Верь. Борись. Люби.

      Солнечные деньки должны были когда-нибудь кончиться. А впрочем, хорошего дождя после такого аномального пекла даже не хватало, так что Баки с удовольствием отмалчивался на очередном собрании группы, наблюдая, как ровный газон за окнами аудитории наводняет всё выше и выше. Бурлящие потоки воды выходили за края ливнёвок, их не сдерживали сточные решётки, а вдалеке всё гремело. Баки невольно едва слышно посмеялся, когда молния-таки шарахнула совсем рядом, на парковке, так что хором завопила сигнализация. Его мысли теперь занимал бесценный ненаглядный байк, родимый зверюга, который дожидался хозяина в сухости и надёжности подземного паркинга.       Вместе с монотонным шумом дождя далеко за пределами его мысленного сада дзен суетливо переговаривались голоса: он не вдавался в подробности, но разобрал слова женщины, которая до этого, как и он, заговаривала редко и с большим усилием. Баки решил для себя, что на неё свалилось особенно крупное дерьмо, к какому и с лопатой не подступишься. Но вот дамочка несмело подала голос, шурша каким-то листком:       — После прошлой группы я много думала о том, что сказал Джон… о тех, кто подвергся пыткам, — всё-таки любопытство на миг завладело вниманием Баки, как и умника Джона, который разом подобрался, обменявшись с женщиной волнительным взглядом. — Можно я просто?.. Я нашла стихотворение моего любимого поэта, Томаса Дилана. Если вы не против… в общем, я зачитаю.       Она сильно нервничала: это выдавала и деревянность в руках, развернувших измученный листок бумаги, и то, как она механически надела очки:

«И безвластна смерть остаётся. И все мертвецы нагие Воссоединятся с живыми, И в закате луны под ветром Растворятся белые кости, Загорятся во тьме предрассветной У локтей и коленей звёзды, И всплывёт всё, что сожрано морем, И в безумие разум прорвётся, Сгинуть могут любовники, но не Любовь, И безвластна смерть остаётся. И безвластна смерть остаётся. Не умрут без сопротивления Эти, волнами унесённые, Эти, вздёрнутые на дыбу И привязанные к колесу, Пусть разорваны сухожилия — И расколота надвое вера, И зло, что исходит от Зверя, Стрелой сквозь них пронесётся, Но их не разбить в осколки, И безвластна смерть остаётся. И безвластна смерть остаётся. Пусть не слышно им крика чаек, И прибой к берегам не рвётся, И цветок не поднимет венчика Навстречу стуку дождей, Пусть безумны, мертвы как гвозди — Расцветёт букет их железный, Сквозь ковёр маргариток пробьётся, И пока существует солнце — Безвластна смерть остаётся».

      В аудитории стало так тихо, что шорох сложенного обратно листка на секунду заглушил ураган на улице. Баки уже без стеснения глазел на пару, которая, казалось, потеряла из виду всех, кроме друг друга. Умник и любительница Томаса Дилана встретились глазами снова, но в этот раз их соединило почти осязаемое тепло, пробежав мурашками и по всем остальным, не считая, разве что, сварливого старикана. Мягко нарушивший молчание Сэм пустился, как он умел, в заряженную оптимизмом похвальбу, ну а Баки позволил себе отойти обратно в тишину своего садика.       Дождь понемногу редел и успокаивался. Часы отмеряли время до конца терапии. Слова терялись в плеске воды, и из прочих обрывков Баки невзначай выудил монолог другого ветерана, ещё одного небритого молчуна, на вид испитого и в принципиально неглаженой рубашке:       — Вы давно бывали в цирке, м? О, в молодости я любил цирк! Эти послушные зверушки… А что такое дрессура, по-честному? Это та же промывка мозгов, насильное управление сознанием. Когда всю твою суть перекручивают, заставляют хищника плясать на задних лапах. Наплевать, что до этого он был на вершине пищевой цепочки! — он издал носом странный булькающий звук, будто хотел сплюнуть на пол прямо здесь, но сдержал себя. — Ненавижу дрессированных зверей. Они похожи на чучела, набитые тупой покорностью и всем тем дерьмом, которым их кормят циркачи. Иногда я себе напоминаю, что вообще-то они об этом и не задумываются. Но мы-люди во всех видим себя, так?       