла о чём он, но сейчас думаю, смотрю на всё это с другой стороны и… Дино, — она посмотрела на него со смесью непонятных эмоций, и Дино посмотрел на неё в ответ, уже зная, как прозвучит вопрос, который забьет последний гвоздь в крышке его гроба. — Это ведь был он? В Греции. Дино промолчал, на лице привычно проступили желваки. Он взрослый человек, отвечающий за свои поступки, самостоятельно принимающий решения. Но почему тогда так невыносимо поднять взгляд и посмотреть Вики в глаза, будто он был всего лишь ребёнком, разбившим дорогущую вазу в антикварной лавке? Вики ничего не ответила. Просто поднялась с пола, сделала несколько шагов навстречу и крепко обняла Дино, утыкаясь носом в сильную грудь. Она тяжело выдохнула, скрепляя руки в замок за его спиной, и Дино обнял её в ответ, умастив подбородок на светлой макушке. За окном почти погас прошедший день и сумерки медленно укрывали улицы Нью-Хейвена своей вечерней прохладой. — Спасибо. — Ты не должен проходить через это один. Дино понятия не имел, через что проходил, и проходил ли вообще. Что именно должно было ударить в голову озарившим осознанием? Бисексуальность, разрыв шаблона идеального сына или то, что Люцифер — не просто человек, с которым он провёл ночь, а тот, от кого внутри всё неправильно переворачивалось, сколько бы он ни убеждал себя в обратном; тот, без чьих сообщений, уже набивших оскомину, одолевала скука и мысли о том, чем сейчас занят дьявол его распущенной души; тот, кого просто хотелось. До одурения, до покалывания в кончиках пальцев, до… Люцифер — это зараза. Это та червоточина, что, раз попав в кровь, цеплялась за каждую клетку, за каждую нейронную связь и разрасталась внутри, как опухоль. Вопрос был лишь в том, какой она будет — злокачественной или же нет, убьёт ли она на самом исходе или позволит жить в своём милосердии. Дино хотелось жить. Дино до ужаса хотелось жить.

***

День тёк медленно, как патока. Бессонная ночь в совсем идиотских мыслях давала о себе знать жуткой сонливостью. На паре Мисселины Дино несколько раз проваливался в кроличью нору, встрепывался, как воронёнок, и снова пытался вслушаться в чужие слова, звучавшие в голове белым шумом. Дино вдруг понял, что расстаться с Лилу было не тяжело, не тяжело было и признать свою тягу к мужчинам, тлевшую внутри столько лет на коротком поводке и в строгом ошейнике, не тяжело было слушать Люцифера, смотреть на него, наблюдать за тем, как он игрался, с каким задором кружил вокруг. Тяжело было осознать, что то, что для кого-то было всего лишь игрой — для него стало чем-то большим. Окрепло, пустило свои корни и на повторе крутило в голове каждую мелочь, каждое прикосновение, поцелуй горячих губ, изгиб сильного тела и тепло, как разноцветные картинки в калейдоскопе. Красный — это Люцифер. Это красота, война, эмоции, жгучая агрессия и сексуальность. Синий — это он сам. Вечность, постоянство, духовное начало и верность. Но любой ребёнок знает, что если смешать красный и синий — получится фиолетовый. Фиолетовый — цвет безумия. Цвет противоположностей, которых тянет друг к другу, как магнитной нейтронной звездой. — Пойдём, — Люцифер вдруг громко захлопнул очередную книгу, в которой откровенно задрался подчеркивать нужные строки и ссылки на авторов. Век информационных технологий наступил давным-давно, в интернете можно было найти буквально всё: от камасутры до почки крокодила на просторах даркнета, а один из передовых вузов страны не мог оцифровать пару жалких книженций, чтобы студенты не перепечатывали эти манускрипты буква за буквой по несколько недель. Они разбирались с литературой уже порядка полутора часа, стрелка давно перевалила за восемь вечера и теперь медленно и неотвратимо близилась к девяти. Ровно через час восемнадцать закрывалась библиотека, а они опять почти не сдвинулись с мёртвой точки. — Куда? — Дино опомнился от глухого хлопка и отодрал голову от руки, поднимая откровенно-уставший взгляд на Люцифера. — Если мы сейчас не сделаем перерыв — я кого-нибудь убью или ты просто уснёшь в этом гребаном пятитомнике, — красноречиво выдал Люцифер и выжидающе посмотрел на Дино. — Идёшь? Дино кивнул и поднялся с места, аккуратно закрывая книгу и отодвигая ту от себя. Люцифер был прав, им нужен был перерыв, потому что всё это становилось бессмысленным. Мозг совершенно не соображал, хотелось глотнуть