депрессия стабильно холодна, как монолит

в жизни бывает полный пиздец, артём привык к нему за двадцать два года. работать кассиром в круглосуточном супермаркете, трахать несовершеннолетнего парня, которого бросил собственный батя, а мать загнулась вроде бы от передоза афобазола или прозака — шатохин не пьёт эту парашу, они вызывают привыкание, но не лечат. артёму всю жизнь было наплевать на чужое мнение, жизнь и чувства. он читал и писал то, что считал родным и понятным для себя. со смыслом или без — нет никакой разницы. но в последнее время всё как-то чересчур плохо: жить в двухкомнатной квартире на маленькую зарплату; писать никому не нужные текста, хотя в уфе он был довольно популярным уличным исполнителем, но его понесло в северную столицу, и вот результат — он стоит, объебаный противокашлевым препаратом и смотрит-смотрит-смотрит на глеба. а тот на него. — ну давай, что скажешь? — он вопрошает и щурится, в подъезде лампочки светят на отъебись. — я люблю тебя, — артём лыбится и наклоняется вперёд из-за тяжести пакетов. — че? — я твой чай купил, — вместо ответа. — где? «в пизде», — хочется нагрубить, потому что артём блядски устал на работе, но он говорит : — в магазине, бля, ты тупой? — ты тупой, — грубит голубин. — где чай? артём хрипло смеётся, наклонившись к одному из пакетов, он удачно ебнулся головой об бетонную стену. башка заболела с новой силой. — а зайти мне можно? — нога чешется тебя выпнуть нахуй отсюда, — глеб рявкнул ему в лицо, резко выхватив чай из рук и направившись на кухню, оставляя дверь открытой. — спасибочки-хуибочки, — шатохин хохочет и возвышает пакет с продуктами высоко над собой, как статуя свободы факел в нью-йорке. кухня показалась артёму такой родной, уютной и приятной, хотя его всего-то день не было дома. глеб заваривал чай, и шатохин пялился на его тощую задницу, скрытую его же свитером. шатохин кивает головой вспоминая трек какого-то ноунейма, падает ею на стол и вздыхает. голова болит ужасно. глаза слезятся, то ли гноем, то ли обычными слезами. артём смахивает слизь и затыкает уши. теперь в них какой-то звон, заглушающий все слова и звуки вокруг. — ты живой, блять? — сквозь вату сознания и звона. — а-а-а, да, все нормально, — выжимает из себя шатохин и кривится. — где ты был? — на работе. — так долго? ты немного раньше приходишь обычно. артём смотрит и скептически поднимает бровь. немного? ну на часов десять раньше точно. шатохин тупо отвечает на вопросы со стороны глеба, пока он не решает уйти в спальню, взяв с собой чашку с чаем. артём шлёт ему воздушный поцелуй и снимает куртку с шарфом, в которых сидел полчаса на жаркой душной кухне. он проходит в ванную и подставляет голову под ледяную воду. холодно. говорят, что холод отрезвляет. и шатохин включает ещё более ледяную проточную воду, хватая ее губами, чтобы охладить гортань. звон пропадает, точно также как и слизь в глазах вместе с болью в голове. артём ополаскивает волосы и накидывает мятую футболку, висевшую на змеевике. он аккуратно ступает по длинному коридору, облокачиваясь на дверной косяк и не нарушая тишину. артём никогда не пытался начать разговор первым, особенно если это не касалось текстов. глеб выглядит точно так же измученно, как и шатохин. они оба принадлежат друг другу, как внешне, так и внутренне. артём отдаёт себя без остатка, дарит свою любовь ему, но глеб лишь иногда отвечает на неё. и это больно. грустно и неприятно до глубины души. артём утыкается носом в грудь глеба и вдыхает запах тела любовника. он готов разрыдаться от этой хуевой и такой детской беспомощности. обнимает глеба и прижимается ещё ближе. артём целует его, мягко, совсем невинно, скользя языком по обветренным губам и дыша сигаретным дымом. — пойдем спать, — хрипя сказал шатохин и потянул глеба за собой в кровать. он снова целует его в губы. скользит ладонями под свитер и футболку, рывком поднимая их вверх. артём целует его впалую грудь, языком проводит вниз от сосков до тазовых косточек, снимает мягкие чёрные боксеры, ярко контрастирующие с бледной кожей глеба. — давай не сегодня. голубин отворачивает голову. — что случилось? — артём садится на тазовые кости глеба и пытается разглядеть лицо парня под собой в темноте утра. — ничего. — нет, пиздишь. — просто мы ебемся все время. — ебемся? — да, — глеб хмыкает и пытается перевернуться, но шатохин держит его за горло. — по-твоему я тебя ебу? я ебу тебя, да?! артём зло рычит и скидывает с себя футболку, резко хватая глеба за волосы и перекидывая его на живот. — лежи и заткнись. раздвинь ноги. сильнее. глеб не слушается и сжимает бедра. артём усмехается. — раздвинь. блять. ноги. глеб затравленно оглядывается через плечо, послушно разводит колени и замирает так, чувствуя, как от напряжения начинает дрожать спина и всё тело. — лежи тихо, — шепчет артём, наклоняясь над ним, и глеб ощущает его горячее дыхание на своих бёдрах. — не шевелись. холодные мозолистые пальцы вминаются в его голые ягодицы, раздвигают их до предела, и глеб выгибается в спине, вставая на руки и откидывая голову так, что волосы щекочут лопатки, от первого — жесткого и мокрого — прикосновения. «язык», — ошарашенно понимает он, утыкаясь лицом в подушку. артём вылизывает его всего — неторопливо, медленно, влажно и глубоко. комната вокруг плывёт и раскачивается, а постыдное и такое приятное удовольствие, накрывает мягкими волнами. глеб мажет губами по ткани подушки, пытаясь ухватить воздуха, так нужного ему сейчас, стонет сквозь плотно-сжатые зубы. — бля-я-а-ать… боже… и глеб осознаёт, что дышит уже совсем неприлично и шумно, что подмахивает бедрами движению языка и головы артёма, что слишком непристойно извивается, елозя всем телом по мягкой, бархатистой обивке матраса. но артём отстраняется, напоследок укусив ягодицу глеба. больно упирается кулаками в его поясницу, вдавливая в кровать, и входит. мягко, плавно, одним глубоким толчком. артём хватается за кисти глеба и шепчет: — люблю. люблю тебя. боже, если бы ты знал, как я… люблю тебя… глеб… он мягко двигает бедрами в неторопливом темпе, целуя плечи и волосы на затылке. делает ещё три толчка и кончает. — запомни, глеб: я не ебу. я люблю тебя.