депрессия стабильно холодна, как монолит

потолок казался очень занимательным, чтобы рассматривать его в течение двух часов. догорала седьмая сигарета в пачке, к счастью, она была не последняя, и это радовало. вечер близился, скоро начнет понемногу темнеть, скоро домой придет артём. время опять тянулось трагически медленно, утекало сквозь пальцы в заторможенной версии. жажда выпить привычную чашку чая потянуло на кухню, вовремя обезнадежив. возможно, его заботливый друг вспомнит о нем и купит новую упаковку. скорее всего так и будет. он всегда помнил о нем, такой весь из себя милый, внимательный. это раздражало. но без чая всё-таки глеб не мог. дверца шкафа отворилась, упаковка таблеток уложилась в ладонях, несколько выдавилось в раковину, резким движением рук переместились в рот. открылась вода, глоток. холодные капли облепили всю поверхность лица. стало каким-то образом лучше. если бы еще от этих поганых лекарств становилось лучше. тошнота и бессонница это не совсем то, что хотелось бы получить взамен. благо он все еще может трахаться с артёмом. ну, или давать ему себя трахать. хотя порой кажется, что шатохин слишком много сжирает этих таблеток, кодеин никогда не ведет за собой хорошие последствия. тупой уебок. прокручивается колёсико зажигалки, огонь захватывает собой кончик свежескрученного бланта. затяжка, одна, вторая. дым немного обжигает горло и уползает глубоко в недры чернейших легких. голова запрокидывается назад, светлые волосы свисают вниз. конечности становятся тяжелыми. трудно что-либо делать в принципе. плавные, медленные волны распространяются по всему телу. когда артём вернется? текст пишется по-разному, идея может прийти в любой момент. иногда их чересчур много, иногда ничтожно мало. вдохновение довольно часто приходило, когда глеб был обкурен, как сейчас. слова выявлялись на бумаге, голова чуть ли не падала вниз к листу. сколько времени прошло? — бляять, чай же закончился, — выдохнул глеб, — сука, когда он придёт уже? на улице уже темнело, фонари зажигались, холодало. он отправился на поиски своего любимого свитера, который на самом деле принадлежит артёму, но про это они оба уже забыли. почему он валяется возле батареи на кухне — было не понятно. он натянул его поверх своей легкой футболки и вышел на балкон. на табуретке лежали две новые пачки красного винстона. откуда они здесь? кто их здесь оставил? эти вопросы не волновали голубина, он просто вскрыл одну из них и закурил, облокотившись на подоконник. эти бабушки хоть где-нибудь ещё сидят, кроме этой лавки у подъезда? по-моему они уходят только ночью. четыре пожилые женщины сидели напротив старой девятиэтажки и в очередной раз что-то бурно обсуждали. в этот раз глебу стало интересно о чем речь. он сел на подоконник, положив голову на стекло, и старался прислушаться: одна женщина кричала что-то про водоснабжение, следом сразу же другая восклицала о цене кошачьего корма. у них хоть иногда совпадают темы? это безнадежно. мне больше заняться нечем. когда артём уже вернется? но сидеть на подоконнике было приятно. задувал холодный ветер, развеивая улетающий дым вперемешку с пеплом. в горле пересохло, а на улице становилось чересчур морозно. третья сигарета упала по ту сторону окна, но в этот раз осталась не замечена. скривившись, он пошел обратно в комнату и лег на кровать. глаза закрылись сами собой, сон одолевал, усталость отягощала. "почему его ещё нет? уже давно потемнели улицы. следует позвонить, ведь ты знаешь, что он может сделать и где оказаться." телефон вероятнее всего отключен, нет смысла. спустя некоторое время беспокойство побеждает, ещё и накатывает с новой силой, до того, что руки пробивает мелкой дрожью. цифры отображаются на маленьком экране избитого старого домашнего телефона, который уже должны были отключить за неуплату, но звонок идет. пара гудков. телефон абонента выключен или находится вне зоны... я так и думал. и как этот пидор думает я должен его искать если что. сука... почему так всегда. голова запрокидывается назад, взгляд устремляется в потолок. пауза, продолжающаяся минуту. — а знаешь, в пизду тебя, шатохин, — грубый голос раздается по комнате и уползает в коридор, — уебан хуев. эти слова подействовали как успокоительное лучше атаракса, и сон погрузил в себя. *** резкий звук звонка в дверь распластался по всей квартире. глаза плавно распахнулись. на часах 6:07, какого хуя? кто там? встав с кровати, направляясь к двери, до глеба доходит, что это его долгожданный, скорее всего объебанный дружок. грубо и резко распахнув входную дверь, он не слабо заехал артёму по плечу. так тебе и надо. что это за хуйня? почему у него шесть глаз? таблетки так долго не действуют. или это он так объебан? — ну давай, что скажешь? уебанская улыбка осветила помещение при слабом свете ламп в подъезде. корпус будто бы упал вперед под каким-то грузом. да, видимо пакеты были слегка тяжелыми. — я люблю тебя, — неразборчиво себе под нос сказал шатохин. — че? — я твой чай купил. — где? — в магазине, бля, ты тупой? — ты тупой. где чай? он наклонился к одному из пакетов, поставив его на грязный пол подъезда. голова соприкоснулась со стеной вместе с сопутствующим громким звуком удара. боже. он поднял голову, держа в одной руке коробку с чаем и в другой второй пакет. — зайти мне можно? — нога чешется тебя выпнуть нахуй отсюда, — грубо сказал глеб, резко выхватив чай из рук артёма и направившись на кухню, оставляя дверь открытой. — спасибочки-хуибочки, — хихикнул тот и, возвысив рукой теперь уже грязный полубелый пакет, зашел в дом. чайник закипал, артём сидел, развалившись на крошечной кухонной табуретке, смотрел куда-то в район задницы и ног заваривающего чай глеба. веки были слегка опущены, расслабленны, лицо выглядело очень усталым. — и почему ты пришёл только сейчас? — решил все-таки поинтересоваться глеб. шатохин сидел молча, реакции не было никакой, он даже не колыхнулся. — ты живой, блять? — а-а, да все нормально, — выдавил из себя артём. — где ты был? — повторил еще раз глеб. — на работе. — его удивил этот вопрос. — так долго? ты немного раньше приходишь обычно, — он залил свежий пакетик любимого чёрного чая с кусочками ягод кипятком. — подменил там кое-кого. — схуяли такой добрый? — мне заплатили. — ну ясно тогда, — он берет большую чашку в руки и удаляется в спальню.