воздуха или хотя бы кофе, пусть и из автомата у закрытого в такой час кафетерия. — И всё-таки. Куда мы? — спросил Дино, когда они уже вышли из здания библиотеки и прошли несколько метров от него к перекрестку. На улице было прохладно, и он невольно поежился, пряча ладони в карманах тёмно-синей джинсовки. Кампус оставался за плечами, впереди переулками и узкими улицами ложился лишь город, горящий яркими огнями, но при этом не выглядящий таким шумным и неспокойным даже поздним вечером. В отличие от того же Нью-Йорка, где жизнь кипела тысячью оттенков ежесекундно. — Терпи. Они прошли ещё полквартала, потом Люцифер завёл его в какой-то закуток, проскользнул в приоткрытую дверь светлой, маленькой парадной, в которой на посту дремал скрюченный старичок-консьерж в тёмно-зеленой форме. Они прошли мимо площадки с лифтом к железной двери, поднялись по лестнице на десятый этаж и только тогда, когда Люцифер толкнул крышку тяжёлого люка, Дино наконец всё понял. Город раскидывался с высоты десятого этажа красивой панорамой. Совсем близко торчал средневековой крепостью кампус Йеля, возвышалась библиотека, дальше, в паре кварталов, виднелась главная площадь. Нью-Хейвен разостлался под ногами как написанная маслом картина, подмигивал им включающимся и выключающимся светом маленьких окон, светофорами перекрестков, далёким лесом шоссе на выезде, затянутым едва заметным в сумерках полупрозрачным туманом. После Нью-Йорка и его небоскрёбов такая высота должна была бы показаться смехотворной, но она была… Прекрасной. Будто ты всего лишь сторонний наблюдатель, вовсе не отсюда, не причастен к этой земной жизни, будто ты герой берлинского чёрно-белого неба. — Иногда прихожу сюда, когда нужно проветриться, — со странным спокойствием сказал Люцифер и подошёл к карнизу, поднимая на него правую ногу. У Дино сердце пропустило удар, и он едва сдержал себя от того, чтобы не подойти и не дёрнуть Люцифера за рубашку назад, подальше от необъятной в своей красоте пропасти. Десятый этаж или сорок второй — исход всегда один. — Почти пятый год, с самого первого курса. Дино сделал несколько шагов вперёд и замер за его спиной. Люцифер обернулся, привычно хмыкнул и опустился, свешивая ноги вниз. Он похлопал рядом с собой, больше не поворачивая лица. — Не бойся, ангел. Просто почувствуй это, — он шумно потянул носом воздух, наполняя каждую клеточку лёгких вечерней свежестью. Дино всё также молчал, охваченный каким-то странным ощущением пойманного момента. Он шагнул вперёд и сел рядом. Ноги погрузило в парящую невесомость, сердце как-то странно забухало в груди от осознания того, что вот оно — одно неправильное движение и тебя больше нет. В чувствах было совершенно то же — одно неправильное движение, один неправильно перерезанный провод и ты труп. Люцифер вдруг повернулся к нему, окинул своим цепким, проницательным взглядом, будто в душу, гад, пытался пролезть, и уложил руку на грудь Дино. Прислушался с беззлобной усмешкой, так напоминавшей ту, на вершине греческого мира. — Сердце заполошное, — сказал он, чувствуя как то горячо бьётся под ладонью. — Высоко. Люцифер хмыкнул и убрал руку, снова касаясь загрубевшей ладонью парапета. Там, где секундой назад была его рука, враз стало холодно. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, выбил одну и прикурил. Огонёк зажигалки мягко вспыхнул, на пару секунд освещая его лицо, и погас. Дино услышал знакомый запах сигарет и улыбнулся. Что-то в этом было. Что-то, напоминающее свободу. — Почему ты ушёл тогда? — вдруг спросил Люцифер. Так просто, будто пытался узнать дорогу до ближайшего супермаркета. Он крепко затянулся, закинул голову, выдыхая сигаретный дым сизыми кольцами, и облизнул горчившие губы. — Лучше спроси, почему я вообще пришёл, — как-то странно усмехнулся Дино, чувствуя, как на смену страху приходит лёгкое умиротворение. — И почему? — Я не знаю, — просто ответил он. — Не знаю, что мной двигало тогда. — Скука. Скука — серьезная проблема для моралиста, со скуки совершается по крайней мере половина всех грехов человечества. — Камю? — Бертран Рассел. Рано или поздно распланированная жизнь приедается. Сердцу хочется жить. Но холодный разум привычен к рациональному анализу и отвергает петиции за смертную тоску раз за разом, ставит в приоритет карьеру, учёбу, идеалы… Что там ещё тебя гложет? И тогда приходит