Некоторое время спустя голос Сэма грубо выдернул Баки в реальность:       — Что скажешь, Бак? У тебя есть история для нас?       И давно он заделался в сказочники, чтобы развлекать их историями? Ладно, ладно, Сэм всего лишь пытается включить его в терапию, подсобить со службой ветеранов. Пару секунд похлопав глазами, Баки несговорчиво помотал головой, так что Сэм благополучно отстал и продолжил о чём-то трепаться со своей кафедры. А до того, как опять зависнуть до конца группы, слух Баки вновь уловил еле слышную музыку из коридора. Вот и Стив с его вечно включёнными наушниками.       Краем уха слушая незнакомую песню*, Баки вдруг понял, что он больше не в своём воображаемом убежище: случайный на первый взгляд текст сдвинул что-то внутри — почему — неизвестно, — и сад камней зашевелился, покатился осыпью куда-то в пропасть. И чем дальше его нёс грохочущий каменный вал, тем острей врезались в разум воспоминания. В конце концов Баки пришлось оборвать Сэма на полуслове:       — Я кое-что вспомнил, — в этот раз не нужно было делать над собой усилий: слова сами полились изо рта, цепляясь друг за дружку, как в сонном бреду или под гипнозом, да и лицо у него сделалось таким же отмороженным. — У меня было задание. Устранить хозяина в его особняке. Я застал его в домашнем кинотеатре, он в одиночестве смотрел фильм. Когда всё кончилось, я оставил его сидеть на том же месте и вдруг залип, глядя на экран. Наверное, чёрно-белое кино как-то во мне отозвалось. В общем, я сам не понял, как уселся рядом в кресло, чтобы досмотреть последнюю сцену. Там играл Чарли Чаплин: забавно, но я ещё тогда его помнил. И там был его монолог. Не знаю, как долго он говорил, потому что я буквально вобрал его одним вдохом. А может, и не дышал совсем.       Баки увидел ту сцену как сейчас. Маленький старый кинотеатр. Луч тарахтящего проектора. Скачущие ниточки помех на белом полотне. Смешной коротышка с подстриженными усами за трибуной, как та, за которой стоит Сэм. И вот он заговаривает по-английски, а голос у него звучный, пронзительный, не как у смешного коротышки. Он говорит:       «К сожалению, я не могу стать императором. Это не моя профессия. Я не хочу властвовать и завоёвывать. Я хотел бы по возможности помочь всем: евреям, христианам, чёрным, белым. Все мы хотим помогать друг другу. Мы так устроены. Хотим жить счастьем других, не их страданиями. Мы не хотим ни ненавидеть, ни презирать.       Есть место для каждого. Земля богата и может накормить всех. Жизнь может быть свободной и прекрасной, но мы сбились с пути. Алчность отравила души людей, воздвигла барьеры ненависти, привела нас к страданиям и кровопролитию.       Мы набрали скорость, но замкнулись в себе. Машины дают изобилие, оставляя в нужде. Знания делают нас циничными, а мастерство жесткими. Мы много думаем и мало чувствуем. Нам нужны не машины, а человечность. Нам недостаёт мастерства, но ещё больше доброты. Без них в жизни властвует жестокость и подавляется воля.       Самолёты и радио сблизили нас. Сама природа этих изобретений взывает к доброте, к братству и сплочённости. Мой голос доходит в этот момент до миллионов отчаявшихся мужчин, женщин, детей всего мира. До жертв системы, подвергающей пыткам и заключающей в тюрьмы невинных.       Тем, кто слышит, я говорю: храните надежду! Наше сегодняшнее несчастье из-за алчности и горечи тех, кто не верит в прогресс человечества. Ненависть людей пройдёт, диктаторы умрут, власть, отнятая ими у народа, вернётся к нему. Свобода не погибнет, пока существует человечество».       Этот крохотный человечек стоит прямо перед Баки, вот как Сэм сейчас. В пустом кинотеатре, тет-а-тет. Он говорит ему прямо в глаза. Сам, мать его, Чарли Чаплин!       «Святой Лука писал: «Божий мир в человеке». Не в одном человеке или группе, во всех людях! В вас! У вас власть для создания машин! У вас власть для создания счастья! Вы способны дать этой жизни свободу и красоту, сделать её прекрасным приключением. От имени демократии возьмём эту власть. Объединяйтесь! Боритесь за новый мир, который предоставит всем работу, будущее для молодёжи, покой для стариков.       Давая такие обещания, свиньи взяли власть. Но они лгут! Они не держат своих обещаний. Диктаторы освобождают себя, но порабощают народы! Надо бороться, чтобы сбылись эти обещания!       За освобождение мира, за уничтожение национальных барьеров, за исчезновение алчности, ненависти и нетерпимости. Надо бороться за мирную жизнь, в которой счастье и прогресс поведут к счастью для всех!       Солдаты! От имени демократии объединимся!»       Тот Баки, который в ту минуту ещё не Баки, а Зимний Солдат, цепенеет с широко распахнутыми глазами и застывшим лицом под маской. Он стоит перед крохотным человечком, грозный, громадный, с головы до ног обвешанный амуницией суперсолдат. И рука Чаплина крепко держит его плечо, не боясь обжечься о красную звезду маленькой сильной ладонью. Он заглядывает ему в глаза, убийце, карающей руке «Гидры», с таким бесстрашием, что тот теряется. А слова, громкие, разящие, полосуют по живому сердцу под железной бронёй, которое всё это время молчало, но вот забилось:       «Солдаты! Не подчиняйтесь этим свиньям, презирающим, порабощающим вас, диктующим вам ваши действия, ваши мысли и чувства! Они дрессируют вас, держа на диете, готовя пушечное мясо. Не подчиняйтесь этим мракобесам с механическими мозгами и сердцами! Вы не машины, не скот — вы люди, несущие человечность в ваших сердцах! Вы не знаете ненависти! Только бессердечные ненавидят!       Солдаты, не воюйте за рабство, боритесь за свободу!»       Мощный толчок в плечо заставил его содрогнуться, как от падения во сне. Он обмяк в своём обшитом красным бархатом кресле. По левую руку через кресло сидел мертвец с переломанной пять минут назад шеей, по его перекошенному восковому лицу бежали полоски титров. Проектор докручивал последний отрезок бобины. Баки Барнс по-прежнему был Зимним Солдатом, но теперь всё драматическим образом изменилось.       — То что я услышал… не знаю, как сказать. Я был оглушён. Я сидел в полном шоке перед экраном и долго пытался уместить всё это в голове, осмыслить увиденное и содеянное. Тот шквал информации, эмоций, который обрушился на меня… Скажу только, что в тот момент от бунта меня отделял один шаг: я никогда не подходил так близко. Клянусь, я готов был покончить со всем, уйти от них! Я не хотел больше быть тупой машиной!       …И так ничего и не сделал. Ту версию Солдата стёрли, как десятки предыдущих и последующих. Теперь уже не выяснишь, чем для неё кончилась маленькая победоносная война против большой стозевой гадины. Очевидно, Солдат принял смерть стоически, на «электрическом стуле» с капой в зубах. А Баки остался, с ношей мучительных, драгоценных воспоминаний у дождливого окна аудитории, где в дверях застыл его друг Стив Роджерс.       Подумать только, какой судьбоносный случай, какая путеводная звезда привела его в тот кинотеатр, где шёл тот самый фильм! Какому высшему замыслу он пожертвовал часть себя, чтобы воскресить воспоминания о великом, поворотном дне, когда они так важны!       Баки посмотрел на двери, где Стив так и остался с одной ногой за порогом. Ему было жизненно важно, чтобы Стив прямо сейчас подтвердил его открытие, хотя бы взглядом.       Последний шанс.       И Стив поймал его взгляд. В глазах у него стояли слёзы, но не из жалости, нет: слёзы восторга, гордости, как если бы он с упоением воскликнул: «Это мой Баки!» Он так смотрел, что Баки без слов всё понял (это же был Стив): «Ты победил, чёрт возьми! Ты задушил многоглавую гадину! Слышишь? Ты победил! Ты смог! Ты это сделал!»       Он победил. С этой мыслью Баки вышел в пропахшую озоном умытую улицу, и с неба ему показалось солнце в просвете расступившихся облаков.