алкоголь. Творец всех безумств. Когда скручены тормоза — наконец даёшь волю желаниям, — Люцифер повернул к нему голову, щуря глаза от едкого дыма. — Ты шёл, потому что хотел, Дино. А теперь снова упаковался по самые яйца в чужие ожидания и сидишь в своём бастионе, совершенно не желая признавать очевидного. — Ты меня не знаешь, Люцифер, — устало выдохнул Дино. — Ничего не знаешь о моей жизни. — Как и ты о моей. Но это не мешает тебе судить меня. Мы не такие разные, как ты думаешь, ангел. Ты и я. Просто я не пытаюсь втиснуться в доспехи не по размеру. Дино скрестил ноги, рассматривая пропасть под собой. Люди отсюда казались такими маленькими. Маленькими и не имеющими никакого смысла. — В тебе больше благородства, чем ты хочешь показать, — сказал он. — Во мне его ровно столько, сколько ты сам хочешь видеть, — Люцифер снова затянулся, зажимая сигарету большим и указательным пальцем. Выдохнул. — Не приписывай мне добродетель просто потому, что хочешь видеть хорошее во всех и каждом, даже если человек — откровенно говоря, то ещё дерьмо. Не нужно. Всего этого великомученического бреда. — Нельзя проникнуться чувствами всего лишь после одной ночи, — вдруг сказал Дино. — К совершенно незнакомому человеку. Не зная, увидишь ли ты когда-нибудь его вновь или нет. Люцифер посмотрел на него странным взглядом, щелчком пальцев отбросил окурок, сиротливо мелькнувший дотлевающим фильтром и погасшим почти в ту же секунду в коротком полёте. Достал ещё одну и снова прикурил. — Ты в это веришь или хочешь верить? — спросил он. — И ты правда думаешь, что я не знал тебя тогда, в Афинах? Не знал, кто ты? — он смешливо хмыкнул. — Святая наивность. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Дино, край парапета холодил пальцы, царапал подушечки шершавостью кирпичной кладки. — Ты же приехал туда от университета, идиот. По программе, которую спонсировал мой отец. Думаешь, я не просмотрел списки? — он вдруг хрипло рассмеялся, качая головой и выдыхая очередную струйку сизого дыма. — Вот это конспирация, мать его. Вот это… Я два месяца хотел пустить тебя на британский флаг, а ты думал, что ты кто? Греческая золушка, съебавшаяся в полдень? Дино не ответил, пытаясь осознать услышанное, сложить мозаику в один цельный витраж, преломляющий реальность настолько, что она с трудом ложилась под восприятие. Люцифер вдруг дёрнул его за грудки джинсовки к себе так, что Дино чуть не свалился вниз, цепляясь пальцами за чужую руку в накатившем страхе. Сердце колотилось, как бешеное, Люцифер придвинулся к нему, и Дино в беспамятстве потянулся к его губам, но тот дёрнул головой, уходя в сторону. — Ты трезв, — тихо и низко сказал он. — Ты знаешь правду. Ты свободен. Сигарета выпала из пальцев, ударилась о тонкий проржавевший карниз и канула в пустоту улицы. Люцифер медленно выдохнул дым в лицо Дино, и тот прикрыл глаза, отчего стук сердца в собственной груди буквально начал разрывать барабанные перепонки. — Так чего ты хочешь? — Поцелуй меня, — на грани слышимости прошептал Дино. — Пожалуйста. Люцифер хмыкнул, перехватил его за подбородок цепкими пальцами и втянул в поцелуй: медленный, почти невинный, лаская губами губы, с неприсущей ему аккуратностью толкаясь между ними языком. Вкус сигарет мешался с его, и Дино потерялся. Потерялся в нём окончательно. — Три с половиной месяца, страх умереть и вопрос ребром, — отрываясь, прошептал ему в губы Люцифер. Сфокусировал взгляд на глазах Дино. Пропасть, окруженная холодными водами океана. Зрачок расширился, глядишь, ещё немного и совсем поглотит радужку. — Столько тебе было нужно, ангел, чтобы понять себя. Он отклонился назад и встал с парапета, спрыгивая на саму крышу. Отряхнул брюки и сделал шаг по направлению к люку. А Дино сидел и не мог успокоить проклятое сердце, дрожь мелко пробирала до самого позвоночника, прохладный ветер назойливо лез под джинсовку и тонкую футболку. — Люцифер, — не своим голосом позвал он. Шаги затихли. Дино помолчал ещё немного. — Завтра в шесть? — Завтра в шесть, ангел, — прозвучало с привычной насмешливостью. Мелкая насыпь гравия прошелестела ещё с пять шагов, раздался тихий металлический отзвук лестницы, и всё затихло. Дино вдруг понял, что улыбался. Так просто, сидел на краю самой пропасти, в одном неловком движении от тихой вечности, и улыбался. Ремиссия — не конец. Но это надежда.